Буря

Арсений всегда считал, что они познакомились слишком поздно. И дело не в полуночи, не во времени года и даже не в возрасте, а в том, что, когда они познакомились, он был почти четыре года женат. Когда они с Аленой поженились, еще в Омске, Арсению было двадцать пять. Когда переехали в Питер — исполнилось двадцать шесть. За пару месяцев до его двадцатисемилетия у них родилась дочь, а когда ему было двадцать восемь, он познакомился с Русланом. Несмотря на достаточно широкий (как выяснилось уже потом) круг общих приятелей и знакомых, встретились они благодаря именно Алене. Арсений, который никогда не был слишком сентиментален, почему-то так и не забыл ни адрес уже закрытого клуба, ни душную июльскую ночь, ни ссору, из-за которой они переругивались всю дорогу до клуба. Поводом для ссоры стал сам Арсений. Вернее, его работа. В то время он играл в иммерсивном театре, одном из первых в городе, с чудаковатым режиссером, размытыми рабочими часами и такой же зарплатой. Они ставили только один спектакль и для каждой постановки снимали старинный особняк. Каждый раз разный, потому что по задумке режиссера актеры, чтобы лучше погрузиться в сюжет, не должны были знать план коридоров, лестниц и комнат. Конечно же, особняки в черте города закончились быстро, и поэтому вся труппа, нагруженная костюмами, гримом и реквизитом, несколько раз в неделю добиралась до разбросанных по пригородам усадеб, поместий и имений на электричках. Спектакль начинался в восемь вечера, а выезжать актерам приходилось еще с утра, чтобы успеть обустроиться в пыльных, полных пауков и мышей домах, в которые вот уже полвека не заглядывали даже экскурсии, и подготовить обстановку для таких же, как и режиссер, чудаков-зрителей. Эти спектакли заканчивались зачастую не раньше глубокой ночи, когда электрички уже давно не ходили, и актеры были вынуждены либо проводить ночь в снятом до утра неотапливаемом особняке, либо вызывать слишком дорогое такси. Алене не нравились ни траты на такси, ни то, что Арсений мог сутками не возвращаться домой, пропадая на работе, ни сам спектакль, поэтому вот уже пару месяцев она то и дело настаивала на том, что ему пора искать роли в других театрах, для которых не нужно будет собирать реквизит по мусорным бакам. Алена считала, что для женатого человека, который живет в съемной квартире с ребенком, работа у Арсения слишком нестабильная. Она повторяла, что устала ждать его по ночам, и чуть ли не каждый день предлагала работу в своем агентстве, которое постоянно искало стажеров. — Тебе на вид будто ты только институт закончил, — убеждала она Арсения. — А стажеры нам нужны. Полгода поработаешь, а потом повысят. Алена работала в пиар-агентстве. Свою работу она любила и после родов, быстро заскучав в декрете, вернулась на нее, едва прошло несколько месяцев. Арсений часто удивлялся, как она успевала все совмещать: в левой руке бутылочка со смесью, в правой дочь, а к уху прижат телефон, по которому бойко решались вопросы, проводились закупки и строились планы. — Отвратительный город, — сказала она в тот вечер, когда они шли по душной улице вдоль оживленной дороги. — Помнишь, как было дома? — Просто выдалось жаркое лето, — ответил Арсений. — Дома — это в Омске? — Все по-другому там было, — сказала Алена уже перед самым входом в клуб, за секунду меняя раздраженное выражение лица на вежливую улыбку. Только потом, от Руслана, Арсений узнал, что в тот вечер в клубе была закрытая пиар-вечеринка, на которой его группа презентовала новый альбом, и организовала ее именно Алена. Целиком, начиная от выбора цвета неона и заканчивая алкоголем в баре. А тогда, после ночи, проведенной в особняке на старом продавленном диване, Арсений мечтал лишь поскорее вернуться домой и лечь спать, и поэтому Алену слушал невнимательно, без интереса смотрел по сторонам и даже не спрашивал, что они забыли в этом клубе. Арсений помнит себя в тот вечер хмурым и помятым, в первой попавшейся несвежей рубашке и с не лучшей прической. В клубе было шумно. Мимо гостей охотниками ходили фотографы, и из каждого угла слышались щелчки и звон бокалов: группа Руслана уже тогда была достаточно известной. Через полгода после этой презентации они смогут собирать крупные концертные залы, а чуть больше чем через год вернутся к камерным выступлениям в городских барах и Руслан будет объяснять Арсению, что