Верни мне мой 2008-й

      — Кто вытянет самую короткую спичку из коробка, тот и будет во́дой в заморо́зках!       Лох-Кинро вытянул этого очевидного карликоподобного уродца первым и в претензии раскрыл рот, сняв с носа очки. То была выдохшаяся спичка, впрочем, как и все остальные. Шустрый Генка стащил сырой коробок у Константина Ипполитовича, который в свою очередь скоммуниздил его у Станислава. А Станислав отнёсся к данной нехитрой системе нормально, потому что, во-первых, наконец-то прикупил зажигалку; во-вторых, утопил несчастный коробок в луже и, вообще-то, забил на него.       Взрослый же Арсений Соткин, к своему удивлению, обнаружил старый-старый, как мир (или Константин Ипполитыч) залаченный спичечный коробок — кто-то его ещё и покрыл лаком для долгосрочности, во как — в ворохе вещей в картонной коробке. К той самой, к которой щедро была приклеена бумажка «2005-2008».       — Я что, серьёзно сохранил эту хрень?.. Стоп-стоп-стоп. Или не я? — Сенька скривил рот, и все эти вещи… все эти воспоминания… Откатили его назад, в прошлое.       В 2008-й.       Юный Кинро возмущённо пихнул трёхсантиметровую спичку Гену.       — Екатерина присоединится к нашей игре? — спросил он, стрельнув своими зелёными глазами в сторону Ромки Хромченко.       — А я-то чё, Душнилкин?.. Мне только её старшая сестра, Рената, нравится.       — Ясно. Геннадий, приём, Екатерина придёт играть с нами в заморозки?       — Кто-кто? — хрустальным эхом хохотнул тот.       — Ну, «Катюха», — аж раскраснелся, побагровел. — Не глупи.       — А-а. Эта-то придёт. Само собой. Ещё и Ренату с собой притащит, а та Юльку хвостом утянет, вот увидите. Что радует, хоть Риточка и старшеклассница, всё равно не против с нами, малышнёй, погонять!       — А может, Рената, это… Ради меня придёт со всеми нами играть, а? — сказал Хромченко и пришмыгнул носом.       — Девчонки мои девчонки! — Руслан же довольно потёр ладони.       Ближе к вечеру их разномастная компания была в сборе.       Три знакомые ребятам девочки пригнали во двор Сеньки кто на чём, готовые зарядить всех своей энергией. Озорная Катюха приехала к подъезду на велике; носила растянутую сине-зелёную футболку с причудливым кошко-принтом и голубые скинни-джинсы; как и всегда, светлые волосы были туго затянуты в лохматый хвост на затылке. Юлька же Речкина, местная краса и модница, была чуть более при параде. Ген говорил, она всегда одевалась по моде, носила трендовые шмотки по типу тёмных джинсовых юбок и вязаных топов. Была одета таким образом и сейчас, поправляя пальчиками белый ободок на кудрявых волосах. Примчалась к пункту назначения на роликах — сейчас сидит на лавочке и обувается обратно в свои любимые тканные кеды. «Наша Юля встречается с кем-то из параллели. С хорошим таким мальчиком, вы б знали, пацаны», — говорит, ухмыляясь, Сенька.       И Рената Лазурская. Женщина-картина, как выражается до глухоты очарованный Рома. Это была миловидная старшеклассница истинно славянской внешности: длинные светлые волосы, открытые синие глаза, пухлые губы, которые она обычно складывает бантиком, — всё при ней, друзья, всё при ней… Рената, или же Риточка, неиронично любила синий цвет, романтичные закаты и русскую литературу. А Ромка, тупой он каштан, любил её. И когда она спрыгнула со своего высокого самоката, неумышленно приветствуя ребят так, словно она в этом дворе была принцесса Диана, а они все её холопы, Хром глаза с неё отвести не мог, почёсывая ноги друг о друга. Тайно любовался и вздыхал.       Интересно, сможет ли он сейчас вообще нормально играть, учитывая присутствие девушки, которая ему так сильно нравится?       Минус один, Ген полагает.       А ещё рядом с ними была Кира-Сандра, по которой сох уже сухарь-Кинро. Но ситуация в их случае была совсем иная, оно и к лучшему. Держа друг друга за мизинцы, они почти не ворковали и не переглядывались, поочерёдно беседуя с каждым в кругу. Со стороны двое выглядели, просто как обыкновенные друзья, любящие тактильность. Или как брат с сестрой, но «сестра», очевидно, была из-за бугра. Выглядели как-то так — не более.       Сенку в тот момент искренне интересовался, что об этом всём думал Ген.       Душнилкин что-то шепнул Кире на ухо, и та глупо хихикнула, пихнув дурака в плечо. «Кирилл, ну ты ваще…» — сказала, и её загорелые щёки были отчаянно-малиновыми. Ах, вот оно что. Простите, что-то всё-таки между ними да прослеживается.       — Ну, что ж, погнали! — хлёстко хлопнул в ладони Рюсуй, скалясь.       И игра началась.

