Верни мне мой 2008-й

      Близилась осень.       «Сенку» в прошлом, Арсений Соткин ныне, уже как месяц проживает свои спокойные деньки на территории города Байконур, работая на космодроме. Население города совсем небольшое, что играет несколько закрытому Соткину на руку. Он не любит спешку, многолюдные мегаполисы; не любит быть привязанным к одному месту. Он любит работать. Он, верно дело, совершенно не прикован к одной стране, к определённому месту жительства, но зато видит свою жизнь в бесконечном нерасторопном движении. Как ни крути, создавать семью вечно молодой «Сенька» не планирует. Главное — есть ещё родные люди на Земном шаре.       К слову о родных людях, раз уж начал. Отец-Борис, отпахавший свой век на Роскосмос, сейчас спокойно себе отдыхает на окраине Санкт-Петербурга со своей Лилией Владимировной, по-стариковски ностальгируя о невозвратимом. У них там постоянные марафоны паршивых сериальчиков о ментах и розовой сопливой любви по вечерам. Вместе с Лилией ходят в поликлинику лечить дедовские болячки, вместе держат быт (кормят толстую рыжую кошку) и тупо душа в душу живут, короче.       Нет смысла тревожить их покой.       Нет смысла возмужавшему Сеньке покупать недвижимость, став абсолютно немобильным.       Только снимать хату. Только хардкор. А барахольная коробка «2008» так и осталась лежать у Лилии с Борисом дома в этом июле–августе — Арсений быстренько просмотрел их содержимое, всколыхнув воспоминания из детства, и надёжно заклеил это дело скотчем, забив на символизм.       Родной дом Соткин младший навестил. Чай у стариков попил; неклюющего сазана за стопкой водки-другой с отцом обсудил. Маринованным огурчиком, хрум-хрум-хрясь, закусил да занюхал хмель своим белым крахмальным рукавом. А ещё неугомонные Соткины даже на шашлыки дважды успели съездить, гоняя ретро-радио с Борисовской колымаги… Чёртов семейный квест, считай, перевыполнен!       Соткин Арсений Борисович — эксперт из России в области космической инженерии, приглашённый в Казахстан по понятным причинам. На крайней научной конференции он важно сидел в белом пиджаке с нашивкой родного триколора, тянул губами воду из стеклянного стакана и тянул информацию из молодого казахско-русского презентора, оживлённо вещавшего в микрофон.       Космический полигон стал ему своеобразным домом, а байконурцы — верными соседями.              Домом, да, соседями, ага-ага, — но ненадолго.       Скоро он двинется в Штаты, дабы добить количество научных публикаций и конференций, необходимых для получения докторской степени. Без данной волокиты Арсению Соткину смачная фига в рожу, а не допуск к защите диссертации. И это было… просто нормально. Иным словом, никак. Соткин привык жить подобным образом.       В этих перипетиях серо-жёлто-блекло-кирпичной жизни он был полноценным, понимаете?       Сейчас Сенку вновь стоял в аэропорту. В-н-о-в-ь.       И снова он «Сенку».       Соткин в своей манере нерасторопно занял место в зале ожидания, обняв свой рюкзак на коленях. До вылета — ровно три часа.       Пришёл слишком рано. Зато не опоздал. Не любил опаздывать и не терпел, когда ожидают.       Его белокурые вьющиеся волосы были коротко стрижены и зализаны ближе к макушке, добавляя лицу солидности. Со времён активных игр под жарким летним солнцем Арсений действительно изменился, хотя папа-Борис говорил обратное: «Свои за миллисекунду узнают. Такой же остался». И Соткин младший, где-то в глубине души, уповал на правоту того.       Он несколько потерял связь со своими друзьями детства и теперь знать не знает, будут ли в состоянии распознать друг друга, встреться они, например, здесь. В аэропорту.       В аэропорту?       Глупость-то какая.       Соткин, прекращай.       — Прошу прощения, это же зал для международных рейсов?       Сенку посмотрел на говорящего исподлобья и замер, как если бы он играл в заморозки.       «Сенку». И снова он «Сенку».       И опять, бляха-муха, он вспомнил про заморозки. Сто лет ведь уже детство не вспоминал, ну что ж такое!       — Да… Для международных, — сказал, сглотнув вязкую слюну в горле.       «Во всём виновата коробка «Верни мне мой 2008-й!»» — мысленно негодовал Сенку, но эта мысль у него, знаете, задняя. Не основная.       Голова в этот миг, здесь и сейчас, была забита человеком напротив, чуть наклонившегося в его сторону.       Красивый дядька был высокий, а голос у него был мягкий. Говорил с лёгким вертлявым акцентом, присущим американцам.       Как странно. Он ведь не уезжал в Америку.       Ген стоял, улыбаясь одними своими прищурыми глазами, цвет в цвет, как хмурое небо, из-за которого его рейс сейчас не дай Бог задержат.       На зрелом Гене был свободный костюм из лёгкого материала и галстук с цветочным принтом. Тонкую талию обрамлял изящный мужской ремень, на который нет-нет да опускался взгляд Соткина.       Утречкин был одет, как важный, но стильный хрен.       «Он остался таким же ярким, даже если дразнили, — подумал Сенку. — Произойди бы что-то подобное сейчас, я бы обязательно поставил всех на место». Потому что сейчас всё было иначе. Сенку был взрослым мужчиной, а не щуплым мальчишкой, оставшимся на попечение отца.       …Да и Гена бы сейчас вряд ли кто осмелился обидеть.       Первое, что бросалось в глаза — Геннадий Утречкин был высок. Второе — был определённо хорош собой и чертовски классно пах сандаловым деревом вперемешку с апельсином. Сенку знал наверняка. Хороший парфюм. Разбирался. Третье — Генка тоже был рад его видеть, бегающими серыми глазами исследовавший каждую мимическую морщинку на статном лице Сенку.       — А ты красавчик, — сказали одновременно.       Сенку неуверенно кашлянул в кулак. Ген увёл взгляд в сторону, затеребив пальцами цветочно-аляпистый галстук на груди.       — Какими судьбами на Байконуре?       Утречкин вопросу Соткина тонко улыбнулся.       — Улаживал кое-какие проблемы… Переводил одного многоуважаемого человека, желавшего взглянуть на Байконур своими глазами.       — Так ты теперь переводчик, — ухмыльнулся Сенку. — Ты всегда был хорош в языках.       — Ах… Да разве что в английском, русском, китайском. В университете взялся, кстати, за французский. Тяжело дался.       — А я только русский знаю, — пожал плечами Соткин, и Утречкин тихо хохотнул, — и то не факт. В моих статьях постоянно правки и комментарии, с понтом, я неграмотный неуч.       — Ого! Даже к такому гению как ты придираются. Я уж молчу про то, как некоторые шибко умные люди отзываются о моих технических переводах.       — Мы сюда что, обосрать себя друг при друге пришли? Расскажи о себе.       — Ты совсем-совсем не изменился, мой дружочек Сенку.       И интонация, с которой Ген сказал это, была такая…       Такая необыкновенно тёплая. Родная.       Утречкин нравился Соткиному в детстве.       Как мальчик. Как любимый пацан, которому он бы вполне мог посвящать криво вырезанные валентинки и всякие дурости на зелёной доске.       Но он был стеснителен — оттого молчалив.       — Сенку, я… могу поведать тебе многое о себе, — начал негромко Утречкин, — но не здесь и не сейчас. Понимаешь, на самом деле, я искал тебя. Знаю, звучит просто отвратно, но на днях я нашёл свой старый самодельный браслет и не мог перестать думать ни о чём кроме «А кем он вырос? А жив ли он вообще?».       — То же самое я думал о тебе, Ген.       — Я рад, — он снова приулыбнулся. — В общем, когда увидел кучи твоих научных работ и твою связь с космосом, всё встало на свои места. Я просто не интересовался такими вещами прежде, поэтому «Арсения Соткина» в моём случае на слуху не было. Ты оказался очень громкой личностью и… Извини, друг, был глух.       — Всё в порядке. Быть глухим, если дело касается моего имени, не грех, — Соткин закатил глаза, продолжая вжиматься в собственный рюкзак на коленях.       — По правде говоря, подробнее обо мне — друг о друге, о нас с тобой — я бы хотел поговорить в более уединённой обстановке. Что насчёт ужина в…       Арсений аж встрепенулся.       — Ты что, зовёшь меня на свидание? Ген, ты офигел?       — Нет, ну, не вышло кучу лет назад, значит, возможно, выйдет сейчас.       — А не много ли воды утекло с тех пор? — засмеялся Сенку.       — А это мы, мой дорогой, и проверим прямо здесь. В аэропорту, — сказал Ген и игриво подмигнул.       — Как, ха-ха? У тебя есть уровнемер в ручной клади?       — Лучше! У меня есть инфа.       — О-о, мне теперь клешнями из тебя данные вытягивать?       — Я примерно знаю, чем сейчас занимаются наши друзья детства!       Светлые брови Сенку взметнулись вверх по его покатому лбу.       — Да ты чё, Генка?       — Ага-а-а-а, — Генка ударил себя в грудь. — Короче, помнишь Кинро и Киру-Сандру?       Сенку пеленгаторно кивнул.       — Они сейчас женаты, у них три дочери. Поженились сразу же, как закончили старшие классы, ты прикинь?       — Про детей слышу впервые. Последнее знал всегда. Вместе, Утречкин, выпускались.       — Ну да, ну да… Позабыл.       — Бог с их семейной жизнью. Ты мне лучше скажи, кем Кинро стал. А то мы с Моряковым поспорили сто лет назад, что он станет либо охранником, либо директором какого-нибудь химзавода.       — А почему охранником? А почему химзавода?       — Долгая история, — покачал головой улыбчивый Соткин, припоминая. — В девятом классе Душнилкин удумал в техникум слинять. Табель-то у него был хороший, правда, сраная математика подводила, что аж часто спорная между тройкой и четвёркой в четверти выходила.       — Да ты что, Сенку! — произнёс Ген таким тоном, словно не было в его жизни ничего более интересного, чем этот отстой. — Геометрия, что ль, не далась?       — В точку, — откинулся на стул Сенку. — У него батя всегда был строгий, но опекающий не хуже, чем тётя Шу…       — Тётя Шура! — щёлкнул пальцами Ген, блеснув белой улыбкой. — Мать целого двора, ха-ха-ха! Из-за неё, помнится, смотрели за сопливым Гришкой, как за всеобщим сыном.       — Ого, вот это у тебя память, Утречкин…       — Так что там с отцом Кирилла? Неужто уломал нашего Душнилкина с девятого ломануть?       — Типа того… Сказал: «Сил больше нет смотреть, как страдаешь за геометрией». А там как раз химичка на допы для сдачи ОГЭ набирала учеников. Мы с пацанами прикольнулись, мол, вали к ним, мужик, а он и пошёл. С чего он вдруг решил, что у него с химией дела лучше, чем с геометрией, мы так и не поняли.       — Кинь спойлер, будь братом. Он сдал?       — И да, и нет, Генка. Умудрился провалить вступительные в химический колледж, но зато ОГЭ сдал на максимум баллов, вот ведь баран.       — Что, все-всё-всё написал? Немыслимо!       — Угум. Химию чуть ли не лучше нас с Хромом сдал.       — Со страху, — закатил глаза Утречкин.       — Химия в том году была относительно сложная. Училка чуть ли не башкой тронулась от того, какой Кинро «удивительный молодой человек». Короче, так ржали над ним, аж в своих кругах директором химзавода дразнили до самого одиннадцатого.       Гена рассказу Сеньки заливисто рассмеялся, сощурив свои блекалые серые глазки. По самому́ лицу было видно — скучал. До невозможного жалко стало, что всё это было без него.       — Ха-ха-ха, — всё продолжал посмеиваться Утречкин. — А охранник-то он почему, а, Сенька?       — А это Константин Ипполитович его так запугивал весь девятый, — ответил тот. — Говорил: «Не сдашь — пойдёшь охранником в «Пятёрочку». Будешь, уважаемый Кирилл, оттаскивать за ухо щеглов, ворующих химсухарики с полок!».       — Вот это отыгрыш. Айда Сенку! Костик только нашего Кирюху так запугивал и никого больше?       — Ага.       — Что за странная любовь у них там с Кинро была… Кстати, как там сам Ипполитыч? Есть какие-нибудь новости? Жив хоть?       — Не, сдох, — Сенку равнодушно почесал своё ухо мизинцем, — ещё в прошлом году.       — Ты, это самое, давай не разыгрывай меня таким сомнительным способом… Ишь ты, проформанс решил устроить. Артист.       — Говоришь, как какая-то старая бабка.       — Своего рода, Сенька, своего рода.       — Короче, Ипполитыч жив-здоров и, да, ты был прав, они со Станиславом Степановичем голубее, чем флаг Казахстана.       — Я сейчас разорвусь на атомы-молекулы-частицы, старина.       «Старина».       Эх. Аж назад отфлэшбечило — к глупым корявым письмам во время урока.       — Так и работал учителем до самой пенсии? — спросил Геннадий и скривил свои тонкие губы. — А я слышал, его позвали работать в какой-то престижный университет а-ля МГИМО. Приличный стаж, лестные отзывы, личные преподские рейтинги, все дела.       — А-а, это да, позвали. Он действительно был лектором при МГУ. Не МГИМО, чувак. Это ж ВУЗ международных отношений. Отработал нехилый стаж — откатил на нехилую пенсию. Профит.       — Крутой мужик, хоть чубчик у него и был всегда говно полное!       — Согласен абсолютно со всем, — довольно кивнул Сенку, и Ген подле снова пустил тихий смешок. — …Так кем сейчас работает Кинро, говоришь?..       — Ах, я-Геннадий, дырявая башка… — он похлопал себя ладонью по макушке. — Кинро сейчас преподаёт зарубежную литературу в Лестерском универе. Он уехал с Кирой-Сандрой за бугор. В принципе, как я и думал.       — Фига себе. А как он так в преподы затесался? Ещё и в Лестер. На магистратуру подался?       — Да. Кира захотела, ну, а он, как бы, неприхотливый. Следом пошёл — жена ж декабриста, лол. Я сам без понятия, я это так в интернете прочитал. У лекторов того универа просто брали интервью.       — Понятно, Ген… Здорово. Ещё про кого узнал?       — Про Рюсуя. Хотя про братьев Моряковых весь СНГ знает.       — По факту, — Соткин с умным видом покачал головой.       — Руслан — президент нефтяной компании; унаследовал дело отца. Александр, его старший брательник, — программист, нечаянно поступивший в Кембридж, но отказавшийся от гранта.       — Как отказавшийся?! — схватился за сердце Сенька, картинно охнув. — Как отказался?!       — Приоритеты, — лениво повёл плечами Гена.       Они некоторое время просто посуществовали молча, вслушиваясь в предупреждения об окончании той или иной регистрации в аэропорту. «Вася Пупкин умудрился опоздать на рейс», — слышат двое и ещё целая толпа. «Пупкин Вася был пойман на провозе красной рыбы в багаже, поэтому приглашается к срочному досмотру, иначе ему кранты», — слышат и поржунькивают, пихая друг друга, словно они были до сих пор малыми ребятами.       Утречкин наконец-таки уселся на место рядом с Соткиным, уместив свой маленький чемоданчик меж своих длинных ног.       — Слушай, Ген… — вдруг начал Сенку, неуютно помявшись. — Извини за внезапные вопросы. Я знаю, ты сказал, что не хочешь обсуждать это в «такой» обстановке, но всё же. Куда ты делся?       Вдумчивый Геновский взгляд с поволокой поплыл в сторону говорящего.       — Я никуда не делся, — ответил он сухо, — и ничем таким особенным не занимался.       — От тебя не было ни звука. И сейчас у тебя американский акцент в речи, как будто ты уезжал не в Китай, а в Штаты вместе с матерью.       — Прошла не одна декада, — серьёзный Утречкин сомкнул губы. — Я прожил в Пекине достаточно времени, чтобы убедиться, что их менталитет мне несколько не по душе.       — Поделись со мной, Ген. Пожалуйста.       Взгляд Утречкина смягчился, а обкусанные губы были надуты.       — На самом деле, даже не знаю, была ли это беда в стране, во мне или в… моей матери, — он нахмурил свои тонкие угольные брови. — Я не знаю, Сенку. Я очень хотел связаться со всеми вами, однако чем больше времени проходило, тем больше я осознавал, что я уже в вашей компании ни к месту. Вы другие, я другой. И не надо здесь спорить.       Соткин лишь понимающе промолчал.       — Я поменял порядком три школы… — тем делом продолжил Ген. — В подростковые годы я стал особенно несносным и начал сбегать из дома. Жил у друзей, знакомых, на улице… Первые несколько раз моя мама меня искала, искала с копами и была злее Дьявола, а потом напросто забила, ведь у неё была своя особенная беда, и я её настоящей бедой не был. Типа, никогда. Да и не было смысла за меня переживать — я же был подобен собаке. Всегда возвращался.       Он выдержал небольшую паузу, потеребив ручку своего чемодана в руках.       