музыка звучит лучше на маленькой сцене и чем больше площадка — тем больше и популярность, а он не хочет привлекать к творчеству не тех людей. В тот вечер они играли только несколько песен из нового альбома, чтобы не открывать все карты. У Арсения с Аленой был столик у самой сцены. По его центру стояла свеча в винной бутылке, которая воском растеклась по стеклу, собравшись в подсохшие снаружи и чуть влажные внутри капли. Арсений под гнетущее молчание все еще сердитой Алены, которая то и дело убегала от столика, чтобы решить возникающие раз в пару минут проблемы, подцеплял эти капли и складывал их рядом с бутылкой в растущую восковую горку, напоминавшую стайку мертвых и отчего-то белых мух. Презентацию он слушал невнимательно, неохотно посматривая на сцену и возвращаясь к свече. Музыку Арсений такую не любил, в текст не вдумывался и все выступление просто полировал головную боль алкогольным коктейлем. После концерта Руслан подошел к ним сам. Алена, быстро представив их друг другу, опять куда-то исчезла, а Руслан, вместо того чтобы уйти, занял ее место и кивнул на разбросанный по столу воск. — Не понравилось? — Может, наоборот, заслушался? — Я видел, что ты не слушаешь. Они разговорились легко. Сначала о музыке, потом о новом альбоме, затем о городе, потом о театре. Руслан говорил немного, но каждое его слово было взвешенным и ясным, точно отмеренным на весах. Арсению, привыкшему к темпераментным актерам и к резковатой Алене, которая, даже счастливая, умела быть слишком громкой, его низкий тембр и отсутствие ярких реакций на любые, самые противоречивые мысли показались почти чарующими. В тот вечер Руслан больше молчал и слушал Арсения, который, выпив пару коктейлей, забыл о головной боли и неожиданно для себя стал вдруг оживленно болтлив. Руслан слушал внимательно и почти не отводил взгляд. Он смотрел уверенно и прямо, как редко смотрят на новых знакомых, и под этим взглядом Арсению отчего-то хотелось рисоваться и актерствовать, точеными жестами и словами привлекая к себе еще больше внимания. Так, пряча диалог в громкой темноте клуба, они провели за столом несколько часов. После разговора о музыке Руслан пригласил Арсения на закрытый концерт знакомого композитора. — Человек это странный, нелюдимый, — в своей взвешенной манере описывал он. — Сутками не выходит из дома, но иногда для близких знакомых играет. Тебе, — выделил слово Руслан, — его музыка должна понравиться. Арсений в ответ позвал его на один из своих спектаклей. На прощание они пожали руки: Руслан сжал его ладонь крепко и при этом все так же пристально, как и весь вечер, смотрел в глаза. От такого взгляда многие бы растерялись, но Арсений, который редко в себе сомневался, выдержал его не просто стойко, но и с чувством честолюбивого удовлетворения. Руслан не сказал ни одного лишнего слова, ни разу случайно не прикоснулся, но при этом дал понять свои намерения одним этим решительным взглядом. Арсений же, все проницательно прочитав, никак ему не ответил, и, только когда наконец-то ложился спать, впервые в жизни ощутил волнительное чувство предвкушения следующей встречи. Композитор давал свой концерт в полуразрушенной лютеранской церкви. У бывшего алтаря стояло фортепиано. Через балки прохудившегося потолка солнце оставляло на его блестящей крышке пыльные отпечатки. До начала концерта Руслан провел Арсения по заросшему церковному саду на заднем дворе. Вместе они посмотрели на многолетний слой граффити на обвалившейся каменной ограде, разглядели в закопченных стенах старые фрески с ликами святых, а потом сели на пол у дальней стены, и, пока Руслан рассказывал, как, даже несмотря на проломленный потолок, в этом церковном зале акустика будет лучше, чем на сцене с усилителями, Арсений рассматривал людей, которые постепенно собирались и рассаживались вокруг. Казалось, на концерт пришла самая случайная публика. Ближе к алтарю устроилась женщина с грудным ребенком; в дальнем углу толпилась компания подростков, которые едва слышно звенели стеклом, но вели себя очень тихо; скромно подпирали стены те, кто пришел один; а прямо перед фортепиано расположилось целое семейство — бабушки, родители, маленькие дети и даже собака совершенно неопределимой на глаз породы, что-то между питбулем и французским бульдогом. В церкви не было ни скамеек, ни стульев, поэтому все сидели на том, что было: