Верни мне мой 2008-й

      — Ура-а-а-а! Каникулы-ы-ы-ы! — всё гремело под окном у Сенку в двенадцатом часу ночи, пока он с важным видом листал третий том детской энциклопедии «Отчего и почему?».       Для справки: знал он абсолютно все факты из всех частей наизусть, потому что ясельный лепет, хоть ночью разбуди и спроси: «Сколько зубов у улитки?», в состоянии разжёванной безвкусной жвачки «Турбо» скажет: «Около 25 тысяч зубов. Расположены не в ряд, а скорее в виде тёрки» и так далее и тому подобное. И кстати о жвачке, раз уж начали. А какого фига у неё вкус только первые несколько минут держится?       Ну и ладно. Зато вкладыши — 25 тысяч из 25-и. Однажды, правда, кольцо попалось в жвачке, и Сенку, долго не думая, отдал Гену. Зачем — не понятно. Зато Генка, плечами пожав, в пенал положил и ускакал. Ясно, будет его китайская жена.       О, мажорик Рюсуй в честь лета салют запустил.       О, ещё и «Сен-ку… И-дё-шь гу-лять?». Это где он такой салют отко…       О, ничё себе, Хром из дома напротив начал активно фонарём Сенку намигивать, что гулять обязательно пойдёт. Три мига — да, точно. Два — нет, но я поломаюсь. Один — наказал папка, вероятно. Встретимся через три дня, если не больше.       — Сынок, ты видел, чего твой Брежнев учудил?! — ракетой влетел отец маленького рассказчика, восклицая. — Я такой финт впервые вижу! «Сенку, идёшь гулять?» — сказал, о как! — и выставил указательный палец вверх.       Лицо старика умело быть интригующим. Порой знакомый многой детворе «дядя Боря» строил такие моськи, что казалось, он действительно бывал на «Байконуре», действительно чуть ли не лично покупал Белке и Стрелке «Педигри» и совсем не в анекдотичном духе строил козни РосКосмосу. Как бы Сенька ни расталкивал постоянно разевающего на рассказы рот Гена, мол, брешет батёк, брешет, скрипучий, как старенькая Лада, голос да румяное щетинистое лицо его отца завлекали ребят, и ещё как!       — Да не называй ты Руслана Брежневым из-за густых бровей! Он обижается! — засмеялся Соткин, у которого ещё волосня из скальпа как лук торчит.       — Так не только из-за этого, — покачал головой Соткин другой — с причёской поадекватнее — как у Джокера. — «Речи длинные пустые…». А ну-ка, сынок, продолжи! Давай-давай!       — «Брови чёрные густые».       — Ладно, — мужчина по слогам рассмеялся, по-отечески размашисто хлопая хлипкого сына по спине. — Так пойдёшь гулять с друзьями или нет? — теперь его большая ладонь покоилась у малого на голове.       — А отпустишь? — не понял Сенку. — Полночь на дворе.       — Только если во дворе и тебя будет видно из окна, — ага, наказал в своём духе.       — Тогда не надо.       — Э-э-э-э!       — Ну или я зову их домой.       — Тогда действительно не надо, — пасанул мужчина.       Борису Никитичу надо было серьёзно подумать.       — А Генка идёт?       Сенку аж псевдосердито захлопнул книгу.       — Ген? — ухмыльнулся мальчишка. — Ну, допустим, идёт.       Если и на этом поле Утречкин окажется ролевой моделью, на которую родители опираются, типа, «если этот идёт, то и моё дитё тоже», то Сенку точно вывесит на балконе Борисовы семейники в узор «сердечко» на всеобщее обозрение. Ибо нефиг.       — Тогда иди… раз Гена идёт, — в понимании Сенку на их балконе минут как тридцать развивается этот непонтовый флаг Liberté, Égalité, Fraternité.       — Э-эх ты, пап… — в ата-а-аку!       — А я-то что?!

