Жизнь в паре кадров

***

Новое утро приносит боль и невыносимый запах соленой карамели. В гостевой комнате с маленьким-маленьким окошком на двери и с огромным застекленным панорамным балконом, на постели извивался Крис. Омега хватался за живот, мычал и скрючивался во всех положениях, сдерживая слезы и желание закричать. Природа зверя ужасна. А проводить течки в одиночку еще хуже. Хотя, он другого исхода и не знал. Кристи услышал за дверью шаги, приближающиеся к нему. Это точно альфа. В нос бьет его характерный бойкий аромат, а глаза застилает, реснички трепещут. Так же как и пробивается из недр человеческого сознания страх. Омега бросается на дверь, с грохотом врезаясь в нее и лихорадочно проворачивая замок несколько раз. Не пустит. И сам не выйдет. Пусть он хоть развоется на полу в темной комнате, но не повторит судьбу малолетних залетных омежек. — Тебе точно не нужна моя помощь? — учтиво интересовался Михель, постукивая кулачком по окошку в двери, получая в ответ раздирающий горло крик. — Нет! Уйдите, прошу, так будет легче! — омега надрывался, внутри все пульсировало, так же как и венки на его шее, на худых запястьях. Михель готов был разорваться на куски. Доводилось проводить с омегами и течку, и гон, но чтобы его не пускали в настолько маняще пахнущую комнату, яростно зовущую животную его часть. Такое впервые. Но оно и к лучшему. Не придется переживать тысячу и одну проблему, не придется думать о детях, о спиногрызах, если вдруг сорвет голову. Возвращаясь на кухню, альфа набирает номер матери, дожидаясь, когда же эти старческие по его мнению песенки на заставке, вместо гудков, пройдут, и она возьмет трубку. — Сына, скажи, пожалуйста, что твоя кухня цела. — слышится нежный, словно переливистый, голос из динамиков. Михель поставил на громкую. — И тебе, мама, привет. Все целое. — вздыхает альфа, потирая лоб холодной тряпкой и стоя у открытого окна, фактически уже выходя на балкон и вдыхая влажный после дождя воздух. Так легче отвлечься от сладкого аромата омеги. — Так-и что ж ты мне звонишь в такую рань. Михель, ну ты же помнишь, у твоей мамы сон до двенадцати, потом спа, а если еще и Амели освободится, то мы поедем на шоппинг. — радостно звучало из трубки. А Михель только вздыхал. Его мамы иногда слишком эмоциональны. Одна в гневе страшна, как буран, а другая в грусти или радости сносит все на своем пути, радуясь или печалясь. — Я по поводу второй мамы и звоню. Можешь, пожалуйста, задержать ее, чтобы она не приезжала на этой неделе ко мне вообще, даже по делам. — взмолился альфа, потирая переносицу. На том конце зафыркали. — Что значит нельзя приехать? Она же тоже твоя мать в конце концов. — из динамиков теперь возмущенно начинали цитировать весь сборник семейной жизни, что мама омега и мама альфа могут приезжать в какой угодно деть к своим отпрыскам. — Мам… мам… — старался прояснить Михель, но только получал больше раздраженных возгласов и чуть ли не слезных заявлений, что ее любимейший сын отказывается от семьи. — Там у тебя кто то кричит. Что это вообще все значит?! — МАМА! — рявкнул альфа в трубку, слыша, как где то на улице ойкнул прохожий, а на кухне чуть ли не трясся хрустальный сервиз. — У меня. в доме. течный. омега. На миг женщина застыла, не говорила не слова и только вздыхала в трубку. А потом послышалось яростное шуршание одежды и каблуков. — Михель, это ответственность. — вздохнула она, — Ты собираешься помочь ему? — Нет. Он не позволяет. — сухо ответил альфа. — Чего? Так, это начинает меня раздражать. Я еду. — буркнула она, вешая трубку. Михель даже не успел ничего сказать. Только потухше приземлился на балконное кресло. Замечтательно. И десяти минут не прошло, как низенькая с пышными формами женщина вбежала в квартиру, в руках удерживая, казалось, всю галактику. И сумочку, и пакет из аптеки, и пакетик с фруктами, да и еще кучу разных вещей, в роде телефона и ключей от машины. — Как ты вообще додумался?! Откуда у тебя такие друзья вообще! Что за некультурщина? Высшая степень неуважения. — Причитала омега, бросая на стол аптечный пакет, полный подавителей, влажных салфеток, обезбола в ампулах