пледы, походные скамеечки, каменный пол, туристические пенки или найденные в церковном дворе картонки. — Это все его знакомые? — шепотом спросил Арсений. — Не думаю, — так же тихо ответил Руслан. — Узнать, что он собирается где-то сыграть, — чистое везение. Думаю, многие попадают на такие концерты просто потому, что идут мимо и решают заглянуть в церковь. Композитор играл, не отрывая пальцев от клавиш, больше двух часов. Все это время Арсений чувствовал на себе взгляд Руслана, но был слишком увлечен концертом, чтобы посмотреть в ответ. После, за ужином, вновь разговорившись, он практически взахлеб описывал ту же музыку, которую Руслан слышал и сам. — Я знал, что понравится, — кивнул Руслан, улыбаясь впечатленному Арсению. — Он особенный. Поэтому нравится не всем. Но тебе должен был. Увлекшись беседой, Арсений не заметил, как они закончили ужин, вышли на улицу и оказались на набережной. В городе стоял все такой же жаркий июль. Нагретый за день гранит оставался на ладонях робким теплом, и почти не двигалась река, густой смолой застыв под мостами. Вновь становилось очень поздно, и выключенные светофоры мигали желтым светом пустым улицам. Так вышло, что до Руслана Арсений никогда не задумывался о мужчинах. Он вообще слишком сложно влюблялся и еще в студенчестве себя за это даже корил. У него и было всего две девушки: первая, давно забытая, которая осталась только полугодовым школьным воспоминанием, и Алена, с которой они познакомились на первом курсе. Больше никто никогда не нравился ему достаточно, чтобы захотелось хотя бы поцеловать, а для того, чтобы влюбиться, вообще должно было произойти очень многое. Арсению было важно все. При любом первом знакомстве он сразу же смотрел на лицо и глаза; обращал внимание на губы и волосы; слушал смех; любил, чтобы шутили, но не делали это крикливо или напоказ; ценил, чтобы за внешней веселостью скрывалась глубина, а не праздность. Влюбиться для него означало подпустить слишком близко, и Арсений, все эти годы наблюдая, как друзья и знакомые встречались, жаловались друг на друга, расставались и тут же с легкостью начинали все по новой, никогда их не понимал. Он так не умел, потому что всегда был уверен, что для любви не нужно стараться, считал, что она происходит сама, как спичка зажигается о коробок и тут же освещает самую темную комнату. Для любви не нужно себя уговаривать и поначалу хоть с чем-то мириться — тебе должно сразу нравиться все. Так вышло у них с Аленой, с которой они быстро нашли общий язык, и не было больше ни с кем, кроме Руслана, который стоял тогда у плеча и молча смотрел на воду. Арсению была знакома влюбленность, в конце концов, женился он именно по любви, вот только молчаливый и собранный Руслан одним только своим присутствием неожиданно вызывал в теле незнакомый до этого трепет. Арсений с удивлением замечал, что держится за гранит очень слабыми пальцами и что живот сжимается отчего-то тягуче и сладко, как будто волнение перед встречей никуда и не исчезло, а проглотилось вместе с бокалом вина за ужином и растеклось по пищеводу. Все эти непривычные, новые чувства настолько заинтриговали его своей силой, что он не мог не убедиться в своих догадках. В тот вечер Руслан его не поцеловал. Было видно, что хочет, но почему-то не стал, а только на прощание крепко сжал его пальцы в своей руке. Сам Руслан потом сказал насмешившее Арсения «струсил». — Я на тебя за тот день до того насмотрелся, что под конец уже не был уверен, что ты вообще существуешь. Как тропическая рыбка в Балтийском море. Как тебя такого поцелуешь? Поэтому да, просто, как пацан, струсил. Руслан поцеловал его потом, во время спектакля. Арсений играл дворянина — одного из гостей, которых пожилой граф пригласил в свой особняк на ужин. Зрители выполняли роль массовки и не были ограничены в передвижениях — могли ходить следом за актерами или весь вечер оставаться в одной и той же комнате. Правило было всего одно: нельзя прикасаться к актеру, если только он первый не коснулся тебя. Сюжет у спектакля был гибкий: иногда актеры заигрывались и сами додумывали реплики и сюжетные повороты. Любой человек, близко знакомый с театром, пришел бы в ужас от такой самодеятельности, но поэтическую натуру их режиссера в целом мало волновали подобные мелочи. На входе зрителям выдавали маски. Простой трюк для создания мистического настроения, но