Буря

В квартире пахнет пылью, сыростью и густой смесью парфюма и сигарет. В конце длинного коридора свет от кухонной лампы оставляет на паркете косой отпечаток, словно зовет к себе, но Антон на кухню не спешит, сначала заглядывая в комнату. Осторожно, чтобы не разбудить Макара, он приоткрывает створку скрипящей двери. Внутри пусто и тихо, только белеют одеялами две незаправленные кровати. На липком кухонном столе следы отшумевшей пьянки — стаканы, кружки, полупустая бутылка коньяка, жестяные пивные банки и смятые пачки из-под орешков, — над которыми с сигаретой в зубах сидит Никита и, хмуря брови, быстро пишет огрызком карандаша в блокноте. Из одежды на нем только домашние брюки и распахнутый на груди шелковый халат с азиатским мотивом: белые лебеди с красными клювами вальяжно сплавляются с плеч, теряясь в складках ткани на ребрах. Рядом с Никитой пепельница, заполненная окурками, а за его спиной открытое нараспашку окно, из-за чего на кухне, помимо сигаретного дыма, пахнет еще и свежим воздухом утра. Завидев Антона, Никита отбрасывает карандаш и с удовольствием затягивается. — Где бродили в этот поздний час, господин актер? — спрашивает он, выдыхая дым в потолок. — С труппой, — кратко отвечает Антон, наливая себе воды. — Ты Макара не видел? — Видел, мы пили, — Никита кивает на стол, — а потом они с Эдом и музыкантами ушли пить дальше. Кстати, — он притягивает к себе бутылку коньяка и делает глоток, — хочешь? — Нет, но сигарету хочу. Никита кидает ему пачку «Мальборо» и прищуривается: — Как театр? — Ну так, — Антон пожимает плечами, закуривая, — по-разному. Как пишется? — Ну так, — отвечает Никита в тон. — Нет любви, по которой хотелось бы страдать, и пишется без души. — А этот, — Антон щелкает пальцами, пытаясь вспомнить имя, — Петя или как его. Который половину лета тут завтраки делал. А еще занимал общую ванную на час, из-за чего Антон несколько раз чистил зубы пальцем и приходил в театр со стоящими дыбом волосами. — Паша, — поправляет его Никита. — Это так, не для души. Для тела. — Расстались? — Не встречались. Говорю же, для тела. Про такое не пишется. — Ты это как вообще понимаешь? — Странные у тебя вопросы, — хмыкает Никита. — Просто понимаешь, и все. Незамеченным не пройдет, будь уверен. Антон равнодушно пожимает плечами и зачем-то спрашивает: — А про девушек ты когда-то стихи писал? Никита лениво потягивается и запрокидывает голову, рассматривая кромку светлого неба в окне. — Да как-то все не хотелось, — меланхолично отвечает он наконец. — Никогда? — Никогда, — подтверждает Никита. — А что, не заметно? — Да нет, — улыбается Антон. — Заметно. Никита вдруг внимательно прищуривается: — А по кому тогда не заметно? Антон вспоминает подчеркнутый эхом голос Арсения и нехотя говорит: — Да есть коллега один. — Так-так. — Никита оживляется, подтягивает к себе ноги и весь прямо-таки нахохливается, приготовившись слушать. — Ничего такого, — Антон поспешно пытается охладить его любопытство, пока оно не переросло в дотошливость. — Он просто такой, знаешь… — Красивый? — перебивает Никита. — Нормальный, — отмахивается Антон. — Я не об этом. Он ужасно скрытный. Я со всей труппой знаком лучше, хотя у меня с ними и общих спектаклей-то нет. А об Арсении до сегодня только имя и знал. — А сегодня тогда что было? — В бар ходили. А потом я случайно увидел, как он целуется с каким-то мужиком. — И что? — сводит брови Никита, пытаясь уследить за мыслью. — Да ничего, — пожимает плечами Антон. — Я просто подумал, что странно вот так месяц о человеке ничего не знать и вдруг подсмотреть настолько личную вещь. — А что за мужик? — Какой-то мужик, без понятия. Я только со спины видел. — Никита задумчиво потирает подбородок, и Антон пытается объяснить: — Мне просто теперь кажется, что я не в свое дело влез. И от этого неловко. — А у вас много совместных