Звёздная пыль

      Нацу восемнадцать, он часто курит, лазает по крышам, бродит по заброшкам и хочет покончить с жизнью примерно в двадцать пять. Так себе план на будущее, но другого ему и не хочется. Под его ногами город утопает в неоне, машины сливаются в шумящие цветные потоки, а он вышагивает по краю парапета какой-то многоэтажки, балансируя на узкой полоске небольшой ограды.       Ветер треплет выкрашенные пару дней назад в цвет сакуры волосы, и Нацу классно — улыбка сама находит его искусанные до незаживших ранок губы. В голове необычайно пусто, и ему кажется, что еще мгновение и он вспорхнёт подобно птице, раскинув крыльями руки по сторонам. В небе кружатся снежинки, плавно опускаясь на горячу ладонь и сразу же тая, оставляя после себя лишь покалывающее на кончиках пальцев воспоминание.       От морозного ветра кожа становится синей и холодной.       Вся планета становится синей и холодной.       Время на мгновение замирает, как и гул машин, шаги прохожих и громкая, зазывающая музыка магазинов. Всё это где-то там, внизу, пока он стоит наверху очередной многоэтажки и подставляет лицо ночному небу над больной головой. В его потускневших глазах отражается яркий свет луны и мерцание звезд.       Нет, совсем не так.       Отражается мерцание неспасенных душ, тысяча самоубийств и тысяча «случайно».       Звёзды, в виде перерожденных душ сломавшихся людей, блестят как ни в чем не бывало. Маленькие, беззащитные и одинокие, они мысленно просят прощения у тех, кто остался внизу и наблюдает за ними, роняя горячие слезы. Они зачаровывают красотой, уносят далеко-далеко, не думая и возвращать обратно. Они питаются тихими мольбами отчаявшихся в одиночестве душ и внемлют просьбами приютить, забрать…       Туда, где солнце светит ярко и никогда не прячется за свинцовые тучи. Туда, где слышны приливы волн и нос вдыхает морской воздух, а не пропитанный отходами заводов и выхлопными газами. Туда, где хорошо и тепло.       К небу.       Старенький плеер проигрывает песни, в слова которых, Нацу едва ли старается вслушаться. Левый сломанный наушник бездельно покачивается из стороны в сторону, снежинки, находящие место в необычном цвете волос — теряются, распадаясь на мелкие частички.       Если бы Нацу дали выбор: мир живых или мертвых, он бы, пожалуй, не колеблясь выбрал второй вариант и плевать, что по плану его жизни еще целых шесть лет. С призраками найти общий язык проще, чем с людьми. Хотя бы потому, что те всегда молчаливы и грустны. Для них больше не существует домашнего тепла, приятных впечатлений, ярких и восторженных улыбок, любимого занятия или радостных встреч. Так же, как и для Нацу. Ничего, кроме когда-то радостного детского вчера и бессмысленного, удушающего сегодня. Ничего, кроме утраченной способности находиться в рамках реальности и медленного гниения бестелесного духа.       Ты вроде бы здесь. Весь такой здоровый и настоящий. С вздымающейся грудью, с растрепанными волосами, стучащими от холода зубами, засохшей кровью на губах, дрожащими пальцами и стеклянным взглядом, блуждающим в совершенно другом пространстве.       Но это только кажется. Со стороны неопытного и невнимательного.       Присмотрись, и увидишь нечто более пугающее: человека, чье тело продолжает жить, организм функционировать, а запертая невидимая душа умирает. Все внутри сознания умирает и отказывается всплывать на поверхность. То, что похоронено не вернуть обратно.       Да, такое случается на самом деле.       Морозный ветер продолжает гулять сквозь одинокие голые деревья и высотки города. Кусает, цепляется, не отпускает за открывшийся участок. Слипшиеся ресницы заторможено моргают. Кровь ощутимо разгоняется по суставам, пытаясь восстановить жизненную энергию внутри давно омертвевшего тела. Новые галактические гематомы, фиалковые синяки, рубиновые незажившие раны и шрамы отдают ноющей неприятной болью, к которой успели привыкнуть за восемнадцать лет. Рядом со сломанными легкими гудит паровоз-сердце, отдающий невыполнимые, неуслышанные кем или чем-либо приказы. Приказы эти глушат и закапывают на глубине сознания вместе с бесполезными эмоциями. Вытаскивают и пробуждают только в момент настоящего отчаяния и нетерпения. Только в момент, когда лезвие касается очередного нетронутого места и слезы бегут по щекам.       У каждого из нас есть привычка. Например, кто-то любит рано утром выйти на пробежку. Кто-то жить не может, без просмотра утреннего шоу или программы новостей. Кому-то в радость прочесть пару глав любимой книги под чашечку заваренного, или сходить с друзьями в кофейню. Нацу же привычным стало носить под чехлом телефона канцелярское лезвие. Только вот, если раньше Нацу исправлял им ошибки, скрывая огромных красных лебедей на пол тетради, то сейчас он вскрывает ими дорогу. Точнее, много дорог, что складываются в тонкие линии созвездий. Потому что его тело — это не банальная автострада в час пик, как часто называл это Грей, а переплетённая множеством путей звёздная карта.       