Верни мне мой 2008-й

      Друзья детства — это как приятное послевкусие от карамельной конфеты. Как полная ностальгии мелодия, забывшаяся порою в таком прегрустном миноре. Это лето, велосипед, два человека на нём и литр уже горячего от солнца лимонада. Это воспоминание о неком-пренеком друге; и Вас лихо отбрасывает назад — в прошлое — в мягкий ветер, качающий скрипучие качели с облезлой синей краской. Или это жаркий конец мая, когда румяный юный Вы в белой рубашке с короткими рукавами теребите в потных ладошках билеты к последнему устному экзамену. А может, это сырой подъезд с примесью «подозрительных» запахов? Или это всё совсем не то? А что насчёт кривых граффити безумных подростков на стенах и пресловутых «имя» плюс «имя» на низких заборах?       Ах, как сладко наш не-мальчик замечтался…       Сенку его память не опять, а снова возвращает в летний двор с одинокой скамейкой. Если точнее, то на детскую площадку, где всё и произошло. «Всё», о котором рассказчик возможно, так и быть, если очень сильно попросите, Вам поведает.       И Сенку как сейчас помнит всех своих закадычных друзей со смешными прозвищами. Сколько бы лет ни прошло — кривая ухмылка, глухой смешок. Как всё-таки забавно — привычка называть себя «Сенку» до сих пор преследовала его. Погонялом, от которого он недолго-то и отбрыкивался, наградил пацана самый громкий отголосок прошлого. Этот самый «отголосок» всем из их шайки дал по псевдониму.       Ну опять-двадцать пять; наш взрослый рассказчик утирает лицо ладонями: в прошлое назойливая головная машина времени отбрасывает. Сенку остаётся только плечами повести — мозг без спроса все воспоминания воспроизведёт, ковырнув старый песок красной детской лопаточкой.       И вот, всё тот же конец мая. А если точнее, 27-е число.

***

      27.05.2008.       — Константин Ипполитович, ну давайте я пересдам!       Сенку окончательно впал в прошлое.       Ему снова десять и он снова шугливо оборачивается назад на звонкий детский голос за спиной. Спину греют пробивающиеся из окна лучи самого дружелюбного в его жизни солнца. Воздух мягок. Хочется дышать.       Вот только…       Сенку от высоты тона чужого голоса морщит лоб, насупив тонкие брови. Знаете тот самый бойкий мальчишеский тембр, которым хоть стихи по радио зачитывай? Почерк Левитана — разве что маленького! На такой ещё тихие дети вроде самого Сенку, закатив мудрые глазки, говорят: «Мёртвого из-под земли достанет».       Сенку же иной, взрослый, что сейчас явно не щуплый безголосый мальчишка, сидит в кресле за перевёрнутой вверх ногами книгой, припоминая детали человека, сделавшего его детство. Естественно, не без закатывания глаз.       Зато уголки губ то и дело предательски дёргались вверх. А порой и слёзы от смеха на глазах наворачивались. Ох уж этот (маты, маты, но по-доброму, маты) Ген…       …надий Утречкин, который на целый — ёлки-палки, вы только подумайте! — год, чем очень хвастался, старше Сенку, имел самое лёгкое для понимания погоняло-тупо-сокращение, потому что всего-навсего «Ген». С него-то вся эта свистопляска с прозвищами и пошла. Виновник ностальгического торжества, вечный активист на школьных мероприятиях, Геннадий, он же просто Ген, он же «Умный мальчик, но такой лентяй!», был, пожалуй, самой известной маленькой личностью в их школе. Он был знакомым многим, если не всем, шустрым мальчиком, работающим на фонд любви, разносящим валентинки на четырнадцатое февраля по классам, словно шебутная уменьшенная копия почтальона Печкина — только изначально с велосипедом. Он был вечным ведущим в чёрной бабочке на школьных концертах и первым зазывалой «сгонять в магаз за колой» после уроков. Его даже старшеклассницы знали и любили! Ну, самые типичные, однако тоже дорогие юной душе: в коротких юбках-карандаш, с всегда перекрашенными реснитчатыми глазами — их Сенку всегда считал «блин, тётеньками», потому и старался особо не пересекаться. А он в принципе на всех старшеклассников неоднозначно репу чесал — они были всё равно другими, не как его друзья: из портала во взрослый мир, но более крутыми, заземлёнными. Именно к-р-у-т-ы-м-и. Не как его старик, с оптимизмом залёгший в гараже под косой колымагой. Или классрук, сто лет ему жизни — с таким-то имечком, с таким-то лихим начёсом на голове. Старшеклассники были его проводниками в поезде, мчащемся в столь неизведанное будущее. Во как закрутил! И почти все пацаны их возраста (тут Сенку выделится) завидовали Гену, потому что красотки из одиннадцатого «Б» беспощадно трепали мальчишку за круглые щёки, если тот попадал в их поле зрения. А однажды он вообще всем на зло вернулся со следом от красной помады на щеке. Рюсуй, который на самом деле Руслан Моряков, чуть не сдох от такого номера, навернувшись со стула с задранными кверху ногами.       