***

      — Ну что вы как дети малые?! Ребята!       Руслан небрежно отмахнулся на Кирилла как на противную муху, тайно позарившуюся на клубничный пирог. Удивительно, как в такое время суток беспокойная тётя Шура вообще отпустила своего бойкого пионера гулять с ними.       Ну да, ну да, отпрашивали чувака так, словно они своей бригадой удумали на Мальдивы лететь, а не на улице последними бомжатами ошиваться.       С Генкой вот, например, никогда проблем не было. Он в принципе никогда про родителей не рассказывал, да и отпускали его куда угодно всегда как-то подозрительно легко, абсолютно, совершенно без фокусов. Как будто один жил.       — Хе-хе, радужная… — сидя на корточках, любовался игрушкой-пружинкой в руках друга Ген. — Последнюю в продуктовом магазе отхватили. Вот это мы молодцы, конечно!       — А главное — дёшево! — щёлкнул по носу Утречкина Руслан. — Душнилкин, айда с нами!       — Д-да что мне вообще с вашей крашеной запчастью от будильника-то делать?..       Кинро неуютно поёжился от ночной прохлады, глубже закутавшись в бабушкин вязаный кардиган. Руслан-Рюсуй-кораблик-по-центру выбежал бы на улицу, чуют пацаны, и в чём мать родила, будь его воля. Гулять же! Благо, непоседливого негодяя вовремя старший брат перехватил и ка-а-ак закатал в одеяло! Утречкин чуть все штанцы при виде него не обсерил. «А-а-а! — кричал как умалишённый, — привидение!».       Никакого привидения. Всего лишь Рюсуй, бегущий и орущий в одеяле из подъезда. Кинро аж бабушкины молитвы вспомнил. (Зачёркнуто, опущено, со временем забыто).       — А я не один, — с ноткой торжества произнёс Сенку, возникший в темноте из ниоткуда. — Я с лазером!       — О-о-о-о! — дружно запело трио.       Сенку похвастался тем, что имел: включил свой маленький красный лазер, повозил точкой на тёмно-сером полотне асфальта под чужие завывания минуты две, затем надел на фонарик насадку в форме кролика, и Рюсуя можно было от обморока в руки ловить. Этим трём дикарям, по факту, палец покажи — ошалеют.       — В форме звезды есть, кошки, ракеты, воробушка… — пробубнил Сенку. Казалось, особенно заинтересованно смотрел на него именно Ген.       Извините, оговорочка вышла. Не на него. На лазер его.       — А это лазер-ручка? — спросил внезапно Кинро, поправляя сползающие с переносицы старые косые очки в скотче.       — А? Да-а, а ты откуда знаешь?       — Просто угадал, — пожал плечами тот.       — Ой! Сенку, а тебе эти формочки не жалко? — Ген действительно давно заглядывался на одну из них, как понял Соткин.       — «Не жалко»? А что, хочешь одну?       Утречкин тихо кивнул.       — Да конечно, выбирай, — радостно сказал Сенку, но позже быстро добавил: — …те. Выбирай-те.       — У-у-у! Ну мне какую-нибудь покруче сразу! — Рюсуй довольно потёр ладони.       Недолго покопавшись в карманах, Сенку кинул в руки другу некую интересную насадку на лазер.       — Прикинь, в форме доллара!       — Чё-ё-ё-ё?! — протянули дружно все остальные. Вот теперь точно в обморок. Кирилл не успел словить Руслана.       — Рюсуй, покажи! — первым делом полез к умирающему Морякову Ген.       — И мне. Если не жалко, будь добр, — скромно добавил Кинро.       Взрослый Сенку вдумчиво повертел в руках форму со звёздочкой, что до сих времён хранилась у него дома. Кресло под ним характерно скрипнуло. Он нырнул глубже в коробку с надписью «ВСЯКИЙ ХЛАМ», стоящую подле ног.       — Ва-а-а! И это что получается? Я могу надеть эту штуку на лазер, и я смогу своей красной кошкой другую кошку по двору гонять?! — Ген картинно выпучил глаза, ко лбу приложил ладонь. — О-о, мам-ма мия!       — У меня с воробьём, у Руслана с долларом, у Геннадия с кошкой, — каменная мина Кинро чуть треснула. — Мило… Гришке покажу…       Сенку еле вспомнил: Гриша аж до окончания школы потом этот дешёвый лазер носил. Говорил, удачу приносит. Какую удачу, правда, — непонятно. Был круглым троечником… Ну, в прочем, не в учёбе счастье.       Ладно.       