Такое случается, да.       — Что ты здесь делаешь? — голос похож на мягкий перезвон колокольчиков. Хочется записать его на плеер и прокручивать перед сном. Или когда дождь барабанит по стеклам, или когда свет вырубают в квартире. Под такой голос быстро засыпают.       Мерцание звезд тускнеет, заходя за редкие серые облака. Тело пробивает волна дрожи. Нацу оборачивается, а перед глазами возникают медово-золотистые волосы, небрежно уложенные под вязаной шапкой. Щеки горят от зимнего румянца, а кофейные радужки зрачков равнодушно оглядывают одежду и возвращаются к неестественно-бледному лицу.       — Жду, — раздается хрипло в ответ.       — И чего же? — звон колокольчиков не прекращается, к нему присоединяется и шелест голых веток. Незнакомка оказывается уже сбоку, приседает на корточки у парапета, бросая взгляд с высоты на толпы мерно копошащихся людей и прячет руки в карманы серебристой куртки. Прямо-таки упавшая с неба звезда. Маленькая такая, но необычайно яркая — он думает так из-за ее ярких волос. У людей таких не бывает. Или это просто его глаза не привыкли к свету?       — Момента.       — Чтобы?       — Научиться летать, — как само собой разумеющееся.       — Не хочу тебя, конечно, огорчать, но это так не работает.       Ветер бьет порывом в лицо, Нацу спотыкается, заваливается на бок и чувствует, как поскальзывается на холодной поверхности, чтобы по-настоящему полететь вниз, но ни разу не взлететь подобно птице. Навстречу сверкающему пламени тусклых фонарей, визжащим шинам и расплющенному по черному асфальту телу, кровь с которого взыграет новыми красками под неоновым светом. Он закрывает глаза, судорожно вдыхает и, уже не чувствуя опоры под ногами, думает: «Какая жалость».       Нацу Драгнил часто думал о смерти. В свои восемнадцать с хвостиком, он мог трижды за день подумать о том, как и при каких обстоятельствах его костлявая и жалкая душа покинет тело. Ему хотелось верить, что в один прекрасный солнечный день он столкнется в поединке с опасным драконом и не сможет победить, пав смертью героя. Либо это могла быть встреча с древним, проснувшимся спустя сто лет демоном, который, разумеется, нападет на него из-за глупого любопытства пойти и прогуляться в лесу среди ночи. Похищение каким-нибудь оккультным темным магом тоже может послужить для него причиной неожиданного ухода в царство мертвых. Подобные мысли разгоняли бесконечную скуку и пробуждали в нем неистовое желание поскорее уехать из города.       Нацу знал, что смерть, уготованная ему судьбой, не окажется слишком простой или быстрой. Но разве его это останавливало при составлении плана «на жизнь», где первым и единственным пунктом, на странице очередного бессмысленного дня, яркой выжженой вспышкой горело «уйти из жизни в двадцать пять».              Он чувствует хватку на своем запястье и как его, пусть и не быстро, затаскивают обратно.       — Жить надоело? — у нее бледная кожа, кофейная радужка, утопающая в медово-янтарном вкраплении и красивые губы. Нацу задерживается на них на пару секунд дольше положенного, а после лениво смотрит в глаза, скрытые под слипшимися ресницами.       — А что если да?       Рука на его запястье сжимается, и Нацу шипит.       — Тогда ты тупой.       Нацу обижается. Чужие прикосновения с непривычки жгут кожу, мурашками пробираясь под кожу, а дорожки созвездий фантомно покалывают. Он вырывает руку.       — Больно. Выглядишь, как глиста на палочке, че сильная такая? — ему все еще обидно.       — А может я силой какой владею, — она подходит к парапету и садится, свешивая ноги вниз.       — Силой, ну конечно. Еще скажи, что хочешь мир спасти, — он сдерживает смешок и глаз от незнакомки оторвать не может.       — А может и хочу, — дует губы, бросая взгляд куда-то вдаль, туда, где в окнах огромных многоэтажек загорается и тухнет свет, — любой заслуживает второй шанс. Даже ты. Я вот тебе жизнь спасла, а бурчишь заместо благодарности.       Нацу щурится. На его лице отражаются разноцветные огоньки, а глаза стали черные-черные, будто вмиг утеряли всю зелёную краску. Она поворачивается к нему и смотрит, как на последнего идиота. Нацу выдерживает секунд десять, а после прыскает, не удержавшись, и хохочет до боли в животе. Так громко и так по-настоящему, будто и не он это вовсе. Минутами позже Нацу нагло двигает девушку и садится рядом, болтая ногами над светящейся пропастью и разглядывая пыльные носы грязных кед.       — Спасибо.       И руки ее в эту ночь казались самыми теплыми.