сцен? — У нас общая постановка, — хмыкает Антон. — Много, конечно. У Никиты вдруг загораются искорки во взгляде: — Я понял! — заявляет он. — Ты боишься, что он тебя соблазнит! — Нет, Никита, — закатывает глаза Антон. — Да, да. Применит актерский магнетизм или что там у вас… А он хороший актер? — резво перескакивает с мысли на мысль Никита, опять закуривая. Приходится на него скептически посмотреть, но в ответ не ведут и бровью. — Пытаешься выяснить, сколько в нем магнетизма? — Вроде того. — Иногда даже слишком, — нехотя признает Антон. — Режиссер на меня и Иру кричит, а Арс просто, — он мнется, подбирая слово, — рядом стоит. Я иногда думаю, что во всех этих репетициях и смысла нет, потому что все равно все будут только на него смотреть. — Арс? — переспрашивает Никита, будто проверяет, как имя скатывается с языка. — Арсений. В ответ в потолок опять выдыхают немного дыма. — Я бы тоже посмотрел, — мечтательно говорит он наконец. — Люблю хороших актеров. Их мало, как ты знаешь. — В сентябре премьера Бури, — говорит Антон. — Можем сходить. — Шекспир? — задумчиво уточняет Никита. — А Арсений твой там кто? — Ариэль. — Ну, если не принц, то не такой и красивый, — заявляет он и вдруг хлопает ладонью по столу: — Хочу на премьеру, пойдем. Сто лет не был на нормальном Шекспире. Антон поднимает в воздух руки: — Я про красивого вообще ничего не говорил. — Да что с тебя взять. — Никита снисходительно выпускает кольцо сигаретного дыма прямо ему в лицо. — Только поэт может оценить красоту по достоинству. — Я тебя не это зову оценивать. В его глазах опять загораются игривые огоньки: — А что? Соблазнить его? Антон представляет, как в этом своем лебедином халате Никита пытается с Арсением хотя бы заговорить, и смеется: — Можешь попробовать. Никита довольно кивает и опять берется за карандаш.

⋘﹏﹏⋙

Антону кажется, что он проспал не больше пары часов, когда его будит грохот будто от упавшего шкафа. Он резко поднимается на кровати: комнату заливает солнечный свет, а на полу, уткнувшись лицом в паркет, лежит Макар. Его черная футболка в пыли, словно бы до паркета он успел полежать еще и на улице. — Макар, — зовет Антон. — Ты жив? В ответ доносится неразборчивое мычание и сразу же за ним — раскатистый храп. На часах без десяти девять. В театре нужно быть ближе к часу: утром у труппы репетиция Бури, Антон там не нужен. Но в комнате непереносимо пахнет алкоголем, а переливчатый храп становится только громче, так что, несмотря на время, приходится сонно собраться и уйти. У театра Антон докуривает уже третью сигарету, табаком пытаясь прогнать сонливость, и рассматривает каменную девушку, терпеливо выливающую воду в фонтан, когда за плечом бесшумно возникает Арсений. — Шастун, — бодро здоровается он. — Не спалось? — Пришел пораньше, — неуклюже объясняет Антон. Арсений ему зачем-то улыбается и, ничего не ответив, заходит в театр. В сравнении с ним, выспавшимся и яркоглазым, Антон вдруг кажется себе несвежим и помятым. Он оттягивает ворот футболки, принюхиваясь, но пахнет только табаком — то ли от рук, то ли от самой футболки, — и, пожав плечами, уверенным шагом идет в гримерку, собираясь все время до репетиции проспать на диване. — И свет должен идти сверху одним лучом. Так в балете иногда делают. — А потом на несколько его разделим. — Да. И лучше, чтобы сначала он был неподвижным, а потом двигался очень быстро. В сон прорываются негромкие голоса. Затылок неприятно упирается в твердую спинку дивана, ноги свешиваются на пол, а на подлокотнике у самой головы сидит Арсений, машет над носом Антона закатанным рукавом своей белой рубашки и разговаривает с Добровольским. Антон резко поднимается, задевая макушкой острый локоть, и трет глаза. — Проснулся, — ласково улыбается Паша. Антон ловит на себе взгляд Арсения, в котором за напускным равнодушием мерещится неодобрение, и