Хром как всегда опоздал. И Рюсуя порядком подбешивало это «как всегда» — он любил, когда все вместе, сплочённо, жарко, пылко (но все лавры ему). И у Хрома неиронично нашёлся обоснуй, который подбешивал уже Сенку: этот тип болтал со своей любимой старшеклассницей по телефону. Сколько раз они ему говорили: «Без шансов!», нет, всё равно судьбу испытывает.       — Прикиньте, пацаны! — начал Хром с ходу запалом, — Катюха мне позвонила спросить какое дз по математике, чтобы всё равно его не делать, а я очень ловко перехватил её старшую сестру!       — И болтал с ней три часа, да? — с недоверием покосился Рюсуй.       — Целых двадцать минут счастья! — это стоило видеть: на Хроме чуть не лопнули штаны.       — О чём вообще можно трещать со старшеклассницей столько времени?!       — «О чём вообще старшеклассница может трещать столько времени с Хромом», — ехидно поправил Кинро Ген.       Сенку огляделся по сторонам.       — Давно так поздно ночью не выходил на улицу.       — Н-да-а, папка переверил в тебя, конечно, — Рюсуй похлопал друга по спине. — Не боись, ща как лавочку найдём, в магазик как сбегаем!       — Хочу колы и чипсов.       — Мы знаем, Ген.       — А ещё надуть огромный пузырь из жвачки.       — О-о! Это ты, конечно, хорошо затеял! — воссиял Моряков, хохоча. — Давайте тогда уж на деньги! Кто громаднее всех надует!       — Чё, денег попой жуй? — Кинро выгнул бровь в претензии. — Ты чему Арсения учишь, негодяй?!       — М-е-н-я?! — Соткин обалдело показал пальцем сначала на себя, потом на Руслана. — Этот морской прыщ?! Не смешите меня!       — Да-да, Рус! А ничего, что Сенку умнее всех нас вместе взятых?! — воскликнул Хром звонко. — Даже если он не будет спать и есть три дня, его переедет школьный автобус, и его мозг вытечет на асфальт, он всё равно будет умнее Гена!       Э-э-э, алло там.       — Ты чё, блин, дядя. — Сенку и Ген искренне дружно негодовали (Сенку за товарища, Ген за себя-любимого), пока Рюсуй по второму кругу заводил свою шарманку перекатистого угара. — Ты свои слова обратно-то забери-и-и!       — Да при чём тут ваш сомнительный умишко?! — встрял важным тоном Кинро. — Я вообще про возраст говорю! Арсений — младший!       — Ой, Кинро, захлопни варежку, я щас умру-ху-ху-ху! А-ха-ха-ха!       — Руслан. Успокойся.       — Пожалуйста! Не по полному имени! Очень смешно! — уже покатывался на асфальте Рюсуй. — Ради всего святого!       — Боже, человека уже его гражданское имя смешит…       — Ладно… Бывает, — вздохнул Хром. — В магаз пойдём или как?       — Ага, давайте уже, пока Моряков не сдох, — согласился Соткин.       — Нет-нет, Сенку, давай-ка мы его добьём! — о-о-о, глаза Гена были до невозможного коварно сощурены. А значить это могло только одно… — Рюсуй просто обязан сегодня уссаться, дружочек, или моя кола будет твоя…       — О-о! — аж зааплодировал Соткин. — Серьёзное заявление!       Утречкин пихнул Кирилла в плечо, заговорщицки переглядываясь с Сенькой.       — Кинро-о-о-о.       — Что?       — Скажи, пожалуйста, на милость, а кто самый адекватный в нашей компании, по твоему скромному мнению?       Кинро строго оглядел каждого мальчишку. Все они стояли ровно, прямо, рядовые пингвины, один Рюсуй иногда пошмыгивал носом, потому что аж пустил слезу от хохота. И каждый хотел казаться Душнилкину адекватным.       Ну давай, честный судья, размажь детсад!       — Явно не Руслан. Явно не Геннадий.       У Рюсуя уже с полуоборота заводилась новая порция шакального смеха.       — И, Арсений, прости, увы, мой голос будет отдан не тебе, — умозаключил отчего-то с печалью Кинро. И это была разрывная, коронная…       Но ещё не похоронная!       — И-и-и голос самому адекватному человеку из шайки достаё-ётся… барабанная дробь! — Ген указал пальцами-пистолетиками на Сенку. — Добавь саспиенса!       Сенку неумело спародировал барабанную дробь. Рюсуя всего трясло.       — Роман, — подытожил Кинро сверхсерьёзно.       Всё, Рюсуя можно было выносить вперёд ногами. Сенку точно проиграл Гену одну колу этой ночью.