в освещенном свечами старинном поместье зрители с масками на лицах и правда становились все на одно лицо. Все первое действие Арсений украдкой высматривал в толпе Руслана, но среди оленей, сов, лис и медведей так и не смог его узнать. Стараясь не отвлекаться от работы на удивительно остро кольнувшее разочарование, он взял под руку одну из актрис и повел из обеденного зала в коридор, чтобы поделиться с ней положенной по сценарию тайной. За ними потянулись несколько зрителей, один из которых в темном коридоре нарушил единственное правило спектакля, вскользь коснувшись руки Арсения. Арсений, оставаясь в образе, никак не показал, что обрадован и даже немного смущен. Они доиграли сцену, и актриса убежала обратно в обеденный зал, за ней же ушли и зрители, оставив Арсения и Руслана наедине. В коридоре тихо потрескивала свеча в кованом подсвечнике; сквозь подгнившие перекрытия слышалась музыка, стук хрусталя и шум голосов. Спектакль шел своим чередом, актеры отыгрывали бал-маскарад. Арсений, прекрасно понимая, что под прикрытием роли может позволить себе намного больше, именно тогда беспечно решил играть до конца. Нервное возбуждение кипело адреналином, а вперед подталкивала неостановимая сила, которую в тот момент он не мог даже назвать по имени, потому что чувства она вызывала все незнакомые. Потом Арсений поймет, что это было желание. Чистое, ничем не разбавленное, не подогретое долгой прелюдией или потребностью тела. Потом Арсений будет удивляться, что впервые узнал о настоящем влечении только спустя четыре года брака, но придет к выводу, что дело в том, как мало ему встречалось людей, к которым его бы влекло. Дело в том, что, не почувствовав моментального зажигания, чиркнувшей по коробку спички и запаха серы, Арсений всегда тут же разочаровывался и больше ни от кого ничего не ждал, уверенный, что страсть схватит его за плечо сама. Не сможет проскользнуть незамеченной. Арсений всегда считал, что похожее зажигание у него случилось с Аленой. Она была яркой, живой и невероятно смешливой. Ей не было совершенно никакого дела до Арсения и, насколько он помнит, нравился другой парень. Его притянуло именно равнодушие, позволило испытать сначала интерес, а за ним и влюбленность. А еще, как думал Арсений уже намного позднее, его привлекла ее короткая в институтские времена стрижка и совсем не женственная манера держаться. А потом Арсений оказался напротив Руслана, и зажигание случилось еще раз, только уже по-настоящему. В особняке из-за зрителей и количества свечей было жарче, чем на улице. Арсений, подгоняемый азартом игры, одним долгим жестом развязал галстук-бабочку и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Руслан не сводил с него глаз. Тогда Арсений взял его за руку и, не сбрасывая роли, шепнул: — Пойдемте со мной. Он понятия не имел, куда Руслана ведет: особняк казался путаным переплетением спален, гостиных, залов и библиотек. Ему просто хотелось Руслана впечатлить, покрасоваться, сделать так, чтобы вечер сохранился у него так и не разгаданным мистическим воспоминанием, и поэтому он вел его через анфиладу комнат, иногда переговариваясь с другими актерами, на пару минут задерживаясь на маленьких представлениях, одновременно и вовлекая Руслана в действие, и оставляя в стороне. Так они дошли до третьего этажа. До него не добрался никто из актеров: обычно они старались держать спектакль в нижних комнатах, чтобы зрители не слишком разбредались, и поэтому не везде были свечи. За первой попавшейся дверью оказался кабинет. Арсений расслабленно присел на угол пыльного письменного стола на тяжелых ножках и с преувеличенным любопытством стал разглядывать бронзовое пресс-папье. — Впечатляет. — Руслан мягко, но решительно забрал тяжелое пресс-папье из его рук. — Постановка? — Не следил за ходом действия. Потом Руслан его наконец-то поцеловал. Арсений ответил сразу, отбросив промелькнувшее желание сыграть в недоступность. Совершенно невинный, неглубокий, скорее даже нежный первый поцелуй отозвался во всем теле жаром, который тут же протянулся до паха и, не потухая, остался тлеть. Потом Руслан поцеловал его еще раз, уже глубже, твердым жестом разводя его колени в сторону, и Арсений почувствовал себя плавящейся на столе свечой. Сразу после спектакля они, ни о чем не договариваясь, уехали вместе. Утром Арсений тихо оделся, вышел в еще не