где-то прямо на сердце

В черных зрачках отражается экран ноутбука, в голове — сознание с космической скоростью сужается до пикселя. Филофобия. Хэйдзо прикусывает костяшки пальцев и брызгает кровью. Звучит беспомощно, звучит потеряно, звучит, как паразит под кожей или раковая опухоль, которая уже метастазами распространяется по всему телу. С щелчком мышки — и чего-то внутри, надломилось и утонуло — закрывает все вкладки и стирает историю браузера, едва сдерживает себя в том, чтобы не перезагрузить ноутбук. Хоть кто-то из них двоих должен забыть. По ощущениям непробиваемый вакуум — опустили под воду с головой и топят-топят-топят (всегда — за красивое лицо). Но ведь фобия — это плохо. У Хэйдзо аж засвербило в горле — так бывает, когда слезы уже начинают жечь глаза и проситься наружу. Да, это плохо. Минимум — неприятно, максимум — на всю жизнь. Как бродить между кабинетов в больнице и понимать одну простую истину, что «нигде тут не помогут». От фобий лечится едва ли не методом шоковой терапии — могут на самом деле пустить электричество через позвоночник в мозг. В юности много боли, в счастье — много страданий. Это такой искренний постулат на долгие годы уничтожения морали. Телефон вибрирует справа. Экран выедает склеру впереди. Демоны танцуют на его костях где-то слева. А сзади поселился страх: под кроватью, в пыльных углах, в шкафу (рядом со скелетами и травмами; уже трещит по швам) и в шуфлядах соседствует рядом с комиксами по marvel и документальной литературой. И это нервирует, потому что звук точно не переломы и не вывихи чего-то материального — так звучит треск и стрекотание где-то изнутри. А там шефствует страх — знойный, липкий и душный. Кликает несколько раз по уже измученной жизнью мышке — к счастью, компьютерной, потому что настоящую он в железных, налитых свинцом мышцах бы просто сломал с писком из-за стойкого перенапряжения — и пролистывает всю дискографию chase atlantic. Глушить все окружение медиа — любимый вариант, пока руки не могут дотянуться до кистей с краской. Опять же кисти — деревянные, потому что свои они бы уже давно выкрутил из ненависти к себе. Да и от искусства он весьма далек, но размазывание акварели или масла по бумаге хоть как-то успокаивает. Ломано-резано ведет плечом и шеей, чтобы сбросить что-то впившееся ему в позвоночник почти со звериной прытью и охотничьим азартом (он слишком часто начал себя ощущать жертвой). Звонко захрустели шейные позвонки и едва не заскулила челюсть — будто сахарное и леденцовое все, можно ими похрустеть или покатать на языке с отдушкой гнили. Хэйдзо откидывается назад на стул и массирует виски — быстро пальцами пробегается по клавиатуре, стараясь как можно дольше игнорировать рингтон на телефоне. Одним ловким — просто заученным уже до автоматизма, когда вместо подготовки к экзаменам его мозг выучил досконально все реплики из sex education — включает новую серию сериала от Netflix. Телефон вновь разрывается и рубит сталый воздух резким визгом — по ушам бьет особенно больно. А он продолжает сверлить взглядом экран ноутбука, будто заинтересованно, пока в голове целый клубок ниток, который распутывать не очень хочется — наглухо завязнет. За окном, рядом с развалинами, громко выли собаки, хрустели люди — у них солнечное детство на бледно-белых (Хэйдзо кривится и делает звук громче — почти вдавливает кнопку на клавиатуре внутрь) ладонях и разбросанные кости, как маленькие галактики — и, обязательно, рыдали дошколята, которых родители за уши тащат домой учить уроки. И предостерегают от голодных зверей в человеческих мешках: манекенов с пенопластом вместо сердец, электрическими суставами и ожившими костями, из которых всегда течет бурая кровь. Всему вина концентрированная и намыленная жестокость, закаленная злоба в среде из железных склепов-гаражей. Если припоздниться хоть на секунду — улица превратится в ярмарку обрубков и небольшое захоронение (детское, максимум — подростковое, ведь те бьют себе подобных). Через открытую форточку залез запах неопознанного металла, сажи и безымянной крови — чьи конечности прячут по сточным каналам или в мусоропроводах уже значения и не имеет. Окно закрывает с хлопком ровно в тот момент, когда раздается невинный визг и ошалевший хохот — атмосфера застонала от ожогов и переломов. За его спиной завыл вновь неопознанный электрический объект с n-ным количеством камер и неработающим снизу слева экраном. На ощупь берет телефон и отвечает на воющую сирену — Хэйдзо кажется, что это у него в голове, а на деле просто мелочь кинула в машину соседа булыжник (или опрокинули человека). Вот оно то самое детство с горячими головами. — Да? — Хэйдзо цокает языком и перепроверяет закрытую форточку. Заливистый смех завязывает тугой узел где-то в желудке. Так смеются только если у кого-то звонко хрустнула шея. В последний