***

      «Почему же мальчик по имени Роман стал в кругу близких друзей Хромом?» — тут Сенку запнулся в собственных мыслях; так называемое погоняло действительно имело смысл. Даже больше, чем у Сенку или того же Гена.       Помнится, была в 4-м классе у ребят привычка вести гениальные переписки через маленькие квадратные бумажки, передающиеся от парты к парте — и так до тех пор, пока какой-нибудь умник или блюститель правил (громкий кашель в честь Кирилла Душнилкина) не перехватит конспирологию на несколько юных голов. И обычно отправлял их — нет, не шебутные Рюсуй с Геном — не кто иной как Хром, товарищи.       А точнее, Роман Хромченко.       Закадычный дружбан Сенку любил отправлять друзьям записки прямо на уроках, ведь так веселее, адреналинчику пятикласснику, адреналинчику! И ещё какие записки!.. Самые настоящие (метаироничные) письма о жизни прошлой, настоящей, будущей, с обращениями в духе Гетсби «старина…» и заканчивающиеся на:       «Всегда ваш, старина,       Х.Роман».       «Что за дичь я только что прочитал?!» — хватался за светлую головушку Рюсуй, пытаясь утихомирить внутри целое буйство эмоций, ибо на математике они, друзья, на математике. Ген и Сенку (заметили, как их имена почти всегда шагают вместе?) с радостью отвечали на письма Хрома, поддерживали слог товарища, уходя тем самым всё дальше и дальше в терни. И так пока Кинро неведомым способом не завершит цикл писем, отправив Х.Роме:       «Вы достали.       Без уважения,       К.Душнилкин.       P.S. Дебил, сначала имя, потом фамилия. Ты Р.Хромченко, а не Х.Роман. ДУРАК.       И никаких писем на математике!!!!!».       То легендарное письмо стало в жизни пяти друзей, как понятно, исключением. Переписки на жирной точке Душнилкина не закончились. Хром расхохотался от ответки Кинро, вскочил со своего стула и пулей помчался к Гену.       Ген тогда бился в истерике.       — Ой, Ромка, ну клоун! — и написал ещё письмецо, тем самым заведя очередной цикл. Константин Ипполитович уже тем временем на агрессивном расписывался в дневниках мальчишек: «Очень плохое поведение. «Два»».       А в письме Гена было написано:       «ХРОМАН, ТЫ ЧЁ?!       Целую, но не в губы, СтАрИнА,       Всегда твой, Г. Утречкин».       «Уважаемые Гутречкин и Хроман, идите на фик, дибилы,       Целую всех в губы,       Р.Моряков».       «Агрессивно вытираю губы. РМоряков, я приму это на свой счёт. Хромка, Гутречкин, уважуха до космоса. Кстати, Хроман/Хрома/Хромка, всё хотел сказать: а ты прямо как элемент из таблицы Менделеева: Cr. Твой папа случаем не хром? :)))       Не целую никого, ФУ!       С.Соткин».       «ССОТКИН, ЧУМА ТЫ БОЛОТНАЯ! ТЫ АСОТКИН, А НЕ ССОТКИН, АХХАХАХАХ! ТОЖЕ МНЕ САМЫЙ УМНЫЙ! КАКАШКА!       P.S. Очень сложное письмо ты написал, конешна. Не понял ничего. Сенку, ты жжош.       Целую в губы только АрСеньку,       Г.Утречкин».       «Ар-р-р-Сеньку!!! Ба-ха-ха-ха!» — пришло затем от Рюсуя.       «Из-за вас мне за компанию поставили двойку:( я вас ненавижу. Бесите.       Я вас ваще не уважаю,       К.Душнилкин:((».       Вот такую вот череду писем Сенку нашёл у себя в коробке с барахлом сразу же под лазером-ручкой.       С тех самых пор и появился в их компании «Хром». И чего они так долго голову над его личным погонялом ломали?.. Всё равно ведь банальная производная от фамилии. Действительно же как элемент Менделеева…