и таблетках, а так же презервативов. — Ты же не знаешь, как обращаться с такими! Сколько лет то ему? — Не знаю. — удрученно отвечал Михель, повесив нос и не глядя маме в глаза. Эта шикарная женщина, одетая в парадные брюки и льняную рубашку, цокала языком и мотала головой. Какой же кошмар. — А знаешь его откуда? Что б в ту компанию ни ногой. — указывала женщина, разводя в стакане таблетки, другие высыпая в крышечку от лекарств, соблюдая дозу для совершеннолетнего. — Я на улице его подобрал. Вчера. — от этого заявления лицо матери стало бледным, почти как штукатурка. Она смотрела на сына дикими глазами, освещаемая яркими лучами. Выглядела словно ангел в ореоле неуложенных белесых волос, лежащих хаотично на плечах. А ее карие глаза, как две фары. Сверкали легким ужасом. — Мам, его пытались оприходовать Серый и компания. Я не мог просто так оставить омегу на улице под проливным дождем. — Я надеюсь он не блохастый? — выгнула бровь женщина, на что Михель только закатил глаза. — Мам. У людей не блохи, а вши. — пояснял альфа. — Значит он мало того, что бездомный, так еще и вшивый?! — Михель уронил голову на стол. Какой ужас. Он за все свои двадцать девять не может привыкнуть к характеру омеги, которая его родила. Это сущий кошмар. — Ты сможешь облегчить его боль? — интересовался Михель, неподдельно волнуясь. Это все гормоны, расшатывают стойкое сознание альфы. — Ой, сына, не глупи. Три таблетки и ему будет лучше. Но отнесу их я! Нечего тебе к нему или к ней заглядывать. — женщина носилась по кухне, нарезала фрукты, укладывала на большое блюдо и выставляла на середину стола, потом подхватила таблетки, графин с чистой водой и стакан, так же громко цокая каблуками направилась в глубину квартиры, на запах. Хотя, войди сюда альфа, он бы просто не смог понять, куда идти. Все не то, что пахло омегой, жутко воняло. От этого женщина кривила нос, но продолжала искать нужную дверь. — Позволь войти, зайчик. — начала она робко, слыша стук с другой стороны, тело ударилось о дверь. — К-кто вы? — слабо ответил Крис. — Я Мия. Мама этого, даже слов нет, оболтуса! — говорила она прямо в дверную щель. Послышался смешок, а затем поворот замка. Ослабевшие пальцы еще справлялись со своей задачей. — Вы сможете помочь? — всхлипнул омега, приоткрывая дверь и являя женщине свое милое личико, заплаканное и расстроенное. Мия тут же захлопотала. Графин на кофейный столик, туда же таблетки. А дверь захлопнуть к чертям, чтобы даже мысли не было заглянуть и посмотреть, что там происходит у омег. Это их будет маленький личный секрет. — Скажи, золотко, что ты сейчас чувствуешь? — как мантру читала, произносила Мия, поглаживая омегу по коленям, по животу, по темной головке в мелкий барашек. На лице Криса была написана вся эта боль, как сжимаются и сокращаются мышцы живота, безумно болит спина. — Тянет, очень. Словно ударили ногой. — жмурился парнишка и пересиливал себя, что бы не плюхнуться на спину и не начать рыдать. — Так всегда болит. —Так это не твоя первая течка? — искренне удивляется Мия, застывая со стаканом на пол пути. Кристиан отрицательно кивает головой. Жмурясь и все таки заваливаясь на бок, скрючиваясь улиткой. — Ты когда то проводил свой период с альфой? Когда Мия спросила это, Крис сморщился, выпивая поданное лекарство. Обезбол и подавитель, работающий как средство, замедляющее интенсивность течки или гона, дающее более длительное, но менее яркое прохождение этого процесса. — Нет. — слабо ответил Крис, изнемогая от жажды. Горькая вода ему ничуть не помогла. Но он проглотил все сразу. Такая выработалась привычка, есть даже несъедобное, когда дают, запихивают в рот с матами и проклятиями. — Боишься? — с прищуром спрашивала Мия, садясь рядом и оглаживая ладонью чужую спину. Кристи старался меньше морщиться, перестать плакать, но все усилия приносили только больше дискомфорта и боли. Он терпел, хватался руками за живот, оглядывал комнату. — о-очень. — скулил омега, но держался стойко. — Боюсь всего. Боюсь стать залетным, боюсь быть брошеным, боюсь и ненавижу боль! — Кристиан, чуть не плача, осторожно протянул свои влажные лалошки Мие, в