✨💫✨

      Нацу ждет пока ругань за стенкой стихнет, прокрадывается за кедами в прихожую и, схватив со спинки стула любимую ветровку, спрыгивает из окна на плоскую крышу.       Счастливое ожидание разрывает его изнутри, щекоча ребра и растягивая губы в широкую улыбку. Нацу не знает, что это за чувство и чего ему от него надо. Может, та девушка вчера ему вообще приснилась? А что, у него как-то такое было. Дыхание сбивается от бега и прыжков по крышам, лицо печет. На краю той самой крыши, на фоне темно-синего неба, сидящая фигурка, а ее золотистые волосы видны даже в темноте, будто она упавшая с неба звезда, чтобы исполнить чье-то заветное желание. Нацу на мгновение чувствует себя глупым псом, радостно прибежавшим к человеку, кто имел глупость его погладить. Он медленно подходит и садится рядом, наслаждаясь мягкой, окутавшей между ними пространство, тишиной, плавно оседающей на их плечи.       — Видимся уже второй раз, а имени твоего я до сих пор не знаю.       Девушка замирает на секунду, а после улыбается — и Нацу теряет возможность себя контролировать, в прямом смысле слова залипая на мягких чертах. Они неловко молчат, Нацу нервно сжимает одну руку другой, а звёздочка, как успел он про себя ее назвать, саркастично поднимает бровь.       — Кажется, кому-то нужно меньше смотреть любовных фильмов? — Нацу чувствует, как заливается краской на чужие слова.       — Эй, ну серьезно!       — Ну, если серьёзно, то можешь звать меня Люси, — она не перестаёт улыбаться и несильно щёлкает парня по носу.