***

      Царство ледяных статуй, не иначе.       Заморозили почти всех. Стояли, как обданные белой метелью, хотя вечер выдался по-летнему жарким.       Все успели позабыть о том, что Кинро был некогда лучшим атлетом среди мальчишек у них в школе, если не считать громадного Льва Шишкина из параллели и спортивного паренька Юльки. Но это параллель, так что не считается. Первым делом быстроногий он догнал Сеньку, затем коснулся своей пятернёй Ромы, затем Юльки, Ренаты, а Катюха с Геной, Кирой и Русланом ускакали куда-то за пределы «чтоб я из окна вас видел, сынок!» от лица дяди Бори.       Катюха предпочла бегать, бежать без остановки, скакать вокруг очкастого во́ды, как обезьянка. Она и на деревья залазила (правда, падала оттуда так же стремительно), и через колючие кусты сигала, и на детской карусели порядком окосевшего Кирилла успела раскрутить. Пока одна заливисто хохотала, второй зеленел.       Душнилкин поймал её сразу же, как только у вертлявой мартышки закончилась дыхалка. И Катюха застыла, замерла камушком в этой её характерной гримасе, высунув свой розовый язык наружу, оттянув нижнее правое веко. А Кирилл ликовал. Словно победоносец-спартанец, зарядился от павшего энергией и погнал за остальными ребятами.       Следующей его жертвой стал Руслан Моряков. Вот так, нежданно-негаданно. Хитроумный носитель толстых бровей решил спрятаться на той же игровой площадке, на которой словили Катюху. Он еле сдержал позорного вопля от шока, когда осознал, что, судя по внезапной гробовой тишине, Катюху ликвидировали. То есть, заморозили. Было так страшно и неуютно, аж стопы в сланцах леденели. А потом пацан, аж крутанувшись на месте, чуть не заплакал от смеха, когда Лев Шишкин, просто нёсший пакеты с молоком домой, оказался такой же жертвой заморозок, зачем-то застыв на месте при контакте с Кинро. Шишкин глупо хлопал своими большими глазами; пакет в его руках порвался, и три коробки «Домика в деревне» решили шмякнуться на землю.       — У тебя, это, молоко упало, уважаемый, — важно поправляя очки на переносице, выдал Душнилкин, уперев одну ладонь в колено. Пытаясь отдышаться.       — Прст размрозьте мня, — процедил отмороженный.       — К сожалению, не имею такой возможности… — загнанно дышал Кирилл, — прости уж, Лев. Я умею только… Фух, только замораживать…       Лёва промолчал.       — Забытый мной пельмень в 2007-м… — сказал Кирилл, и Руслан разорвался от хохота.       Он хохотал, и хохотал, и хохотал, и карающая длань Душнилка коснулась его светлой макушки.       — Ч-чёрт!.. — разинул рот, выпучив свои огромные глаза.       Минус один.       Минус Моряков.       Сам виноват, что спрятался, засев в корабле. Теперь даже не факт, что кто-то выживший его найдёт и успеет отморозить, перевалившись через деревянные борта.       Кирилл вновь по-доброму ликовал.       Кира вновь рисовала в воздухе сердечки, адресуя их Душнилкиному, в душе не знающего, куда засела его чужестранная партизанка.       Генка просто молча офигевал.       Далее Кирилл оказался на перепутье. Видите ли, понимаете ли, он не понимал, за кем конкретно стоит рвануть: за Геной или за Кирой. С одной стороны, отпустить Киру означало бы дать ей фору — может обидеться; а с другой — Кирилл бы просто взял да коснулся её, заставив замереть, и Утречкин бы в таком случае остался безнаказанным. Нехорошо. И так, и сяк любимая шоколадная монета поворачивалась задницей.       А время тем временем текло сквозь пальцы, сыпалось, как жаркий песок сыпался из их разношенных кед.       Кинро решил рвануть за подружкой. Ген, звиняй, делай, что хочешь, брателла, но Кинро захотел побыть обыкновенным влюблённым мальчишкой и раз-другой коснуться загорелой тонкой руки Киры-Сандры. «Эх», — вздохнул Геннадий, отсалютовав не той ладошкой.       