ответ гладя ее по предплечью. Женщина сгребла его в обьятия, стараясь слишком глубоко не вдыхать. Она ощущала, как тряслось ослабшее тело омеги, слышала, как всхлипы все чаще разносились по комнате. Для Криса нежность в новинку. Его всегда выставляли ничтожеством. Мать, будучи главной в семье, так же как и его отчим, чаще ставили в пример старших детей, забывая про Криса, про его проблемы и страхи. Он просто ненужный. Бесполезный и слабый омега, который не сможет вести бизнес, не сможет добиться высот. Потому что родиться омегой это ужасно. По природе слабые, хилые, не проходят естественный отбор. Значит и он не пройдет. Сам сгубит себя отношением к жизни. — Зайчик, может ты проголодался? Давай на кухню сходим. Ты подышишь глубоко, смотри, вдох, — Мия показывала на себе, поднимая ладони, так обозначив, что набирает в легкие воздух. Потом, проводя ладонями по воздуху вниз, изобразила выдох. Кристи повторял за ней несколько раз, пока не успокоился, не встал и не подал женщине руку. Есть и вправду хотелось. Уже пару суток идет голодовка, а он все никак не может поужинать, или позавтракать, чем то, кроме воздуха и своих слез. Мия оценила этот жест. Она видела в синющих добрых глазах, что парень не намерен сдаваться, что он может. Будет набираться сил, стараться избавиться от боли. Ковыляя, с трудом переставляя ноги, Крис вышел из спальни, все же опираясь на новую знакомую. — Мисс Мия, — начал он с трудом, но был перебит. — Просто Мия, золотко. — поспешно начала женщина, поглаживая омегу по голове. — А ваш сын, Михель, не… — Крис опять не договоил. Мысли и речь старшей омеги скакали впереди паровоза на сверхзвуке. — Он тебе ничего не сделает и против не будет. Я прослежу. Поверь, в этом доме насилия я не потерплю. — Какие ценные слова. Да вот только он не особо верит. Мия казалась ответственным взрослым, мудрой омегой. Но разве сможет она остановить такого громилу, как Михель? Ее же раздавит. Расплющит под давлением громадного альфы. Мать в ссоре с отцом всегда топтала его своими каблуками. Они оба не оставляли друг на друге живого места. Рейнфилд стоял полусогнутым около кухонной раковины. Все сияло чистотой и водными брызгами. Ужасно. Ужасно хочется кого то, что то, да хоть на столе. Но альфа отчаянно брызгал на себя воду, хлопал по щекам и как мантру повторял: «Нельзя, нельзя, нельзя…» Кристиан без сил плюхнулся на стул перед целой тарелкой черешни, персиков и непонятных больших и шипастых фруктов. Или овощей. Они такие разноцветные, два розовых, разрезаны пополам и истекали ало-фиолетовым соком, а другой желтый. Кожура смешная, непонятная. Крис никогда такого не ел. — Сына, на пару слов. — хмурилась женщина, упирая руки в боки. Рассыпчатые светлые волосы спадали с плеч, делая вид менее грозным, скорее по-матерински обеспокоенным. — А ты, золотко, кушай, не стесняйся. Прости, что не успела приготовить хороший ужин. Мой оболтус вообще в этом не смыслит. Я же говорила, кто то в гостях – готовь кушать! Заказывай. Боже, что за сын… Голос Мии постепенно удалялся, становясь неразборчивым бормотанием, перекликивающимся с грубоватым голосом Михеля. Омега не разбирал, о чем же болтают мать с сыном. Набросился на фрукты, начиная с самых понятных ему. Персики, яблочки, сочные и вкусные, сок так и стекает по пальцам, не успевает капнуть на стол, ведь голодный омега не упустит ни капли. Потом черешня. Совсем немного. Какая то кислая была, вяжущая. Может это, конечно, вишня, но кто разберет? Когда руки дошли до неопознанной формы фруктов, Крис вертел в руках половину непонятного съестного. Принюхался. Вкусный запах. Сладкий. Почти перебивает озонистый воздух в доме и соленый запах, недавно ворвавшийся в нос. Похоже, он исходил от Мии, а в купе с ее духами, становился резче, заносчивее. Кажется, нос перестает чувствовать запахи, понемногу отключались все чувства. Не рискнув попробовать фиолетовый фрукт, омега встал, пошатнувшись и чуть не упав на кафельный пол. Чертова слабость. Лицо от липкости Крис отмыл водой, заодно освежаясь. Боль утихала, но настолько медленно, что больше хотелось просто взорваться. Крепко держась за