В общем, называйте Генку как хотите, а для Сенку он всегда будет «Геном». Как и себя он до сих пор нарекает Сенку. А «Ген» Утречкин, обращаясь к забывающемуся прошлому, потому что слишком часто мельтешил на глазах у всех, кто существовал в тот далёкий 2008-й. И всем было легче крикнуть ему в коридоре: «Ген, а сгоняй-ка мне за пирожком! Сдачу себе оставь!» или поймать за шкирку, как котёнка, пришугнуть пальцем и прошептать: «Ген, а, Ген, а твой класс случаем не первее нашего контрольную писал? Не поможешь параллели?», о, а как насчёт заговорщицкого «Ге-е-ен, а правда, что у Руслана старший брат в одиннадцатом учится?..» от восьмиклассницы? Тогда-то и вернулся хитрожопый Ген в родной «А» класс со смачным красным поцелуем на щеке. Улыбался так, что самодовольная улыбка на глаза лезла. Просто всем назло; себе гордость подорожником залепил, чтобы было.       — Ну Константин Ипполитович, я же только на дополнительные вопросы не ответил! — всё ныл и ныл Ген, бегая где-то на уровне плеч их классного руководителя.       Ах, да. Сенку чуть не забыл. Вскоре Ген и вовсе перестал откликаться на «Геннадия», а их староста имел привычку ко всем обращаться по полному имени. Спасибо не по ФИО, от этого-то всего можно было ожидать.       …А как вообще того сурового старосту звали?.. Ладно. Хотя бы какое погоняло у него было? «Кинро»?       Ладно. Просто «ладно».       Потом Генка и на «Генку», а то и на «Гену»(!) стал как-то придурковато хмурить брови. Уму непостижимо — всего ж одна буква в конце имени! Так они и потеряли навсегда их верного бойца пятого «А», Утречкина Геннадия. Но зато появился такой родной нынешнему Сенку Ген. Ура-ура, злое, так сказать, альтер-эго начинающего майнкрафтера восставало из пепла.       — Говорил мне ваш будущий нвп-шник, Станислав: «Не бери малышей под крыло!» — нахмурил свои удивительно светлые брови Константин. — Я создан, чтобы старшаков к ЕГЭ готовить, а не с вами нянькаться! Утречкин, будь человеком. «Три» — это «удовлетворительно»!       — Но не для моей мамы!.. Константин Иппол…       — Утречкин. Последнее предупреждение, — Полекрылов Костик важно поправил на шее узорчатый аляповатый галстук. (Мужина любил, Сенку помнит, маленькие, но броские аксессуары). Подождал с минуту, сощурил взгляд вредных глаз. — Всё? Приятных каникул, Геннадий.       — Приятных каникул не будет. У меня тройка за год.       — Опять ты начал?!       — Дайте ему пересдать, пожалуйста, а то не отстанет! — расхохотался вдруг Сенку.       Мужчина, одетый, словно адвокат Дьявола, но с выбивающимся модным галстуком, и пацан в просторной крестьянской рубашке посмотрели на Сенку, как на бездомного щенка у прилавка с рыбой.       — Соткин, а я не понял…       — Сенку, не лезь, я сам!       — Но он так до бесконечности может, Константин Ипполитович, — Соткин Арсений установил с классруком зрительный контакт. — Ну, правда…       Ох. Сенку сейчас припоминает, что он был единственным, кто мог противостоять строгому острому взгляду этих чёрных глаз напротив. Константин, которого в своих кругах принято называть «Костик», потому что…       Кхм. Простите-простите. Сенку заржал с разблокированного воспоминания.       …       Как ни вспомнит, так орёт, как дебил. А ведь важный дядя сейчас!       Короче. Плевать пока на Геннадия. Станислав, что ведёт старшим классам нвп, обж, возможно, ещё и чоп — да всё, что сокращается, как поняла детвора, называл ласково Константина Костиком, если никто не видел. А Ген, блин, вездесущ. Мимо него ни одна тихо-тихо разворачивавшаяся жвачка не прошла. Уже стоял, подобно попрошайке выставив раскрытые ладони. Станислав у Сенку и его друзей после таких интересных новостей стал ассоциироваться с Галей из «Ворониных». Ген о-очень хорошо пародировал серьёзного Стаса в амплуа Галины Ивановной, которая «Ко-о-остик!», то да сё. Друзья ухохотались, чуть не уписались с комика.       