проснувшийся, но уже жаркий город и почти семь километров до дома прошел пешком, не глядя по сторонам, перебегая дорогу на красный и не обращая внимания на редких прохожих. Прогулка была нужна ему, чтобы прочистить голову и заодно примириться с новым укладом мира. Он думал, что сделать это будет непросто, но через семь километров, подойдя к своему дому, он уже знал, что увидится с Русланом снова. Первое время ему хотелось видеться с ним каждый день. Казалось, это было нужно больше телу, чем голове, потому что тело рядом с Русланом вело себя так, будто живет отдельной от Арсения жизнью. Если раньше он считал себя человеком, который любит секс вдумчивый и неспешный, предпочитает качество частоте и тратит время на прелюдию, чтобы по-настоящему возбудиться, то с Русланом оказалось, что Арсению совершенно не нужен никакой разогрев, долгие прелюдии или плавность. Оказалось, что секс умеет приносить не только физическую и эмоциональную разрядку, но и наслаждение. К концу лета, когда стало понятно, что к прошлой жизни он вернуться уже не сможет, Арсений рассказал обо всем Алене. Рассказал честно, прямо и без обиняков. Про Руслана и про то, что никогда ей не врал и не пытался ею никого заменить, а просто вовремя не успел в себе разобраться. Они поругались. Алена много кричала и еще больше плакала, причем плакала она без истерики, по-другому. У Арсения еще долго потом перед глазами стояло ее раскрасневшееся лицо, когда она пыталась говорить и задавать вопросы, а слезы из глаз катились сами, собираясь у носа, огибая уголки губ и с подбородка капая вниз. Они развелись в сентябре. Тихо и спокойно, на ступеньках суда вежливо обсудив непривычно теплую осень. Арсений думал, что ранил Алену слишком сильно и она запретит ему видеться с дочерью, но на вопрос о ребенке Алена только кивнула. — Дай мне немного времени, — попросила она. — Хотя бы до зимы. А потом можешь видеться с ней, когда захочешь. Поначалу все складывалось так хорошо и правильно, что даже город стал будто немного ярче. Как оказалось, Руслан, не рассказывая о своей ориентации, не слишком ее скрывал, позволяя окружающим делать выводы самостоятельно. Он записывал новые песни, давал концерты и брал Арсения на все светские мероприятия, которые находил непереносимо скучными, а Арсений, наоборот, чувствовал себя на них морской рыбой в соленой воде. Все фуршеты, банкеты, вечеринки, афтепати и диджей-сеты с дресс-кодом, крошечными закусками, открытыми барами и новыми людьми давались Руслану неизмеримо легче, когда на них соглашался пойти Арсений. — Во-первых, — говорил Руслан, зазывая Арсения на очередную вечеринку, — никому так не идет костюм, как тебе. Во-вторых, у тебя есть совершенно потрясающая способность с этими высокомерными индюками разговаривать. И тебе будто бы даже не скучно. — Они видят во мне своего. — Ты не высокомерный, — отмахивался Руслан. — А ты предвзятый, — смеялся в ответ Арсений. Так, на одной из этих вечеринок Арсений познакомится с режиссером небольшого, но известного театра в центре города, в котором после проб ему предложат роль в намечающемся спектакле по Толстому. В этом театре он проработает почти два года, пока на одну из постановок в поисках актеров для своего дебютного спектакля не придет Добровольский. Паша возьмет его даже без проб, переманив к себе главными ролями и бьющей через край увлеченностью. Через пару недель в труппу придет Оксана, а когда дебютный спектакль примут с восторгом, в новом сезоне Паша решит поставить с тем же составом Бурю, хоть про Шекспира и ходит дурная слава среди театров, и пьесу Серова, о которой мечтал еще до встречи с Арсением. Им останется найти только актеров на роли Кати и Кости. И если Ира встретится сразу же, на выпускном курсе в соседнем с театром институте, то для того, чтобы найти Антона, они с Добровольским обойдут все театры в городе, пригородах и даже в Москве, пока Третьяков не позовет Пашу в Воронеж посмотреть на свой выпускной курс, намекнув, что один приметный студент может привлечь его внимание. Но до знакомства с Антоном целых три года, и Арсений был еще только в самом начале, когда совершенно случайно понял, что впервые в жизни по-настоящему влюблен. Он снимал крошечную квартиру на окраине центра, не разрешая Руслану, который точно мог себе это позволить, оплачивать ему что-то дороже, и впервые жил один. В квартиру