стену, хотя скорее ползком, перебирая ногами и руками еле-еле, он пошел в сторону исчезнувших за углом коридора. — Мама, я чую. Еще на улице чуял. Не могу же я ошибиться? — донесся расстроенный голос Михеля. — Повторю, раз ты такой непонятливый. Это все влияние течки. Не. Неси. Чепуху. — жестко отрезала женщина, взмахивая рукой, словно разбивая какой то барьер перед собой. — А если он истинный? — с надеждой в голосе звучал Михель, придерживая маму за плечи. Карие глаза светились искрами надежды. Даже с другого конца коридора Крис ощущал в каком напряжении альфа. Видел, как зажаты были его плечи, как он неуверенно стоит и опирается копчиком в стену. — Среди восьми миллиардов человек так просто найти свою судьбу? Не смеши. Шанс просто НИЧТОЖНЫЙ. — Мия говорила с нажимом, отстраняясь от сына и поворачивая голову к Крису. Омега стоял как сиротка, сжавшись у стены и бегал взглядом от Мии к Михелю. Он помнил, как взгляд его пересекся с горящими глазами альфы, как в сердце что то завыло. Помнил, как эхом в голове раздалось: «Истинный». А потом он рухнул на пол. Стертыми из головы оказались воспоминания о том, как его несли до спальни, укладывали на простыни, а потом заботливо протирали лоб влажным полотенцем. Он еще и простыл, жмурясь от жара и легкого кашля. Сон напал неожиданно.

***

— Морган! — воскликнул режиссер. — Ты опаздываешь уже неделю. Каждый Божий день! — Россман возмущался, раскидывал только что поднятые ассистенткой бумаги, грозно оглядывая Дилана. Неожиданно помятого, уставшего. Глаза с каждым днем обретали все более болезненные синяки и круги под ними, приходилось замазывать визажистам. Уолки губ не поднимались в приветственной улыбке. — Так теперь еще мы не можем отснять эту чертову сцену почти сотню дублей подряд только потому, что ты выглядишь в кадре как потерянная крыса. — Давид, сэр, простите. Эта сцена не поддается. — виновато шаркнул босой ногой по ковру актер, опуская голову. Темные кудри подпрыгнули и опустились, как пружинки, смешно торчащие из макушки. — Тебе должно все даваться. Не с первого, так с десятого раза. Но не шестьдесят пять же, мать твою, раз нужно повторить один и тот же отрывок. — Россман почесал свой щетинистый подбородок, удрученно вздыхая и отмахиваясь от ассистентки. — Даю перерыв. Выпейте кофе, или че вы там пьете. У вас десять минут. И если мы не закончим в срок, то будете сидеть тут до рассвета. Все возмутились. По разному. Алек негодующе вздохнул, переглядываясь с Еленой, что стояла на другом конце площадки, подсказывая световикам, куда девать лишний софит. Анна вздохнула, по женски, мягко покачала головой. А вот актриса, играющая Мию, только закатила глаза, поправляя немного растрепавшиеся локоны. Вероника Фридом любила свою работу, любила тратить на это время. Но вот так просиживать штаны из за того, что какой то сопляк не в силах собраться и отыграть… ее это бесит. Стрельнув в Дилана убийственными, почти черными в тени, глазами, Вероника отвернулась, провожая Давида взглядом до самой кухни. Морган так и стоял посреди комнаты, сосредоточенно глядя в пустоту. Нутро начинало болеть сильнее. Предчувствие не давало покоя. — Бро, что раскис? Давай, ручкой, ножкой оп, и понеслись. — подлетел Алек, прыгая перед Диланом, как мячик. Он был полон энергии, так и сочился из него свет и правильный настрой. Немного пробирала зависть, но что делать, если вся неделя тянется как резина? — Я не раскис. Просто устал. — пытается показаться менее подавленным актер, но только вызывает недоверчивый смешок. Алек приподнял бровь, ухмыляясь как лис. — Пффф, не лечи меня этим бредом. Если тебе не окей, то просто скажи это Давиду, он хотя бы попытается тебя понять. — Сетлер упер руки в боки, возвышаясь над Диланом огромной скалой. Да только он и не думал смотреть на партнера по кадру сверху вниз. Скорее наоборот. Взгляд темных синих глаз придавливал Алека к полу своей серьезностью, чуть ли не агрессией. Дилан напоминал дикобраза. Хоть чуть его коснись, в рожу прилетит иголка. Было принято решение ретироваться из поля зрения недовольного Моргана. После перерыва и кружки эспрессо, все пошло как по