А затем вышла новость, от которой нервно слюну сглотнуть хотелось в горле. Гену немного послышалось. Станислав-пофигистичная-морда называл Константина не Костик, а «котик». «Котик»! Просто представьте себе!       Чё?! Котик!       Нет, блин, тигрёнок!       Мяу, Константин Ипполитович…       — Поставьте «четыре», клянусь, я буду работать в следующем году, как нег…       — Отставить сомнительные сравнительные обороты! Не дорос до вульгарщины! — Константин заметно сжал ручку чемоданчика крепче. Видимо, злился.       — Костик… Ой, коти… Ой, Константин Ипполитович!.. — попёр по встречной полосе Ген.       Лицо классрука тогда стоило видеть. Хоть двадцать, хоть тридцать лет пройдёт — Сенку всегда будет обалдевать с того случая в узком школьном коридоре. Все краски сошли с наглой Полекрыловской морды. Пальцы, сжимавшие его старый учительский чемоданчик, начали дрожать то ли от страха, то ли от внутреннего гнева. Как только Ген не сверкал пятками от такого зрелища?.. Бесстрашный чудик. Просто медленно отступил назад, выпрямившись затем, как по линеечке.       — «Четыре» за год и только попробуй на глаза попасться, Утречкин, — на низком полушёпоте выдал учитель. — Вон! Вон, двое! — то ли ткнул пальцем, то ли кинул зигу в никуда он, повысив тон голоса до злого рёва. Истерические высокие нотки аж проскользнули. Ф-у-у. Полный отвал мяу, Ипполитыч.       — А-а-а! — заорал Ген. — Гитлер Адольф!       — Мой фюррер! — поддержал Сенку.       Последняя капля?       — «Майн кампф»! — в конец забил последний гвоздь себе в гроб Ген, уже уносясь в беспечном смехе с другом под локоть в прекрасное далёко, в котором жестоким был только Константин, догоняющий малых со вздувшейся веной на высоком лбу.       Было весело. Особенно когда в Гена полетел чемодан Котика-Костика!

***

      Арсений Соткин. Отличник, папина гордость, выигравший, наверное, в сотне республиканских олимпиад, и это в его-то годы. А для друзей так называемый гений был просто, или не просто, Сенку. Сеней его окликали только поначалу. Было, честно, как-то до фени, как именно к нему обращаются. Зато Ген очень любил добавлять к чужим именам уменьшительно-ласкательные суффиксы. Для него — изнеженной души — Арсений с самой первой встречи был Сенькой. Они вдвоём через многое прошли: и трубы зимой языком по дурости лизали, потом Кирилл Душнилкин (а-а-а, так вот как звали старосту) из соседнего подъезда им горячую воду в ведре для куличиков младшего брата носил, и камни в окно так смешно, по-детски угловатой Катюхе-обезьянке кидали, ибо без неё вышибалы были ну просто ясельным лепетом!.. И Ипполитычу под задок кнопки подкладывали, но кое-кто, жесть какой толстопопый, оказался отнюдь не принцессой на горошине, отчего у детей пот градом полил. Задавит же своим авторитетом… Страшно и подумать, что начались остальные более весёлые приключения с простого звонка Гена дяде Борису на городской телефон. Ген с тарахтящим звуком выводил пальцем круги, набирая знакомые цифры на старом телефоне с пружиной, чтобы потом, задыхаясь, как собака от перевозбуждения, крикнуть бедному отцу Сенку в трубку: «Сеньку!.. Сеньку можно?! Здрасьте, Сеньку, пожалуйста! Это Ген, пятый «А», ой, уже почти шестой, между прочим!». А был Ген тогда вообще в четвёртом. «Вам кого, уважаемый?» — поддразнивал дядя Боря, уже шагая в комнату Сенку.       «Сень-ку, дядь Борь!».       А со временем мягкий знак в имени Соткина совсем съелся. Исчез, «прямо «А» упала, «Б» пропала, кто остался на трубе?» какой-то», как любил приговаривать Соткин, который знатный дед.       Да Ген просто в край обленился… Или просто забивал на всё, пока каждый божий день взбудораженно просил дружбана к телефону.       — А тебе идёт «Сенку», сынок, — раз эдак десятый за неделю шутил отец.       — Чего?       — Ты уж Генке передай, что забавно звучит, — мужчина широко улыбнулся. — У вас двоих какие-то буквы в имени отпадают. Забавная штука.       — Ладно, передам… — так и не поняв, какую историю начнёт, оставил своим пером первую кляксу на чистом листе дружбы уже Сенку.