кивает: — Проснулся. Голос после сна звучит хрипло и низко, так что приходится откашляться. — Чехова вчера отмечали? — догадывается Добровольский. Антон еще раз кивает, прикрывая рукой зевок. — Ладно. — Паша хлопает себя по брюкам и встает. — Жду вас в зале через двадцать. Успеешь выпить кофе, Шастун. — Умыться тоже можно успеть, — замечает Арсений, выразительно посматривая на часы на запястье. Антон переводит на него тяжелый, все еще разморенный сном взгляд. Кажется, что в Арсении после Бури словно бы осталось что-то от Ариэля, будто ветром начинающегося сентября его внесло в открытое окно и оставило на подлокотнике. Ариэль терпит взгляд не дольше пары секунд, а потом насмешливо вскидывает брови. Воздушности в нем сразу же становится поменьше, и Антон со вздохом встает с дивана. Двадцати минут хватает, чтобы намочить лицо холодной водой, прополоскать рот, покурить на крыльце и там же встретить Иру: цветочные духи, красные губы, сумочка на плече. Ира улыбается, Антон придерживает ей дверь, закуривает вторую сигарету и наконец-то начинает понемногу просыпаться. — Я бы хотел, чтобы он ушел, Катя. Ира стоит к нему спиной и ставит в вазу цветы — три искусственных пыльных тюльпана из гримерки. Ее плечи вздрагивают, но она не отвечает. — Родная, попроси его уйти. Насовсем. — Я не могу. — Почему? — Потому что хочу, чтобы он остался. — Но я же теперь здесь. — Антон подходит ближе, берет ее за запястье и поворачивает боком, чтобы зрителям было видно обоих. — Я понимаю, почему он появился. Я ушел, а тебе кто-то был обязательно нужен. Я даже не злюсь. Но я ведь вернулся! Я здесь. — Антон наклоняется, оставляя невесомый поцелуй на ее скуле. — И здесь. — Он обнимает ее за талию. — И тут? — Он кладет руку чуть выше ее груди, ближе к сердцу. — Давайте на этом все на сегодня, — прерывает их Добровольский. Ира сразу же выпутывается из рук и делает поспешный шаг назад. — Лучше? — спрашивает она. — Лучше, — подтверждает Паша. — Уже не театр на рынке. Завтра разберем поглубже, особенно вас с Шастуном. — А что не так? — устало спрашивает Антон. Паша кидает взгляд в сторону кулис. — Мне идти надо, — говорит он, собирая свои бумаги. — Спросите у Арсения. И прогоните, может быть, эту сцену еще раз. А завтра я вам сам расскажу. Ира, — бросает он, поднимаясь, — попробуй представить, что с ними обоими тебе спать нравится так сильно, что невозможно выбрать. Это так, для начала. Дверь за ним мягко закрывается, оставляя их втроем. — Арсений, — зовет Ира негромко. — Что ему надо, объясни? Арсений проходит мимо Антона и присаживается на край стола. — Он имеет в виду, что сейчас по Кате вообще непонятно, зачем они оба ей нужны: новый, но сумасшедший, и старый, но с проблемами, — говорит он, рассматривая пластиковые цветы, которые Ира как попало затолкала в вазу. — А ответ, в общем-то, простой. — Секс? — быстро предполагает Ира. — Не секс, — морщится Арсений. — Это Пашка для вас упростил. — Ну любовь тогда? — А у тебя только две эти вещи в жизни есть? — раздраженно спрашивает Арсений. — Секс и любовь? — Ну я не понимаю тогда что еще, — злится Ира. — Антон! — Что? — Ничего, — огрызается она. — Ты понимаешь? — Понимаю, — кивает Антон и монотонно повторяет слова Никиты, который пару недель назад долгие три сигареты рассказывал свои впечатления от сценария. — Секс и любовь — это две крайности, как черное и белое. Этого мало и не все, что в отношениях есть. Обычно эмоций больше: влюбленность, страсть, ревность, привычка, тоска, страх одиночества и все остальное. Добровольский, видимо, ждет глубины. Хочет, чтобы было понятно, что их троих связывает больше, чем «люблю, не хочу ни с кем делить». — Шастун, — тянет Арсений снисходительно, — первый раз меня впечатлил. — И как вы хотите, чтобы я это показала? — язвительно уточняет Ира. — Попробуй сыграть? — предлагает Арсений. — Писать