маслу. Дублей было по десять-пятнадцать на кадр, каждый из которых по своему хорош и красив. Уже к ночи погасла последняя свето-установка в квартире и прекратилось раздражающее щелканье метра и суровый бубнеж режиссера. На часах девять. На экране смартфона около сотни сообщений и десятки пропущенных звонков. Дилан хватается за волосы, заходя в диалог со своей любимой. Смс варьировались от теплого пожелания хорошего дня, до гневного: «Возьми, сука, трубку» или «Урод моральный, хватит меня игнорировать!!!». Долгий вдох, выдох. Кажется, у Дилана сейчас откажет сердце. Что произошло за эти несколько часов, вернее, целый день, что он выключил звук на мобильном, чтобы не мешал? Опять она напридумывала себе чертовщины? Что не так? Только прочитав некоторые сообщения, палец дернулся и на автомате нажал на зеленую кнопку «Принять вызов». Все вокруг тихо копошатся. Вероника уже хлопнула входной дверью, Олавич рулила ассистентами , которые не так складывали аппаратуру. Алек с горизонта исчез, может тоже уже уехал домой. Дилан поднес телефон к уху, сидя на стуле и скрещивая пальцы. Он уже почти готов выходить со съемочной площадки, только обувь, да куртка осталась. Девичий голосок резал ухо. Больше не было тех приятных и теплых ощущений от звонка. Остался глухой страх, копоть. Она говорила и говорила, сыпала обвинения, кричала, вернее, орала на Моргана. — В смысле выметайся?! — впервые вставил слово актер, хлопая рукой по столу и привлекая внимание оставшихся визажистов и коллег. — Это моя квартира… Уходи сама, раз так хочется. — долгая и напряженная пауза. Подступающая к горлу боль, отторжение. Он никогда не слышал столько поганых слов в свой адрес. Столько бессовестных, до глубины души расстраивающих оскорблений и претензий, почвы для которых нет и быть не должно. — О, да? А ничего, что это моя работа. Я актер… Ты бы еще вспомнила времена развала Римской Империи! Mi amore, это событие было семь лет назад. Уже ничего нет. Но крики продолжались. «Бессовестный», «эскортник, пидор и грязный идиот», «тупоголовый обманщик-манипулятор» и еще сотня слов в адрес Дилана. Его разрывала злоба. Каждый звук, издаваемый любимой, словно нож по недавно затянувшейся ране, а слова, как щепотка пороха на детонатор. Кулаки сжимались сильнее, брови так сильно нахмурились, что явили все крохотные морщинки на лице. — Ты не хочешь меня больше знать. Я не хочу тебя видеть и слышать. Завались и проваливай из моего дома, раз тебя я больше не устраиваю и ты не можешь меня любить. Прощай. — на том конце долгие гудки. Рассыпались мечты о семье, о яркой свадьбе этой зимой, о двух детках и о большой вилле за городом. В груди остался прах. Он не плакал, не показал никаких эмоций на своем лице. Дилан — актер. Он обязан играть всю свою жизнь, показывать счастье, улыбки и приносить позитив. Никого не должно волновать, что стоит за этими образами. Его самого не должно волновать что либо, кроме роли. Именно такой урок он по крупицам извлекал каждый день, пока ссорился по утрам с некогда любимой девушкой, пока сдерживал себя от попыток раскрошить сервант на мелкие осколки, пока играл и плакал за своего персонажа. Вся жизнь схлопнулась до простого слова. Съемки. Больше ничего не существует. Дилан молча вышел из студии, потом из здания, провожаемый гробовой тишиной. На улице темно, глаз выколи. А он и не смотрел по сторонам. — Эй-шь, сейчас навернешься. — крикнули ему. Синева глаз, опечаленных горьким телефонным разговором, обратилась к мирно курящему, вернее выдыхающему пар, у козырька подъезда Алеку. Высокой и неприступной скале с грудой мышц и остроумным языком. Смотря на расплющенного во всех смыслах коллегу, Сетлер, помедля, предложил. — Тяжку? Кроткий отрицательный кивок. Дилан достал свою пачку дорогих сигар, медленно поджигая одну. Мелодичный звук зажигалки, а следом электрический треск. Дилан вдохнул терпкий табак, задерживая облако дыма, а потом выпуская из носа. Рядом же пролетали облака малинового или какого то ягодного пара. В ночное небо вздымался дым сигарет и сладко пахнущий пар, смешиваясь в единое целое. Молчание. Понимание. Скорая дорога домой.