Нравится

***

      Лололошке Эбардо не нравился вдоль и поперёк: он не выносил ни вида этого лица, ни его отвратительный характер.       Но его, впрочем, как и всегда, никто не спрашивал.       — Наша связь, Лололошка, ты всё ещё не чувствуешь её?       Эбардо смеётся утробно, с издёвкой и у Лололошки от этого сводит скулы в бессильном оскале. А ещё сводит судорогой ноги и руки, но уже от грубых прикосновений, от которых с кожи никогда не сходит россыпь синяков и ссадин. Кожа даже на человеческую теперь походила мало: скорее палитра, но из красок были лишь фиолетовая, жёлтая и красная. Последней — больше всего.       Слов «любовь» и «нежность» Эбардо не знал, кажется, никогда, лишь и умел, что брать что и когда захочет. И получалось у него это с завидным успехом.       Он — теперь уже демиург — мог себе это позволить.       Лололошку вжимают в ледяную каменную стену, из-за чего тот вздрагивает всем телом. Сильный контраст температур заставляет его голову плыть, ведь спереди — холод, а сзади, там, где Эбардо продолжал вбиваться в него, невероятно жарко. Чужое дыхание у уха почти оставляет ожоги.       Похоже, он молчал слишком долго, ведь грубая рука хватает его за волосы, оттягивает назад и с силой впечатывает в стену. Лололошка только и успевает, что слегка повернуть лицом, чтобы вновь не сломать нос, но с губ всё равно слетает тихий стон.       Эбардо только это и нужно было, казалось, что пик наслаждения для того — слышать стоны боли, крики, всхлипы, мольбы. Будто наслаждение ему дарил не сам факт соития и то, как чужое горячее нутро сжимает его, а то, что Лололошка от этого удовольствия никакого не получал. Сделать больно, сломить, унизить.       — Ты сегодня совсем тихий, крольчонок.       На шею парня ложится ладонь, а пальцы сжимают её и перекрывают доступ к кислороду. Его держат так долго, пока перед глазами не появляются черные круги, а самому Лололошке кажется, что потерять сознание сейчас — наилучший выход.       Эбардо так тоже считал, а потому такое ему позволить не мог: отпустил, пару раз ударив по щекам, чтобы тот пришел в себя.       Лололошка думает, что лучше бы умер.       Потому что теперь он оказывается повернут лицом к центру комнаты, а на него со всех сторон смотрят. Десятки сотен глаз наблюдают за каждым его действием, каждым вдохом и ему хочется уже собственную руку на горле сжать.       Следят, следят, следят.       — Нравится? Могу ещё пару десятков создать, если тебя количество не устраивает, ты только скажи.       У Эбардо это было частым развлечением. Порой, он просто кидал парня на грязный пол, нависал сверху и из магии создавал искусственных наблюдателей, которые стояли по все стороны от них и смотрели Лололошке строго в глаза. Не отвести взгляд, не прикрыть веки было просто невозможно, ведь за этим следовало телесное наказание.       Иногда, правда, парень не мог решить какая пытка была хуже — физическая или ментальная.       Так и сейчас. Хочется взвыть и отползти куда подальше, спрятаться, лишь бы его оставили в покое и одного. В лесу, полным диких монстров, в камере, подвешенного на цепях — неважно, просто одного, одного, одного.             — Мог бы и поблагодарить, что не позвал твоих друзей на тебя поглядеть. Или они и сейчас тут есть, кто знает? — над ухом слышится гадкий смешок.       Лололошка не знает. Лололошке плевать.       Его просто тошнит.