Кира оказалась проворной малой. Она маневрировала меж детских горок и спортивных снарядов на игровой площадке, в иной раз заставляя Душнилкина косеть. Её ноги были столь отчаянно быстры, столь сильны и крепки, что Кирилл даже на время присел на скамейку. Снял с головы кепку, повертел в руках, утёр потный лоб локтем и надел обратно — козырьком назад. А Киры и след простыл.       Генка тем временем почему-то — вот нафига? — Реанимировал Сеньку. Утречкин и Соткин — дуэт на миллион. Он коснулся его раз, коснулся два. В первый раз Кинро словил Сенку за десять секунд, а во второй раз так вообще не парился, перемахнув дистанцию между ними одним грандиозным прыжком.       Сенку раскрыл рот.       Так и застыл с округлёнными губами. Хоть бери и огромный чупа-чупс внутрь просовывай.       А Ген что? N-ное количество раз размораживал конкретно данного мальчишку, добегал, не ленился, размораживал его лёгким прохладным касанием— и никого кроме него, — хотя было бы куда логичнее коснуться упёкшейся под солнцем Катюхи. Катюха б задала жару, ё-моё! Показала бы, кто в заморозках и в салочках главная районная непоседа!       Но нет.       Утречкин в край задрал размораживать только Сеньку.       А Сенька в край задрал так тупо попадаться Кириллу, который уже вовсю ржёт с нерасторопности своего белокурого друга.       — Геннадий, ну ты хоть для приличия свою дражайшую подружку по «Симс 2», Лазурскую младшую, разморозь! — поддразнил Душнилкин.       А Генка ему в ответ:       — Ага, щас, с разбегу, Кирилльчик! Да я лучше Соткина пятьсот раз разморожу! — он легко попрыгал на ногах, как если бы играл в классики. Демонстрировал свой уровень энергии Душнилкину. — Дудки! Бе-бе-бе!       У Соткина вообще не в тему ёкнуло сердце в груди. Не от жары, не от бега — от того, что Ген размораживает только его. Было приятно… Сенька с добрым прищуром наблюдал за Кириллом, который уже с вредным запалом пытался схватить шебутного Гену за руку, заставить наконец вытянувшегося за лето гада замереть на месте.       Ген в иной раз обогнул нервно дышавшего Кинро дугой, ломая территорию заморозок под себя. Для него не существовало никаких преград: Утречкин сигал длинными ногами через абсолютно все препятствия, извивался в тоннелях горок, карабкался на стены и запрыгивал на мусорные баки. Сенька хотел такому шустрому Гене, устроившему перформанс, от широкой души зааплодировать, но, увы, не мог.       Просто смотрел, жемчужно, по-детски солнечно улыбаясь.       В те годы, детские — имеет в виду Арсений, всё казалось словно бы под тёплым жёлтым фильтром. Под этой нехитрой оттеночной плёнкой, дающей ощущение нереальности происходящего. Всё плыло перед глазами на бумажных корабликах; плыло и ни-ког-да не спотыкалось о волны, плыло, словно существовало лишь одно течение — в их дружную сторону. Угодную только этим пятерым мальчишкам со смешными погонялами. И казалось, им пятерым любые невзгоды пережить совсем ничего не стоит. И казалось, нет лета лучше, чем клятое жаркое — 2008-го.       Ген снова коснулся Сенку, но этот раз был другим.       Он коснулся его не ладонью, не кистью и даже не ногой. Так странно коснулся щеки своим облезлым тонким носом, зажмурив глаза.       Сенку не понимал.       Кинро почему-то не ловил.       — Ах, Киру-Сандру же поймать нужно! Точно-точно! — пролепетал.       Душнилкин замотал головой в разные стороны, но, так и не увидев подружки, оттягивая время, на прямых ногах зашагал в сторону Гена и Сенку, неотрывно смотрящих друг другу в глаза.       У Гена глаза серые, как пасмурное небо, вот-вот заплачущее сильным дождём.       А у Сенку светло-карие, цвета дурацкого светлого фильтрованого пива, которое папа-Боря оставляет в бокале и так и засыпает под звуки Испании-Германии на зелёном поле.       Как бы там ни было, Кирилл нехотя коснулся Гена и на всякий случай коснулся и Сенку.       — Простите, ребят. Правда…       Их общая статуя близкой околоромантической дружбы, где Ген обнимал Сенку за шею, шепча всячейшие глупости, была прекрасна.       А глупости вещали: «Ты мне нравишься, Соткин… К-как друг… П-понимаешь?».       Так и замерли.