✨💫✨

      — Гажил долбоеб! — громко заявляет Нацу, лежа на мягких коленках Люси и рассматривая больше ее лицо, чем темное небо с редкими звездами. Это их пятая встреча, но Нацу кажется, что знакомы они намного дольше. — Он мне все уши прожужжал про эту новенькую Леви, а когда та появляется на горизонте, это чучело начинает изображать из себя альфа-самца. Нет, ну серьезно. Если она тебе нравится, можно же хотя бы вести себя адекватно?       Люси улыбается, выставляя ямочки напоказ, и Нацу забывает продолжение возмущенной тирады. Люси семнадцать, ей нравятся закаты, зелёный чай по утрам и она думает, что жить не так уж и плохо. В ее кофейной радужке отражаются яркие огни, и Драгнил думает, что у Люси внутри свой собственный город. С рыжими рассветами, добрыми, часто улыбающимися людьми и таинственной дымкой ранним утром.       — О чем думаешь? — Нацу очень хочется, чтобы на него, наконец, посмотрели.       — На той стороне улицы, — Люси кивает в сторону светящейся пропасти, — пару дней назад открылась булочная. Там работают очень милые брат с сестрой. Все покупатели выходят с улыбками на лицах.       — Значит, тебе нравятся милашки? — Нацу поднимается с колен и садится рядом, чуть отодвигаясь.       — Ты дурак? — Люси хихикает. Ее волосы на фоне ярко-рыжей вывески похожи на огонь, а выбивающиеся из-под шапки пряди — на искорки. Девушка шутливо бьет его кулаком в плечо, а Нацу изображает, что ему очень больно.       В это утро Нацу провожает Люси до дома, наблюдая за тем, как ему неловко машут ладошкой и как светлая макушка скрывается за дверью.

✨💫✨

      — Если честно, я иногда думаю, что сошел с ума, а ты моя слишком реалистичная галлюцинация.       Нацу привычно лежит на мягких коленях, пялясь на Люси, на что девушка фыркает.       — Все может быть.       — Иногда я щипаю себя, но ты не исчезаешь, — вполне серьезно продолжает Драгнил, и Люси фыркает еще раз. Они молчат пару минут, прежде чем… — Можно тебя поцеловать?       Нацу не хотел говорить, он вообще не хотел открывать рот. Но… Но. Люси очень странно на него действует. Она переводит взгляд к его лицу и наклоняется, прикасаясь своими губами к испещренными ранками, сухим губам Нацу.       Просто, так.       Легким, почти невесомым прикосновением.       Люси отстраняется и снова смотрит на догорающий розовым горизонт.       — Мой первый поцелуй случился с невероятно красивой галлюцинацией, — нейтрально констатирует Нацу.       Люси жмет плечами.       — Ты сам попросил.       Нацу нравится их традиция провожать закаты вместе. Нацу нравится его личная и самая яркая звездочка Люси.