помещались только плита на две конфорки холодильник размером с мини-бар в отеле и матрас у балконного окна на самом полу, потому что любая кровать в такой небольшой комнате казалась слишком громоздкой, зато в ясный день с балкона было видно кромку реки и даже шпиль Адмиралтейства на другом берегу. Пока Руслан ворчал каждый раз, когда топтался в узкой ванной, не помещаясь в душевую кабину, Арсений со спектаклей летел домой на электричках, такси и машинах коллег, чтобы на крошечной кухне приготовить самый неприглядный на свете ужин. Руслан после концертов приходил всегда усталый и хмурый, но рядом с энергичным Арсением сам не замечал, как раскачивается, начинает улыбаться и не ждет наводящих вопросов, чтобы заговорить. Они провели в этой крошечной квартире целую осень, и Арсений часто вслух удивлялся, как такая резкая смена вектора жизни прошла для него совершенно бесследно, сделав только счастливее, а Руслан отвечал, что, может быть, в прошлой жизни он выиграл миллион в лотерею и не забрал выигрыш. Арсений был полностью готов к тому, что так теперь будет всегда, а потом, в начале зимы, Руслан вдруг перестал приходить. Он исправно писал — «я в Москве», «на концерте», «вернулся, но слишком устал», «сегодня опять концерт», «приболел, приду завтра», — но не отвечал на звонки и не приходил. Арсений выдержал две недели отговорок, а затем пришел сам. Машина стояла во дворе, но дверь ему никто не открывал. Он продолжал упрямо звонить, пока на пороге не появился Руслан, которого едва можно было узнать. У этого Руслана вместо глаз были узкие прорези, под одной из которых майской сиренью расцветал яркий синяк, а сам он выглядел и пах так, будто не был в душе все две недели. Арсений, не спросив разрешения, проскользнул внутрь и сначала подумал, что в квартире все это время не прекращалась пьянка с открытым баром на десять человек, вот только стояла почти потрескивающая тишина. Они явно были одни. Руслан держался на ногах шатко, опираясь о стену, и смотрел только в пол, а Арсений лихорадочно вспоминал все разы, когда видел, чтобы он пил. В клубе, когда они познакомились, Руслан пил воду. После концерта в церкви Арсений пил вино, а Руслан сказал, что за рулем. И все вечера после, когда он отказывался от алкоголя, Арсений просто не пил вместе с ним и даже не думал спрашивать о причинах. В тот день он узнал, что первые отличительные черты зависимости у Руслана начались еще в старшей школе. В юности, когда вокруг тебя каждый день устраивают пьянки, ты просто пьешь вместе со всеми и не замечаешь, что твои отношения с алкоголем на самом деле сложнее, чем у друзей. Потом друзья взрослеют, их похмелья становятся все суровее, и они начинают пить реже. Ограничиваются бутылкой дорогого вина на компанию, не любят пить на рабочей неделе и никогда не делают этого несколько дней подряд. Руслан же, начав в школе, продолжил в институте и так и не смог остановиться. Он пил с одногруппниками после пар, тем же вечером напивался со школьными приятелями в баре, утром прогонял похмелье парой банок пива и шел в институт, где все повторялось, закручиваясь петлей, из которой, как оказалось, невозможно выбраться. Он рассказывал об этом Арсению долго, неуклюже забившись в угол кровати и боясь посмотреть ему прямо в глаза. Когда Руслан наконец-то понял, что у него есть проблема, то было уже слишком поздно, чтобы остановиться самому. Каждый вечер, напиваясь, он обещал себе, что это было в последний раз, но срывался на следующее же утро, когда первый глоток пива лечил головную боль, прогонял слабость и утешал неприятную сухость во рту. — Но когда мы познакомились, ты не пил, — уверенно сказал Арсений. — У тебя, значит, уже получалось остановиться? Тогда Руслан выбрался из кровати, с треском вырвал из письменного стола целый ящик, и на колени Арсению посыпались разноцветные монетки: серебряные, красные, золотые, зеленые, фиолетовые, розовые и медные. Присмотревшись поближе, Арсений понял, что это не деньги, а металлические жетоны с отчеканенными периодами трезвости, которые выдают участникам АА. Под тяжелым взглядом Арсений перебирал жетоны: сутки, три месяца, шесть месяцев. Самая большая дата была на зеленом — чеканная цифра одиннадцать. — Этот я получил уже после того, как познакомился с тобой. Немного не хватило до года. — Я бы хотел помочь, — сказал Арсений. Руслан долго