***

      В день отбытия Гена из города не было никакого дождя, даже если дядя Боря пророчил ливень, град, смерч и уход Ельцина. Нет, стояла смертельная духота — да лучше бы фигачил беспощадный дождь! И Сенку в компании его близких друзей измучались в этой летней жаре, обмахиваясь кто чем, провожая Гена в аэропорту.       Ген улыбался до самых ямочек до щеках. Он был одет в любимый джинсовый комбинезон, французскую кепочку и имел при себе ручную кладь в виде маленького красного чемоданчика.       Его мама стояла где-то поодаль и хаялась с билетёрами о том, чего их детские умы не понимали. То ли рейс не в тему задерживают, а у неё там бизнес-встреча в Пекине, то ли бизнес-встречу в Пекине задерживают, а рейс прямо сейчас ей нафиг не всрался.       Так или иначе, Сенку и остальным было до фени.       Кстати о фенечках. Хром, Кинро, Рюсуй, Сенку, Ген — все они сейчас носили на запястьях сплетённые Утречкиным браслеты-фенечки и каждый раз неволей улыбались, стоило из взглядам упасть на аляпистые резиночки их цветов.       Ген рассказывал им о всяком, пока мама разбиралась о непонятном.       Говорил о том, что любит этот город, что любит своё детство, друзей, что солнце здесь всегда прекрасно голубое, а небо печёт так, что макушка выгорает. И он так активно жестикулировал, так жарко дышал, сиял. Лоснился от своей детской красоты. Его звонкий рот болтал, болтал, болтал; Хром внезапно заплакал, и Кинро принялся его по-братски похлопывать по хилым плечам.       Сенку не понимал, почему в этот момент любимый жёлтый фильтр начал выцветать, обретая свой натуральный скучный тон.       Аэропорт был серым. Мама Гена была злая. Хром был грустным, а Кинро — чересчур серьёзным.       Привычно громкий Рюсуй ушёл в себя, опустив ресницы в серый скучный пол, на котором стояли их серые и скучные ноги.       Один Сенку был никакой. Он не переживал этот момент никак, вперившись взглядом в часто моргавшего Гена.       Ген утирал щёки своими хрустальными запястьями.       Иногда украдкой смотрел на него — на него, на Сенку! — И становился ещё грустнее.       Они дружно обнялись, заключив Утречкина в центр, и начали клясться в том, что вряд ли исполнится.       «Пока не исполнилось», — гнусаво спойлерит взрослый Арсений Соткин.       И Ген уехал, оставив загадочный красный чемоданчик в руках у Сенку. А в чемодане — известная ныне коробка «2008».       — Тут бомба? — спросил Сенька сухо, совершенно не проживая этот момент здесь и сейчас.       — Временная капсула, — лишь горько усмехнулся Утречкин и вжался в Соткина так крепко, что аж рёбра под его натиском захрустели. — Спасибо, Сенку… Просто спасибо за всё, — и ушёл.       На этом всё.       Ушёл на долгие и долгие годы.       В этот же вечер, стоило Сеньке прокрутить всё произошедшее у себя в голове, в своей комнате, эмоции словно вышли на своего хозяина сами. Он содрогался в неконтролируемом плаче, дрожал, думал, возвращался к утру сегодняшнего дня и снова упирался в злое «сейчас», сжимая свои белые кулаки.       Знаменитый дядя Боря крепко обнял своего сына, искренне сожалея.       — Ничего страшного, сынок, — сказал он своим добрым скрипучим голосом, гладя того по спине. — Вы с Утречкиным ещё обязательно встретитесь. Запомни мои слова, ладно? И никогда не жалей о том, чего уже не воротить. Всё у нас будет в дорогом бельгийском шоколаде, родной. Вот увидишь.       Вот и увидел.