✨💫✨

      Нацу ненавидит всех.       Ненавидит гребаную школу с тупыми учителями, ненавидит своих недалеких однокурсников, ненавидит родителей и ненавидит их дурацкую холодную квартиру под самой крышей.       Нацу ненавидит слушать постоянные крики за стенкой, которые не перекрывает даже включенная на полную громкость любимая музыка в наушниках. Он серьезно не понимает, как можно столько орать. Иногда у него создается впечатление, что они ругаются все время, пока видят друг друга. И Нацу ненавидит это от всего сердца.       Он ненавидит понедельники и четверги. Ненавидит идиотские обои в полоску в своей комнате и их злобную кошку, которая царапает его при любом удобном случае. Нацу ненавидит свой ободранный, грязный портфель и джинсы старшего брата, которые ему приходится носить, за неименеем денег.       Нацу ненавидит родительские собрания, после которых родители внезапно вспоминают о его существовании. Им вдруг резко становится интересно, что их любимый сын прогуливает половину уроков и, о Господи, курит в школьном туалете. Какой ужас! Сжечь его!       Нацу зло кидает свой портфель на крышу и от души его пинает, чтобы тот улетел подальше.       — Ненавижу их! Снова эти тупые претензии! Когда учиться начнешь? Учителя жаловались на неуважительный тон! Ты что, куришь?! Да, блять, курю, прогуливаю, хамлю и вас, блять, ненавижу!       — Привет?              Нацу застают врасплох и он замирает, пока его рассматриваюсь с плохо скрываемой улыбкой и любопытным карим взглядом.       — Ты меня напугала, — Нацу смотрит почти обиженно на пытающуюся притворяться серьезной Люси, и глубоко вздыхает, садясь спиной к парапету. — Привет, — он поднимает небольшой кусочек, вероятно отвалившийся от парапета, и с силой кидает в сторону портфеля.       Люси лишь мило хмыкает и подставляет лицо теплому, нежному ветру. И Нацу ей благодарен, что она не задает лишних вопросов, пусть и думает, что их у нее очень много. Но это потом, всё потом, а пока, он вспоминает их поцелуй, что произошел на этом самом месте неделю назад.       — Ты пялишься, — шепчет Люси, будто боится отпугнуть приятно окутавшую их тишину, и поворачивается, смотря в глаза Нацу.       Нацу думает, что будь Люси Марианской впадиной, он бы непременно, без толики страха ринулся в её самые темные пожирающие пучины, но…       Люси Хартфилия — это не глубина.       Люси Хартфилия — вся Вселенная.       Он словно космонавт, чей трос оборвался рядом с чёрной дырой, куда его затянуло, разорвало на куски и выбросило в другой реальности.       — Что ты хочешь от меня услышать? — Нацу тушуется, выплывая из мыслей, и снова принимается искать камушки, явно смутившись. — Ты очень красивая, и я всё так же не могу забыть о том поцелуе.       — Да разве это был поцелуй? — она улыбается, и звонкий смех разряжает пространство, заполняя каждый находившийся между ними и вокруг миллиметр, а после игриво щурится. — А ты хочешь?       — Что?       — «Настоящий» поцелуй.       Нацу замолкает и смотрит на свои пальцы, медленно краснея.       — Не знаю… Наверное…       Люси перекидывает ноги через парапет, обратно на крышу, и несильно толкает Нацу на спину, кошачьим движением оказываясь сверху. Мягкое нажатие на подбородок, и языка касается чужой. Люси засасывает его нижнюю губу, и они смотрят друг другу в глаза. Драгнил чувствует, как краснеет еще сильнее. Люси очень классно целуется. Наверное. Нацу не знает, но чувствует, что у него дрожат коленки. Он непроизвольно цепляется пальцами за ворот белой футболки и быстро дышит, когда девушка отстраняется. У Нацу в голове туман, а Люси легонько щелкает его по носу и уходит, оставляя парня лежать на теплой крыше и закрывать горящее лицо руками.       Нацу остается лежать на крыше до рассвета, промерзая в легкой футболке до костей, и под утро плетется домой. Люси не появляется на следующий день. И через три дня тоже. Драгнил думает, что на крышах стало как-то скучно, и от этого почему-то хочется плакать.       Нацу хочет её ненавидить, но ненавидит он только себя.