надо лучше. Чтобы не нужно было с лупой искать глубину. — Давай отправим письмо драматургу, — фыркает Арсений в ответ. — Жаль, он уже умер. — И вообще, я от Антона не получаю ничего. — Ира кидает на него злой взгляд. — Он смотрит на меня, как… как не знаю кто, обычно смотрит. От глубины там только запах сигарет, которым я уже пропиталась насквозь. — В вас обоих дело, — говорит Арсений неожиданно сдержанно. — Антону проще играть от взгляда, а ты ведь тоже не смотришь с отчаянием выбора. Рыбой в аквариуме она смотрит, сердито думает Антон, пока Ира задыхается возмущением. — А мне не проще от взгляда играть, значит? — спрашивает она не своим, высоким и звонким голосом. — Устроили тут мужской клуб. — Со мной он играет сносно, — пожимает плечами Арсений. «Сносно». В Арсения вдруг хочется чем-нибудь кинуть: вазой со стола или уродливыми тюльпанами, но Антон только тихо на себя досадует за то, что без промедления посчитал эти слова комплиментом. — Давай так, — предлагает Арсений почти миролюбиво. — Я сейчас с тобой эту сцену сыграю, и вы оба попробуете понять, о чем говорил Пашка. Тебе будет взгляд, раз так не хватает, — обращается он к Ире, — а ты, Шастун, посмотришь со стороны. Ира молча отворачивается и порывисто начинает вынимать из вазы цветы. Антон спускается в зал, устраивается на месте Добровольского и выключает лампу, оставляя перед глазами только подсвеченные мягкими софитами фигуры на сцене. — Я бы хотел, чтобы он ушел, Катя, — Арсений голоса не повышает. Называет ее имя так же негромко, но подчеркивает его ударением. — Катя, попроси его уйти, — продолжает он. — Насовсем. — Я не могу. — Почему? — Потому что хочу, чтобы он остался. Антону кажется, что на щеках у Иры вспыхивает румянец, когда Арсений подходит ближе и прислоняет к губам ее запястье. — Но я же теперь здесь, — ласково говорит он. — Я понимаю, почему он появился. Я ушел, а тебе кто-то был обязательно нужен. Я совсем на это не злюсь. Но я же вернулся, Кать! Я здесь. И здесь. И тут? Арсений делает все те же жесты, что и Антон. Он обнимает за талию, целует скулу, кладет руку около ключиц, заправляет за ухо прядь. Ира поднимает на него глаза. — Да, — отвечает она негромко. Арсений касается ее волос. Антон склоняется над спинкой впереди стоящего кресла, вглядываясь — Арсений почти тянется за поцелуем, но Ира говорит ему прямо в губы: — Просто он тоже тут, Костя. Вы оба. Еще недолго они молча смотрят друг на друга. Грудь Иры вздымается от волнения, да и сам Арсений дышит тяжело и отрывисто, и кажется, что напряжение, которое Антон, повторяя те же самые слова, никогда на сцене не чувствовал, сейчас витает в воздухе вместе с подсвеченными пылинками. Он включает лампу. Ира вздрагивает и делает шаг назад. — Легче стало? — спрашивает Арсений как ни в чем ни бывало и обхватывает себя рукой за затылок, а затем наклоняет голову, разминая затекшую шею. — Понятнее, — отвечает она тихо. — Давайте обсудим завтра? Я очень устала. Стук ее каблуков стихает за кулисами. — Говорят, на сцене любовь сыграть нельзя, — говорит Антон, присаживаясь на край стола и рассматривая все еще крутящего головой Арсения. — Кто такое сказал? — улыбается Арсений. — Просто говорят. — Но можно же попытаться? — У Иры сейчас получилось? — У Иры получилось смутиться. — Ты почти ее поцеловал. — Показалось уместным. — Уместным и было, — серьезно кивает Антон. — Спасибо. — Я весь спектакль за тебя играть не буду, Шастун, — говорит Арсений уже без улыбки. — Ты сам должен все это замечать. — Я и не прошу. До завтра? — До завтра. Лучше выспись. Краткое рукопожатие — Арсений едва заметно сжимает кольца на пальцах — и стихающие за кулисами шаги. Антон провожает его взглядом, а затем ложится спиной на стол и, пока не заболела шея, в перевернутом свете зеленой лампы пересчитывает номера на красных сиденьях кресел.