***

      Иногда у команды уличных бичей, то есть, друзей Сенку-Сеньки, происходили «чисто пацанские сходки» в домике на дереве богатея Руслана. Когда были помладше, воображали там себя пиратами с бумажными треуголками на головах, стреляли прямо из квадратных окошек из рогаток в крапиву, зычно крича всякую несуразицу; а как-то раз даже достигли своего апогея, смастерив удочку с рублём, чтобы поймать на денежную наживу старшего брата Руслана Густобрового и Неповторимого. К слову, не вышло. Александр Моряков на шкетские проделки не ведётся. Айда Саня, айда сукин сын…       — Чё как, братва? У кого что нового? У кого штиль, у кого шторм? — энергичный Руслан мотал головой из стороны в сторону, обращаясь то к одному другу, то к другому. — Пацаны! Как же я рад видеть вас в моём штабе!       — Да-да, и мы рады, старина, — прохрустел чипсами Ген.       — Слышь… И мне дай.       — Ещё чего! Последнюю пачку со вкусом малосольных огурчиков урвал! — показал наисмачнейшую фигу в рожу всё тот же Утречкин.       — Эх, не друг ты мне, Генка.       — Зато я много школьных слухов знаю!       На этих словах падкий на дешёвые новости Руслан пододвинулся к сплетнику поближе. Сенку решил примеру товарища последовать. Привычный сценарий.       — Вы только не говорите Душнилкину, ладно?..       — Так слух про него? — осуждающе вскинул бровь Соткин. — А ты в курсе, что он с минуты на минуту в наш штаб придёт, ибо наш старый товарищ, и накроется твой горе-слушок медным тазом?       — Да хоть золотым, хоть титановым, — Ген нагло сощурил свои цвета мокрого асфальта глаза. — Всё равно наш сержант в отставке Кинро рано или поздно сам раскроется! Я просто пораньше расскажу… Ну, чтобы подогреть ваш личный интерес к его плоскому рассказу.       — Какого морского чёрта так сложно разговариваете? — недовольно встрял Рюсуй, который «Рюсуй» по крайней тупой причине, которую Сенку вам прямо сейчас поведает.       Вот прямо щас:       Дело в том, что училка изживших себя годков по изобразительному искусству имела порой смехотворные дефекты речи. И дальше, Соткин считает, можно и догадаться. Нет-нет, не подумайте, дети они приличные, ни в коем случае над творческой старушкой не смеялись!..       А вот над Рюсуем — ещё как «ДА». Ибо это старушечье «Рюсуй, Рюслан, кораблик по центру-та!» в мозг Гену въелся за годы учёбы глубже, чем запах табака въедался в рубашку Станислава с каждой пятиминуткой. Пороху в огонь подкидывал и сам Руслан, чисто из принципа выводя на холсте крайне абстрактные кораблики явно не по центру. (Моряков не относился к изо как к настоящему предмету. На нём он просто качался на стуле и передавал шуточные любовные записки случайным одноклассникам).       Вот и сказочке конец, а кто слушал, тот…       — Трындец! — завопил Рюсуй что есть мочи.       А ну-ка! Отмотайте назад, гады! Сенку явно только что профукал крайне интересный слух про Кирилла Душнилкина, без задоринки оправдывающего свою фамилию уже шестой год учёбы подряд.       — Чё? — выразил своё эмоциональное состояние двумя буквами Сенку.       — А очкарик влюбился в девочку из паралле-е-ели! — Ген, казалось, от счастья готов был сплясать в платье. — Ещё и не просто в девчонку, а в переехавшую из-за бугра иностранку!       — Ну и фиг с ним, — Соткин думал, там что-то поинтереснее. Не «влюблённость».       — Та как «фиг с ним»?! Это ж наш Кирюха, очкарик в жопе шарик, наш сельский пацанчик, ваще не городской! — Рюсуй рвал патлы на голове от вселенского афига. — Какая ещё ему иносранка?!       — Согласен, согласен. Кстати, а когда наш дружок Кинро придёт?..       — Когда заберёт младшего брата из садика, Ген, — вздохнул Сенку.       — Ясно, а Хром когда придёт?       — Я тебе что, секретарь, штрих?       — А может, я не тебя спрашивал, а Рюсуя!       — Братан… — развёл руками Моряков, — честное слово, даже мой Саня больше в теме, чем я!       — К слову о Саньке…       — Нет, Утречкин, он не даст нам порезаться в «Сегу».       — А…       — И в «Денди» тоже, — ответил, тихо давая Руслану «пять» за спиной, Соткин.       — А ты-то откуда знаешь?!       — Меня он готовил к олимпиаде по математике, Ген. Я знаю, что как раз-таки из-за Рюсуя и не дадут нам приставку.       — Э-э-э? — Утречкин сложил ладони в умоляющем жесте. — Поясните, молю!       — Да чё пояснять? — пришмыгнул носом Рюсуй. — Брату сказали за мной «присмотреть», а я всё равно через окно проскользнул на улицу, хотя был наказан. И разбил колени. И ещё свои новые штаны порвал на попе…       — Вау, ещё и в деталях! — открыл рот Ген, и Сенку, уже на волне, засунул ему туда палец.       Не упустил возможности. Не удержался. Показал способности.       (Минутная драка с перекатыванием на полу, пока Рюсуй вис, как старый пузатый телек, была профессионально опущена).       — …Короче, моего брата наказали за то, что наказанный я свалил. Тупо лишили приставки, — Рюсуй покосился на своих двух друзей с подозрением, — ну и всех нас, получается…       — Моряков, зуб даю, что ты сейчас наказан в квадрате!       — Ха-ха, выдёргивай зуб плоскогубцами, дурак! — Рюсуй сделал «дудочку». — Наказали только Санька, а я, типа, глупый малыш-пострадавший!       — Гу-гу-га-га, Рюсланчик.       — Фу-у-у! Да ну тебя, Ген! — пихнул в плечо друга Моряков.       Они дружно рассмеялись.       Через пять минут, важно отряхивая полы белой школьной рубашки, подоспел и Кинро. Он поднялся в импровизированный домик на дереве, который все они командно строили под руководством Сенку, поправил на лице большие квадратные очки в косой оправе, затем всем «коллегам» пеленгаторно кивнул и даже по-мужски, крепким рукопожатием, с каждым товарищем поздоровался.       — Категорически приветствую, — сважничал старый-добрый Кирилл Душнилкин. — Я что-то пропустил? — он оглядел своими зелёными глазами всех по очереди. — По моськам вашим вижу, что да. Явно.       — И мы тебя рады видеть, друг, — от уха до уха улыбнулся Утречкин.       — Вот ты мне точно не нравишься, — ткнул пальцем в мальчишку Кирилл.       Важная справка: во втором классе эти двое были лучшими друзьями. Сейчас отношения у пацанов чисто деловые, как любил говорить Руслан: Душнилкин даёт Геннадию списывать литературу, Геннадий, как торпеда, бегает Кириллу за самсой во время школьной перемены. Всё предельно честно.       — А я-то что-о-о?! — жалобно поднял руки вверх Ген.       — А то, что… ты зачем за нами подглядывал?!       — За «нами»? — интонация Рюсуя говорила сама за себя. — И что это значит, а, браток? Ты уже что-то успел натворить?       — Кинро и «натворить» — это параллельные, которые никогда не пересекаются, — цокнул языком Сенку, и Ген рядом хихикнул. — Это скорее «умышленно пошёл по наклонной; вполне очевидно вписал себя в мученики, но пока карандашом».       — Всё? Посмеялись и хватит?       — А правда, что ты уже начал читать «Войну и мир», чтобы в девятом классе не читать ради сочинения на двенадцать листов?       — Геннадий! Тебе-то какое дело?! — разгорелся Кинро. — Ага-а-а, уже в девятом списать у меня надумал? — и показал Гену аж две фиги в рожу.       — Да ладно тебе, друг. Вот ты ему синквейны в пятом классе да кратенькие пересказы легенд Древней Греции, а он тебе зато потом в английском руку помощи протянет.       — А ты, Арсений, своего товарища по несчастью не выгораживай.       — Да блин.       — Почему сразу, как приходит очкарик, наши разговоры скатываются в учёбу?       Рюсуй был прав. Действительно, чего это они. Скоро же первое июня. Кричать «Ура-а-а!» и рюкзак с тетрадками в небо выбрасывать!       — Я так понял, Хром сегодня досвидоснулся, — умозаключил Утречкин. — Он как в старшеклассницу влюбился, всё, не видно пацана!       — Ха-ха-ха, не драматизируй, вон Душнилкин после рождения брата же нас не бросил!       У Кинро аж холодок по загривку начал бегать.       — Это не я вас не бросил, а вы меня… — в доказательно своим словам мальчишка показал свежее пятно от «Агуши» на кипельно-белой рубашке. — Во! Мама только в марте купила мне на вырост, а Гришка взял и сегодня мне её зафаршмачил, когда я его с ложки кормил перед уроками. Таких звездюлей сказочных бы ему зарядил, но ему пока только четыре…       Рюсуй не выдержал и просто заржал с этой непутёвой мамы-утки. Настолько его смех всегда был заразителен, что позже все его друзья по полу катались, за животы держась, как после килограмма немытой черники с дачи Кирилловской бабушки. Их кривой-косой домик на дереве вскоре содрогался от общего звонкого смеха ребят.       Взрослый Сенку не может не вспоминать такие моменты без лёгкой мечтательной улыбки на лице.       — Ребя-я-я-ята-а-а! — послышалось где-то издалека.       А потом начал звучать протяжный крик пугающе ближе. И был слышен всё ближе, и ближе, и громче, и…       В лицо Рюсую прилетел чей-то мешковатый рюкзак. В линзу от очков Кинро отрикошетил вообще некий аметист, если верить словам умного Сенку. Квадратная линза Душнилкина, естественно, не сдержалась и комично треснула, затем окончательно выпав из толстой оправы. Ген так и остался сидеть с открытым ртом, пока Соткин ему его добродушно не захлопнул. Спасибо, вновь палец внутрь не просунул.       — Ха-ха-ха-ха! — рассмеялся Хром снизу. — Ле-е-е-ето! Пацаны, ле-е-е-е-е-ето-о-о-о-о-о!       Их общий друг (нет, что за сказочный маленький идиот?) кинул вверх тетради, блокноты, листы А4, и те застряли в кроне дерева, на котором и находился их «чисто пацанский штабчик». Рюсуй разразился удивительно громогласным хохотом. Сенку псевдозлобно скинул Хрому вниз рюкзак, пока Кинро топал ногой и всячески возмущался, какой же всё-таки его одноклассник «тупой дурак». Ему же мама вместе с рубашкой ещё и новые очки купила! Дескать, заранее — на июльский день рождения…       Ген замахнулся в приколиста Хрома аметистом. Как выяснилось, это просто был камень из журнала с камнями и минералами, что мальчишка так усердно коллекционировал, использовав аметист в качестве брелока для школьного рюкзака. Он даже порой выбирал себе случайную жертву и звонил на городской телефон абсолютно любому контакту, дабы с запалом и часами напролёт трещать в трубку, какой же, мамонька, офигенный камень ему попался! По крайней мере, делал так до тех пор, пока не попал к пытавшейся в «Streets of Rage» на «Сеге» Кохаку.       М-да. Пока даже такой умный Сенку носил старый СССР-ский брелок-Чебурашку из великой любви к нему, Хром предпочитал цеплять неким неведомым способом к своему мешку сраные камни и минералы. (А потом плакал крокодильими слезами, если спёрли).       — Идиот! Сегодня и завтра май! — крикнули вниз все четверо, продолжая хохотать.       Хром тогда очень широко улыбался, помнит Сенку.

***

      Друзья детства, с которыми Сенку провёл самую свою красочную часть жизни — единственный для него путь к путешествию во времени. Но как жаль, что даже май уже будто не такой тёплый, как раньше.