✨💫✨

      Нацу двадцать два, он курит, учится на последнем курсе универа и всё так же хочет умереть в двадцать пять. Благо, осталось всего три года. Не так уж и долго ждать. Он учится на юриста (по настоянию родителей) и пишет песни, накладывая музыку на свои стихи, просиживая за компьютером ночи напролет и пугая собственного несчастного кота черными синяками под глазами.       Нацу вообще, честно говоря, не знает, зачем ему кот. Возможно, чтобы продержаться до пресловутых двадцати пяти, а может, просто из-за того, что при взгляде на него что-то теплое разливается под ребрами. Он напоминает ему Люси. Песни по ночам, чувства к коту, из-за чего назвал его Хэппи, и счастье, которое он может испытывать только когда спит, это настолько абсурдно, что ему давно уже пора к врачу.       Да, такое случается, на самом деле.       Тебе кажется, словно мир вокруг тебя защищен непробиваемой каменной стеной, и плохим людям обойти её не получится. Ты дорожишь мимолетным счастьем, улыбками, искренне наслаждаешься дарами земли.       Но присмотрись, и поймешь важную деталь: пока все вокруг сохраняют нормальность и обыкновенность, ты постепенно сходишь с ума и прощаешься с трезвым рассудком. Твои взгляды не принимают всерьез, тебя перестают слушать и пытаться понять.       Где эта грань между реальным и поддельным?       Реально ли то, что у нас в голове или то, что окружает?       А может Люси была галлюцинацией? Безумно реальной и красивой галлюцинацией… Она, как невероятно изящный шедевр античного скульптора. Та самая скульптура, хранящаяся в Лувре за толстым слоем стекла. Та самая, которой просто любуешься, отпечатываешь образ на сетчатке, запечатлевая в объективе всех камер, чтобы после обклеить все стены фотокарточками. Люси — это опиум. Вдыхаемый триста сорок два дня; Восемь тысяч двести восемь часов; Двадцать тысяч пятьсот двадцать минут; Один миллион двести тридцать одну тысячу двести секунд. Люси — это зависимость.       Драгнил вздыхает и заливает в себя остатки банки энергетика. Зачем они вообще делают эту дрянь, когда она совсем не действует?       Нацу часто рассуждает вслух о своих похоронах. Не любит детей и черно-белые телевизионные программы. Закупается коробками совершенно ненужного ему зелёного чая, и часто прогуливает пары. Ненавидит разные носки и свой натуральный цвет волос. Записывает цитаты из фильмов в телефонную книжку и очень редко моет посуду — запах моющего средства его отталкивает.        В универе как всегда шумно и до тошнотворного скучно. Пока Драгнил стоит в огромной очереди в столовой, он вспоминает, что совсем скоро предзащита диплома, а у него гениальное многостраничное нихуя. Он флегматично выбирает между сэндвичем и булочкой, скучающе садится жевать, запивая кофе, поворачивает голову и замирает с открытым ртом.       Те самые кофейные глаза, те самые нежные губы, те самые любимые золотистые волосы. Нацу просто не может ошибаться, потому что видит это лицо каждую ночь, как только закрывает глаза.       Драгнил прикусывает до боли щеку изнутри, чтобы точно удостовериться, что он не спит. Что все действительно реально. Или что его галлюцинации стали настолько правдоподобны, что ложиться в психушку можно прямо сейчас. Он следит, как девушка из его снов медленно ест, весело разговаривая со своей подругой, пересекается взглядом с Нацу, тушуется, неловко улыбается, а потом поднимается, чтобы отнести грязную посуду в место сбора.       У неё светлая рубашка, застегнутая на все пуговицы и небольшая кожаная сумка через плечо с парой выглядывающих тетрадок. Нацу не чувствует, как поднимается следом. Девушка ставит поднос и резко разворачивается, чуть ли не сталкиваясь нос к носу с парнем.       — Прости? Тебе что-то от меня нужно?       У Нацу кровь шумит в ушах.       — Люси?..       Настороженность в карей радужке глаз сменяется непониманием и чем-то еще.       — Мы знакомы?       Нацу кажется, что где-то внутри по его сердцу с хрустом проходит сквозная трещина. Ему хочется кричать, ответить, сказать хоть что-нибудь. Но связки отказываются слушаться, и ему просто остается стоять перед причиной всех своих положительных эмоций и рыбкой глотать воздух.       — Прости… Эм, я… Возможно, мы были знакомы когда-то, но… я не помню тебя, — ее губы растягиваются в виноватой улыбке, а руки в ломанном жесте прячутся за спиной. — Мне нужно идти… Прости.       Нацу чувствует себя так, будто его предали. Он возвращается домой, пинает черный рюкзак, случайно разбивает тарелку, орет на ни в чем неповинного кота, а после просто рыдает навзрыд, сжимая пальцами промокшую от слез простынь.       Хэппи смотрит из угла осторожно и внимательно, а когда у Нацу кончаются силы, подходит и просто тыкается сухим носом в лоб. Драгнил улыбается болезненной, измотанной улыбкой и молча чешет его за испачканным в синей краске ушком.       В следующий раз они встречаются в библиотеке. Нацу нервно сгрызает ноготь на большом пальце, смотря в пустой лист на экране ноутбука. Горы книжек вокруг совсем не помогают, и Драгнил думает, в каких выражениях от него откажутся родители, если он провалится. Когда стул рядом отодвигается, он почти вздрагивает.       — Привет, — и звоном колокольчиков вновь наполняется его замершее сердце.       Нацу сильно кусает палец, но не чувствует боли.       — Мы столкнулись с тобой позавчера в столовой. Я немного растерялась, прости, — Нацу сглатывает и снова изнутри прикусывает щеку, чтобы поверить. — Несколько лет назад… я… потеряла память в аварии, и ты второй человек, который, похоже, меня знает, — она неловко улыбается, и Нацу думает, что умрет от тахикардии. — Надеюсь, я не сделала тебе ничего плохого, и ты захочешь снова со мной общаться.       Нацу очень хочет надеяться, что это не очередная злая насмешка Вселенной. Он просто хочет жить, а не выживать.       И с Люси этого хотелось. Хотелось до тянущего каната внизу живота. Хотелось всего. Слушать дождь, встречать рассветы и ночами не спать.       Потому что Люси — это не просто Вселенная, стремительно разрастающаяся внутри, вывешивающая свои звёзды, расставляющая планеты и разбрасывающая метеориты.       Она его конец.       Синоним смерти — это Люси Хартфилия.       — Нет, ты просто меня однажды спасла.