⋘﹏﹏⋙

Домой он возвращается поздно и на кухне находит курящего в окно Никиту и Макара с Эдом, которые делят на двоих уже почти пустую бутылку виски. — Антошка! — радуется Илья. — Скорее садись. — Куда-то собираетесь? — спрашивает Антон, разглядывая его чистую и даже не мятую толстовку. — У Эда гиг. Готовимся. Будешь? — Илья пьяно смеется и двигает к нему бутылку. Антон качает головой. — Как пробы прошли? — К черту пробы, Шастун, — вклинивается в разговор Эд. — В театр ходят только бездельники и поэты типа Никитки. — Спасибо, Эдик, — доносится от окна. Никита делает ударение на имени, и Эд резво к нему поворачивается: — Еще раз так скажи! — Имя твое? — уточняет Никита таким тоном, словно разговаривает с плохо понимающим речь ребенком. — Я Эд. Эту перепалку все слышали уже столько раз, что Антон в их сторону даже не смотрит. — Макар? — зовет он, понизив голос. — К черту твои пробы, Шаст, — попугайчиком повторяет за Эдом Илья. — А Александринка и БДТ? Ты же туда недавно ходил. — Антон пытается прикинуть, сколько прошло времени, но из-за репетиций весь месяц слился в один бесконечный день. — Если тебя не взяли, то я могу поговорить с Добровольским… — Антошечка, — опять встревает Эд, отвлекаясь от Никиты, — я же сказал, что этот твой театр Макару не сдался. В нем никакого развития. Он нужен нам. — Кому вам? — не понимает Антон. — Группе моей. Он нам концерты устраивать помогает. — Эд хлопает Илью по плечу и хрипло хохочет: — Как рыба в этом всем. Рыба в виски. — Макар, сезон только начался, — продолжает гнуть свое Антон, не слушая Выграновского. — Театров в городе полно, не только же эти два. Давай я спрошу Добровольского… — К черту и Добровольского твоего тоже, Шаст, — отрезает Макар и встает. — И тебя туда же, если продолжишь свой театр продавливать. Я нашел, чем заниматься. А если тебе это кажется недостаточно элитным… — Да не говорил я такого, — удивляется Антон. — Но с чего ты взял, что устраивать концерты у тебя получается лучше, чем играть? Макар только машет головой из стороны в сторону, будто отбрасывая от себя слова, и молча выходит из кухни. — Человек мыслит финансово, — отвечает за него Эд, забирая со стола бутылку, а затем кидает окурок в кружку. — Вот он, — Эд опять кивает в сторону Никиты, — и такие, как он, «зрители», — он пренебрежительно выделяет последнее слово, — денег никому не принесут. Поэтому выбирать сферу деятельности нужно головой, — синим от татуировок пальцем стучит он себе по виску, — а не мордой. С довольным видом мудреца Эд отечески треплет Антона по плечу и уходит вслед за Макаром. В коридоре хлопает дверь. Стоит им уйти, Никита сразу же слезает с подоконника и садится за стол. — С классной компанией ты меня каждый день оставляешь, да? — Давно они тут пьют? — хмурится Антон. — Да месяц уже, пока ты в театре торчишь. — Никита заглядывает в кружку и морщится: — Урод. В мой чай. Илья вроде нормальный парень. А Эд меня всегда напрягал. Он из таких, знаешь, — он щелкает пальцами, — слишком много слов, но постоянно кажется, что ни одного честного. Антон трет слипающиеся глаза, и Никита смотрит на него с сочувствием. — Чай хочешь? — Надо с Макаром поговорить, когда он будет трезвым, — говорит Антон, отмахиваясь от чая. — Попробуй, — серьезно кивает Никита. — Вот только я его трезвым видел тогда же, когда последний раз тебя выспавшимся. Я же тут по ночам торчу каждый раз на этих их пьянках. Или ты думал, вот это, — он кивает на заставленный пустыми бутылками стол, — всегда мое? — Ну круто, — вздыхает Антон. — Как мне его теперь ловить и уговаривать на пробы сходить? — Он же твой друг. Что-нибудь придумай. Но я бы от их с Эдиком дружбы насторожился. А Эдика вообще выселил, — хмыкает Никита и мстительно добавляет: — В учреждение. — А можно? — невольно улыбается Антон. — Это его отца квартира, — вздыхает Никита. — Скорее нас выселят. — А что ты сам не съедешь тогда? — Ах эти рассветы петербургских колодцев. Антон сонно моргает, и Никита терпеливо объясняет: — Дешево тут. Иногда бесплатно. Эду при всех его недостатках на деньги плевать, у него их и так полно. А у меня из зарплаты пять проданных стихов... Глаза становится все сложнее держать открытыми. Сочувственный голос Никиты доносится как сквозь плотную вату: — Иди спать, Шаст. Остается только согласно кивнуть. — Когда там, кстати, Буря? — уже у порога догоняет его поспешный вопрос. — В сентябре, — зевает Антон. — Очень жду. Не терпится посмотреть на твоего Арсения. От прохладной подушки, в которую Антон падает лицом, пахнет пивом и табаком. Нужно поменять постельное белье, рассеянно думает он и, отгоняя тревожное волнение за Макара, зачем-то вслух отвечает оставшемуся на кухне Никите — «не моего», — а затем крепко засыпает.