отмалчивался, говорил, что многие уже пытались и ни разу еще не получилось, но потом все-таки согласился. Сначала Арсений помог ему принять душ, затем отвез в клинику, а потом неделями ждал под окнами после собраний. Постепенно у Руслана перестали мелко дрожать кисти рук, он вновь стал легко улыбаться и все реже отвлекался от разговора, невидящим взглядом вглядываясь в пространство. Тогда же у них появилась традиция на каждый новый жетон уезжать в небольшое путешествие. Куда угодно: за город, если не было времени из-за работы, к Арсению в Омск или к Балтийскому морю, а если совпадали свободные дни, в ближайшую к городу Европу, куда можно было добраться на машине. Тогда же Руслан пообещал Арсению на годовой жетон трезвости отвезти его в Париж. Обещанию Арсений поверил, но все-таки ему пришлось ждать этой поездки больше, чем год. После зимнего срыва Руслан продержался почти три месяца. Арсений как раз только начал репетировать постановку в новом театре. Роль была скромная, но это был настоящий петербургский театр со зрителями, ковровыми дорожками в зале и афишами по всему городу, и поэтому каждый день он прилетал туда на невесомых от впервые любимой работы ногах и с тяжелым сердцем возвращался домой, потому что, пока он репетировал, Руслан, закрывшись в своей квартире, пил. Это всегда начиналось внезапно: в один день он встречал Арсения после репетиций, подвозил до дома, с неподдельным интересом вел диалог, увлеченно и страстно брал ночью, а на следующий день пропадал, неделями не отвечал на звонки и не открывал дверь. Когда самый острый период проходил, Руслан опять позволял Арсению отвести себя в душ, а затем и в клинику. Он опять начинал ходить на собрания, они опять отмечали его небольшие годовщины, он опять писал музыку и называл Арсения своим лесным духом, который лечит не травами, диким медом и голосами птиц, а просто тем, что всегда, незаметный, есть рядом. В периоды просветления Руслан записывал целые альбомы и пел их со сцены вместе с толпой. Ему было непросто благодарить вслух, поэтому он делал это с помощью песен. Арсений так и не научился их слушать, потому что каждое слово било точно в цель. Тексты Руслана дышали борьбой и проигрышем, насквозь были пропитаны любовью, но Арсений так никогда и не смог отделаться от ощущения, что еще от них тянет тяжелым духом вины. Каждый раз, когда он слышал эти песни, то вспоминал спертый воздух квартиры Руслана, раскиданные по полу вещи, заставленный бутылками стол и серый день за окном, когда неясно, какое время года, потому что небо затянуто тучами вот уже целый месяц, а ты бессильно стоишь по центру неубранной комнаты и собираешь все терпение, слова и аргументы, что в тебе есть, чтобы уговорить кого-то просто встать и пойти в душ. В первый год, что они были вместе, Руслан бросал и вновь начинал пить четыре раза. Арсений разрывался между театром, в котором стало больше ролей, хоть постановки и казались ему скучными и избитыми, Русланом, запои у которого стали длиннее, и ни врачи, ни собрания, ни разноцветные жетоны больше не помогали, и дочерью, с которой наконец-то начал видеться чаще. Девочка уже вовсю разговаривала, почти никогда не капризничала и видеться с Арсением очень любила. Алена нашла новые отношения, в которых выглядела вполне счастливой, и поэтому позволяла проводить с ребенком столько времени, сколько хотелось, и Арсений частенько забирал дочь из садика и возил по городским паркам и детским спектаклям. Все это происходило в самый долгий, одинокий и последний запой Руслана, который длился почти месяц и случился ближе к годовщине их знакомства. Когда Руслан стал понемногу из него выбираться и заметил, что в этот раз Арсения нет под рукой, то начал приходить сам, а затем и звонить, приезжать к дому и дожидаться после спектаклей. Арсений держался с ним вежливо, но холодно. Арсений говорил ему, что устал. Арсений именно тогда решил, что раз не может помочь присутствием, то должен сыграть в безразличие, и, положив на плечи этой роли последнюю надежду, играл, как и всегда: выразительно, талантливо и прямо в лоб. Самый темный час обычно перед рассветом, потому что, сам того не зная, тогда Арсений сыграл свою лучшую роль, и этот запой Руслана стал для них обоих по-настоящему последним. Сначала Руслан пропал на целый месяц, добровольно заперев себя в клинике за городом, а затем начал