✨💫✨

      Нацу двадцать четыре, он курит (обещает бросить), пытается дописать диплом за пару оставшихся месяцев (Люси уговорила доучиться) и больше не хочет умереть в двадцать пять.       Нацу почти залетает по лестнице на свой этаж и торопится быстрее открыть дверь. В их маленькой съёмной, но безумно квартирке пахнет блинчиками, кофе и счастьем. На простых, оштукатуренных, белых стенах висит просто огромное количество фотографий: утренних и вечерних, городских и загородных, простых и загруженных, черно-белых и цветных и там, где они вместе. Они большие, маленькие, полароидные, распечатанные на принтерных листах, в рамочках, приклеенные скотчем. Он на носочках подбирается к маленькой фигурке в белом фартуке и резко хватает в объятья, сильно-сильно прижимаясь всем телом и утыкаясь губами в шею.       Люси испугано пищит, потом тихо смеется и трется щекой о жесткие волосы.       Люси красивая. Люси заботливая. Люси мягкая. Люси невероятная. Нацу просто захлебывается своей любовью, но ему никогда не будет «достаточно». Драгнил часами готов обнимать и целовать свою девочку, но ему никогда не захочется сказать себе «хватит».       Нацу видит мир в ярких, сверкающих красках, но ничто и никогда не будет красивее его маленькой звездочки Люси, подарившей ему все краски этого мира.       У Люси глаза наполняются звёздной яркой пылью, когда она улыбается, а ручки кажутся такими маленькими, когда полностью помещаются в большой ладони Нацу.       У Люси множество маленьких шрамиков по телу, но Нацу продолжает их зацеловывать каждый вечер.       У Люси в голове чистый лист до пробуждения в больнице и забитый холодильник дорогими лекарствами, которые ей необходимы и которые Нацу каждый раз трепетно раскладывает по полкам.       Люси мягко поворачивается в ослабших объятиях и нежно целует чужие искусанные губы. Она не помнит, что с ней было раньше и откуда Нацу её знает, но Люси это и не важно. Совсем не важно. Потому что она жива, у неё есть дом и Нацу, который любит её больше всего на свете и которого любит она.       Нацу отрывается от теплых губ и, легко чмокнув в щеку, садится за стол, с улыбкой наблюдая, как его любимый человек накрывает на стол.       — Я запомнил ту ночь на всю жизнь, пусть ты ее можешь и не помнить. Может из-за неба, рассуждений о созвездиях и откровенных бесед. Может из-за уюта, который ты можешь дарить, кажется, даже в Антарктиде. Может из-за спокойствия, что ощущалось только с тобой. Но именно тогда я понял, Люси, что ты — моя единстенная причина, из-за которой я больше не встану на край обрыва.       Люси двадцать три, ей нравятся кошки, он пьет кофе по утрам и думает, что очень-очень счастлива.