Продолжил:       — Поступил на переводчика, потому что было как-то плевать куда податься, ха-ха, я был тупо: «Лишь бы на шее не сидеть». И вот, представь себе, Сенька, я отучился, получил диплом, а работать всё равно не хотелось ровно столько же, сколько и мозолить глаза своей матери. Работал кем попало… Сейчас даже не верится, что я был таким… странным, что ли. Жил где попало, работал чёрт те где, точнее, подрабатывал. В конце концов устал бичевать и начал работать, как человек.       — И как?.. — сконфуженно спросил Сенку. — Я так понимаю, получилось вернуться в отряд к представителям человеческой расы?       — Ещё как, — ныне солидный Геннадий поправил свой белоснежный воротничок. — Из грязи в князи, милый мой. Буквально. Начал с синхронного переводчика в шарашкиной конторке, продолжил консульским агентом. Я, типа, дипломат.       — А я всегда-а-а-а знал, что ты станешь успешным! — принялся злорадствовать Соткин, позабыв о драме. — Руслан мне теперь должен десять тысяч рублей! Десять, Генка, ты не ослышался, тысяч!       — Какая прелесть… Мальчики спорили на меня!       — Да-да-да, и ты, кстати, в доле.       Утречкин запестрил, став в тон своего богатого цветастого галстучка.       — Я правда рад, что вы всё равно меня вспоминали. Очень-преочень рад.       — А как иначе-то.       — И я тоже был уверен, что ты станешь, вернее, уже стал успешным мужчиной, Арсений!       Слышать своё полное имя из уст Гена было чем-то странным. От Коллег, знакомых, Кирилла Душнилкина — ОК. От Генки, родной рожи, пропавшей без вести, — не ОК.       — А можно, пожалуйста, просто «Сенку»? — до смешного неловко попросил Соткин. — Я всё ещё люблю это погоняло.       — Разумеется. И я своё люблю, — согласно кивнул Ген, расплывшись в очаровательной белозубой улыбке.       Ген вырос в красивого мужчину. Видно, что в статного, видно, что в харизматичного. И таким хотелось просто любоваться, отключив любой отдел мозга, оставшись на автопилоте.       Безупречный, ухоженный, интересный — это всё про Геннадия Утречкина. Аж больно становилось, что не застал сам период его расцвета.       Сенку судорожно вздохнул.       — Мы ещё Хрома не обсудили, — вернул разговор в прежнее русло Ген. — Который Роман. Который Хромченко.       — Я понял, понял, Ген.       — Коро-о-оче…       — Дай-ка угадаю, — в своей манере ухмыльнулся Соткин, — они с Ренатой магическим способом поженились.       — И этот магический способ звали Руслан Моряко… Блин, ты всё знаешь! — раскис Генка, потому что, вообще-то, он хотел рассказать это самостоятельно, с нереально умным видом занеся указательный палец! — Эх, а я вот, например, очень сильно удивился данной новости. Я же как знал, что робкий Ромка даже после окончания школы зассыт признаться в любви своей старшекласснице. А его старшеклассница, между прочим, в то время была уже студенточка!..       — Я тебе больше скажу, старина. Хром её отчаянно любил даже после того, как отучился на архитектора в университете. За этой Ренатой лет как пять бегало пол-Москвы, а Рома с глупым видом стоял в очереди к ней, как к мавзолею.       — Ой-ой-ой, — Утречкин смешно покачал головой. — То ведь был самый её женский расцвет. Готов поспорить, нашему Хрому пришлось изрядно попотеть, чтобы добиться такой красотки.       — Потеть — не знаю. Тупеть — да. Да. В сто раз.       — Забавно… — хохотнул Ген. — Ну, Руслан в любом случае молодец. Свёл голубков.       — А ты случаем не знаешь, есть ли у них сейчас дети? И кем эти двое работают. Хром — архитектором, ладно. А Рената?       — Охо-хо-хо, знаем-зна-аем! Всё мы знаем, — он довольно потёр ладони, готовый к тотальному разносу. — К нашему с тобой счастью, я пробил их семью в Фейсбуке, Инстаграме, Твиттере и даже в Одноклассниках! Так во-о-о-от. Рената первое время работала руссичкой в школе. Ещё, знаешь, такой стереотипной. Ходила в старушечьей шали, хотя такая вся из себя красотка, и пахла цветочными духами. Цветочными, я тебе говорю!       — И ты её запах, естественно, почуял сквозь фотографии, — закатил глаза Сенку.       — Ха-ха… Ой. Да не суть!       — И что потом?       — После того, как наш Хромчик поднялся, Риточку ой как неожиданно позвали преподавать русский язык иностранцам. Ты прикинь! Позвали в одну очень и очень престижную нефтяную компанию…       — Которая ни капельки не пахнет Русланом Моряковым.       — Там и начали мутить мутки, — широко улыбнулся Ген.       И как же, чёрт подери, он любит сплетни!       — А дети у них есть, да, — продолжил Утречкин. — Один сын. Точь-в-точь Хром, только синеглазый.       — Погоди, родной. Я сейчас, только челюсть с пола подберу.       — Ёкарный бабай, они назвали своего сына тоже Ромой! — чуть не заплакал Ген. — Он Хромченко Роман Романович!       — Сука.       — Клянусь, я жил исключительно ради этого момента встречи с тобой, Сенку! Так хранил все эти сплетни и так уповал на то, что мы когда-нибудь с тобой встретимся; я прикачу к тебе КамАЗ со сплетнями, а ты мне скажешь: «Генка, тупой ты болтливый баран! Это знает полвселенной!».       — Реально, — не сдержался и от души заржал Сенку.       — Какой ужас!       — Согласен, Ген. Полный кошмар.       …       — А знаешь, что сейчас с Катюхой?       Сенку прищурил один глаз, ожидая подставы.       — Она пошла против эволюции и деградировала в обезьяну?       — Нет, — замотал головой тот. — Мы же с Катюхой теперь муж и жена. Она сейчас Екатерина Утречкина.       …       — А можно рожу попроще, когда врёшь мне о том, что Земля квадратная?       — Чёрт, — надул губы Ген, — ты так быстро меня раскусил…       — Раз уж не с тобой, то с кем? Вышла замуж или чё?       — Не-е-е-е, Сенку, она же наша, наша. Холостячка!       — Класс. Пополнение в армии.       — А я-то как рад…       — Ну и кем работает этот человек? Если вообще работает.       — Сенку!       — Ну а что? Она всегда была шустрая. Может, она депутат. И не работа…       — Сенку!       — Согласен. Тупая шутка.       — Катюху, между прочим, пробить в Инсте было легче остальных, — похвастался чужим успехом Ген. — Она активно развивает социальные сети. Занимается экстремальными видами спорта, разговаривает с аудиторией и просто балует своими пикантными фотографиями.       — Колись, Ген, ты в её подписках с основного аккаунта или с фейка?       — Я чё, дурак, что ли? С двух, естественно.       — Тотальный отстой.       — Клянусь отписаться, если ты согласишься сходить со мной в ресторан! — поднял руки вверх Утречкин, очаровательно поставив брови домиком. — Перед тобой я просто безоружен, Сенку… Ты вырос в невероятного красавчика.       — Твою мать, Ген, в последний раз мы виделись в глубоком детстве!       — Надеюсь, та коробка «2008» напоминала тебе обо мне ежечасно, — продолжая атаку, хихикнул Ген.       — Мой отец её чуть не выбросил, перепутав с коробкой обыкновенного барахла, ну да ладно. Напоминало о тебе. Отчасти.       — О, о, кстати, передай дяде Боре большой привет, когда будешь разговаривать с ним по трубе. Порой слежу за соцсетями и Лилии Владимировной тоже. Они с Борисом Никитичем прекрасная пара. И их толстый рыжий кот тоже ничего.       — Передам только про кота. Скажу: «Геннадий хвалит вашего жирного котика, а вас — нет».       — Вредный, — тепло улыбнулся Ген.       Заложенный женский голос предупредил о том, что рейс, на который стремился Сенку, откладывается на пять часов из-за погодных условий. На пять, чёрт возьми, часов. Самолёту что, необходимо собрать себя заново по винтикам?!       Сенку вжался лицом в свой рюкзак, нервно взвыв.       — Я таким образом на научную конференцию опоздаю!       — Ничего, я тоже пролетаю по своей встрече… — типа-подбодрил Ген. — Она у меня действительно важная. Очень жаль. Видимо, проведут без меня.       — Ах, точно… Мы же с тобой в одном гейте сидим. Соболезную.       — И я тебе, Сенку, — сказал и потрепал по плечам.       Повторили оповещение об отложенном рейсе ещё раз, прогнав его на трёх языках.       — Слушай, Ген… — Соткин прочистил горло, неуютно помявшись.       — Да-да?       Он взглянул Гену прямо в его серые-серые глаза, которые более не хотелось сравнивать со скукой. Со взрослым периодом жизни, в которой, дескать, нет ничего кроме серой и дотошной скуки.       Сказал:       — Так что там… насчёт ресторана, говоришь?..       И да.       Это свидание.