***

      — Э-э-эх, хорошо погуляли, Сенку! — сладко потянулся Ген, рассевшись на лавочке.       Глубокая ночь. Вот и остались они с Сенку вдвоём.       — Ага, — кивнул Соткин. — Я лично в шоке с количества пломбира, выжратого Рюсуем в одну харю.       — На спор же, — Утречкин тихо рассмеялся. — Зато я его победил его в состязании «Кто больше надует пузырь из жвачки «Турбо»!       — Ну-ну, а вас обоих всухую победил Кирилл, у которого был настолько огромный жвачный шар, что аж все вместе его очки от эпичной кляксы оттирали.       — Жвачка «Турбо» такая рези-и-иновая! Мне уже было неприятно дуть из него пузырь!       — Наоборот же приятно. Хорошо дуется.       — Ой, отстань, дурак!       Сенку любил слышать, как «пшикает» кола Утречкина под ухом. Потом как он всегда принюхивается к ней, как в первый раз, жмурит глаза от газов, бьющих в нос, и в конце концов тихо отпивает.       — А-а-а! Классно-о, — всегда тянет он в конце и потянул сейчас.       На часах было два ночи. Сказочник дядя Боря громко-громко позвал из окна сына домой, потому что уже слишком поздно. Пора с Генкой прощаться, вот только…       Почему Генке никто домашний не звонит?       — Ген, а почему тебя мама домой не зовёт? Ты вообще далеко живёшь?       — М-м, да не особо, — лишь ответил Утречкин вяло.       — Если далеко, мой отец тебя подвезёт, — настоял Сенку. — Твои родители сейчас дома?       — Ну-у…       И Ген не ответил ничего.       Как странно.       Он просто отпил свою баночную колу в очередной раз и произнёс:       — У них много работы, чувак.       Если подумать, это был первый раз, когда он что-либо сказал про свою семью. Всё сам по себе да сам по себе…       — Ген, а, Ген… — Соткин взглянул другу прямо в его тёмно-серые глаза, — а ты что… не доверяешь мне?       Ген громко поперхнулся колой.       — Д-да я… я доверяю тебе! — вскрикнул он, но потом тихо добавил: — н-наверное…       — «Наверное»?!       — Прости, Сень, я просто…       Ещё и «Сень»! Да что тут у них происходит?!       — …Просто боюсь, что ты скажешь, что я странный…       — Я-то?! А ты что, странный? — усмехнулся Сенку.       — Ну я даже выгляжу, как… не «ваш».       Так-так-так. Интригующе. Соткин сдвинул брови ближе к переносице.       — Если ты имеешь в виду свою внешность, Ген… — говорить это было по честноку чу-уточку стыдно, — то мне она нравится. Точнее, у меня нет к тебе ни вопросов, ни претензий. Вот.       — Ха… Спасибо… — маленький Ген видимо покраснел.       — Так что ты имел в виду? — спросил Сенку вновь. — Хотя если не хочешь говорить, докапываться не буду. Я тебе не Рюсуй.       — Ха-ха, да я тебе как раз-таки и больше хочу… — ох, как тщательно-трепетно Утречкин подбирал в тот момент слова!       — «Хочу»?..       — Быть ближе, — заключил он.       Крайне интересное заявление.       — Так как я могу быть ближе к тебе, если ты пытаешься дождаться моего ухода и уехать в глубокую ночь домой, который очень далеко?       — Да не далеко он!.. В центре города!       — Эт на который ещё Кинро говорит: «Мне мама туда одному не разрешает ехать»?       — Ага-а-а…       — Беспризорник ты, Генка.       — Не боись, мама у меня точно есть!       А-а-а, а Сенку, тупой баран, думал, Ген из пробирки.       — Она редко появляется на родительских собраниях, но появляется… — добавил Утречкин позже. — И она у меня хорошая. Просто работает много…       — Вот я и познакомился с тобой, — Сенку хитро улыбнулся, Ген малость растерялся, — отчасти.       — Скажи, Сенку…       — А?       — А глядя на меня, ты можешь сказать, какой я национальности?       Ну у Утречкина, честно признать, от «Утречкина» была только фамилия, как и у их переведённой новенькой, в которую ещё Кинро по уши втюхался, от «здешних» было только имя. И, опираясь на слова Гена, Душнилкин её экзотической внешности оды, стоя на одном колене, воспевал.       Но об этом чуть попозже.       — Азиатской. Что-то, идущее с Востока, — прикинул Сенку. — Ну не Центральная Азия же явно, хм-м.       — Чего? — Ген глупо захлопал глазами. — Кто я, мама?!       — Салембердык, досым, калайсын?       — Чё.       — Значит, не казах, — сказал Сенку и заржал, как гиена.       — Блин, ха-ха-ха-ха! Дурачок ты, Сенку!       — Нет, ладно, ты японец?       — Китаец. Наполовину, — Ген, слава Всевышнему, интриги не держал.       — Во-о-о! — задрал носик к верху Соткин. — Мама китаянка, да?       — Папа… Фамилия мамина.       Сенку с интересом выжидал, что же дальше скажет его дорогой наполовину китайский друг. Может, какую-нибудь мудрость?       — Раз уж мы заговорили об этом, — вопреки ожиданиям, мудростью никакой тут не пахло, — хотел сказать тебе, и только тебе, Сенку, один секрет. Только никому не рассказывай, хорошо?!       Сенку с умным видом кивнул и даже поклялся Борисовской новенькой Ладой, что он — могила!       — Я думаю, это лето последнее, что мы проведём вместе…       Разговор резко приобрёл тоскливый тон. Соткин просто не мог поверить своим ушам! Да Утречкин же всегда был гвоздём программы, сколько себя помнил сам маленький рассказчик. Его всегда было необъятно много, там где был Ген, всегда было весело, шумно и ни-ког-да не грустно.       Ген был основным связывающим звеном в их одной детской дружбе на всех — осознал в ту ночь Сенку. Рюсуй, Хром, Кинро… он сам… Да как они будут без Гена?..       — …Я подслушал телефонный разговор мамы с папой на кухне, — продолжил Утречкин невероятно грустно, чем лишь ещё больше расстраивал своего друга. — Знаешь, я… не очень хотел вам, ребята, рассказывать эту новость. Мой папа остался работать в Пекине, и мама, кажется, хочет поехать к нему в сентябре — не может же она без меня смотаться…       — Но почему? Почему ты не хотел нам говорить?       — Я просто хотел, чтобы как обычно. Хотел провести кучу клёвых летних дней с вами, и чтобы никому не было грустно, — Ген постарался улыбнуться. — Моя мама как-то мне сказала: «Главное — остаться счастливым воспоминанием».       Нет. Сенку понять Гена не мог никак. Не видел смысла в том, в чём видел Ген. Маленькому Сенку просто было невероятно трудно пережить столь тяжёлые слова от друга.       Сенку очень дорожил Геном.       Очень.       — Нет, я обязательно им расскажу, ты не подумай… — залепетал Ген, — я…       — Давай проведём самое лучшее лето в мире вместе, — солнечно улыбаясь, протянул мизинец Утречкину Соткин.       И Ген поклялся, что да, несомненно проведут.