осторожно, бережно, будто кончиками пальцев пробуя воду в незнакомом и буйном водоеме, возвращаться в его жизнь. Руслан понимал, что обточенное до остова доверие не выкупишь словом или обещанием, и дал Арсению время. Поначалу он зрителем смотрел каждый спектакль и уходил во время оваций, после себя оставляя на кресле букет красных роз, а спустя время, когда Арсений привык, что цветы в гримерке менялись, не успевая завять, дождался Арсения после одного из спектаклей, протянул жетон — два месяца — и сказал, что на этот раз все всерьез. — Даю тебе слово и обещание, — сказал Руслан тогда, как обычно обдуманно и кратко. Арсений никогда не получал от Руслана слово. Он не знал, какое оно на вес, и поэтому принял его с сомнением и опаской, но, когда значок сначала сменился на розовый, затем стал медным, а потом и бронзовым, Арсений ему поверил, и тяжелый для двоих год закончился навсегда. С тех пор они отметили три годовщины, переехали в новую, на этот раз общую, квартиру, все-таки съездили в Париж, в котором он обошел все барахолки и блошиные рынки и заработал безупречную репутацию среди реквизиторов. С тех пор Арсений познакомился с Добровольским, сменил сначала театр, а потом и машину на более дорогую и удобную для города и ребенка, так целиком и не послушал ни один из альбомов Руслана и даже прошел все круги судебных разбирательств с Аленой. Когда Алена второй раз вышла замуж, он уже год работал в театре с Пашей. Они как раз готовились ставить Бурю, когда муж Алены, забирая у Арсения ребенка, увидел в квартире Руслана. Несколько наводящих вопросов — и Алена бесхитростно все ему рассказала, после чего он стал настаивать, чтобы она подала в суд. Арсений так и не смог забыть формулировку, которую в тот день, закрыв его дочь в машине, ему почти выплюнули в лицо: — Таким, как ты, должны запретить иметь детей, — сказал он тогда. А потом, уже отъезжая, добавил: — Для этого я создам прецедент. Арсений понимал, что он просто хочет получить родительские права, чтобы в жизни Алены больше не было бывшего мужа, но все равно поначалу пытался объяснить, что они с Русланом ведут себя осторожно и сдержанно и не собираются посвящать ребенка в суть их отношений, но, конечно же, против слепой ярости любые слова были бессильны. Муж Алены упрямо стоял на своем, и Алена, которая уже давно Арсения простила, вдруг оказалась между двух огней и не смогла ему противостоять. Из-за этого Арсений все лето и начало осени, пока они ставили сразу две пьесы, провел в судах. Он хотел выиграть честно, но в итоге все-таки согласился на помощь Руслана, который прошерстил всех знакомых, заплатил баснословные деньги за адвокатов и даже, о чем Арсений мог только догадываться, дал взятку судье. Родительские права остались у Арсения. Алена с тех пор держалась с ним подчеркнуто холодно, и в лету канули частые и случайные встречи, когда он мог в любой свободный час забирать ребенка. Судья скрепя сердце выделил ему несколько часов и два дня в неделю, на что даже дорогие адвокаты в один голос уверяли, что это самое щедрое предложение, которое он мог получить. Суды, наконец, закончились, но, даже пока они длились, все было хорошо. Руслан уже два года не пил, стал больше писать, чаще бывать на студии в Москве и давать камерные концерты. Арсений и сам почти жил в театре, но все равно, каждый день возвращаясь домой, чувствовал в своем налаженном, наконец-то накрепко залатанном и вот уже пару лет устойчивом счастье, в каждой его спокойной минуте, свою собственную заслугу, которой гордился, и вновь опрометчиво думал, что уж теперь-то так точно будет всегда. А потом в театре появился Антон. Вихрастый, бурлящий, как водопад, почти всегда без причины радостный, заполняющий собой сразу любую комнату — и дело не в росте, голосе или смехе, а просто в повседневном присутствии, от которого разговоры невольно и сразу принимали задорно-беспечный тон. Антон в театр почти ворвался — распахнул дверь и сразу же, как любимый и долгожданный гость, бросился на диван, и Арсений, сколько ни пытался играть в холодность, стараясь сохранить свое выстраданное и налаженное спокойствие, как и все потянувшись к смеху и красочности, вдруг оказался посреди глухой чащи, в которой Антон стал еще одной спичкой и зажиганием. И тогда Арсений начал бояться, как бы не спалило весь так любовно и бережно высаженный им лес.