раз. — Харе тухнуть. Я не буду твой труп вытаскивать из квартиры и проветривать, — звучит усталый голос по ту сторону экрана. — Я тебя вроде пока ещё об этом не просил, — отрезает через лёгкий скрип зубов. В нем вообще слишком много чего-то живого и рычащего глухим звоном. Хочется с себя это стряхнуть с кожей, потому что срываться на близких больнее, чем на обычных зевак в метро. Но по ту сторону экрана лишь хихикнули в ответ и заскрипели старой обивкой кресла (Хэйдзо помнит, что там сломанное колёсико, расцарапанные подлокотники и следы трёх пар кошачьих клыков на пластике — травмоопасное существо на хер знает скольки конечностях). — Не просил, — подтверждает и шуршит упаковками, — но давай будем честными, всегда получается что «Скар, спаси мою слащавую задницу». — Не помню такого. И вообще, я очень занят, — хлопает ладонью по столу и отъезжает подальше от стола. Монитор жжется и воздух из плохо проклеенного окна прокусывает шею. Для него все его окружение — огромный дискомфорт и раздражитель. — Чем? Долгами, историей культуры, выбором нового комплекта постельного белья или самобичеванием? Хэйдзо недовольно цокает языком. Он последнее время в принципе недовольный постоянно. Рычит, щетинится и пенится кожей на любые попытки подойти ближе. И физически, и ментально. Такой ядовитый сгусток. Нервно поджимаются губы и языком облизывает нижнюю — случайно съедает бальзам. Опять. Губы что наждачная бумага, а бальзам уже — перекус. Он так никогда не избавится от крови на лице. — Ничего из этого, — щелкает колпачком от гигиенички и мажет по губам. Мысленно щелкает в голове таймером через сколько он ее вновь проглотит. В комнате ужасно душно и знойно, хотя пахнет сладко, даже приторно. Хэйдзо хмурится и гудит. Так пахнет гниль. Тоже сладко. Тоже приторно. Тоже отчаянно. Он машинально закатывает рукава, мягко пробегается по незажившим распоротым порезам — с особым интересом разглядывает один (не)единственный, на которого наложились ещё пару штук и порвали кожу: вдоль, поперек и параллельно сверху — и следом давит с напором. Не помнит, когда оставил столько: может быть вчера в темноте, может вообще в понедельник, когда ночь выдалась долгой, мысли — бесконечными, а боль — вечной. Хэйдзо лижет подушечки пальцев. Не помнит. Он вообще последнее время мало, что помнит. Как-то всё слиплось в одно сплошное «ничего». Бросает взгляд на календарь. Путается в тех самых понедельниках, бегает глазами по каким-то заметкам около цифр и хмурится. Тихое «блять» срывается с губ вместе с шуршанием дешёвой второсортной печати: смысла в нем нет, чего глаза мозолить. Убирает его куда-то в самое пекло творческого беспорядка, ссылаясь на то, что выбросить потом. На секунду вспоминает про такие обещания в сторону груды одежды на стуле рядом с кроватью; на брошенные на съедение тараканам и мышам тарелки с остатками еды (хоть кто-то будет чуточку счастлив) и на заляпанный стол в пятнах от краски и масла, иногда пастели. Остаётся лишь пожать плечами и дать ещё одно обещание — когда-нибудь. Скар молчит. Слушает внимательно и ежится. Ему это совсем не нравится. — Недотрога. Как у вас с Кадзухой кстати? У Хэйдзо засосало под ложечкой и свело лопатки — вот-вот рассекут кинжально тонкую кожу. — А что у меня с Кадзухой? — получается как-то злобно. Внутри затягивается узел. А может петля. — Ой не звизди. Вы ведь друг другу сколько уже времени нравитесь. Ему срочно нужна сигарета между зубов, а не то он их сточит друг об друга. Челюсть звонко схлопывается. Прижимает телефон плечом к уху и ощупывает спортивки в поисках сигарет, но находит лишь пустую пачку. Блять. Тело очень хочет говорить, что даже прокушенный язык не даёт замолчать. Хэйдзо вдыхает побольше кислорода, пока он туда способен поступать (страх через пару секунд обязан среагировать и перекрыть воздух, схватив за горло). Спрашивает резко и быстро, сжевав концы слов и потеряв по пути вопросительную интонацию. Даже кажется, что пропустил несколько слов и сгрыз вместе с щеками паузы: — Скар, слушай, а как ты отреагируешь, если я скажу, что у меня есть проблемы и мне никаких их не решить? Скар молчит около минуты. А потом дышит: громко и настороженно. В трубке зашуршали помехи. — Включи камеру, — Хэйдзо мешкает дольше отведённого таймера. Поправляет рукава и сверлит кнопку видео в звонке. Уязвимость. Дрожащим пальцем нажимает и ждёт секунды, пока камера прогрузится. Слышит неразборчивое мычание — сквозит беспокойством. Срабатывает инстинкт самосохранения. На лице растягивается улыбка и глаза-щелки теплеют. Искусственно. Скар вслушивается в тишину несколько секунд и вздыхает, включает и у себя видео и следом откидывается назад на стуле. — А в чем собственно проблема? — Скар чистит мандарин и забрасывает в рот дольку, будто не пережёвывая, а глотая так, как есть. — По поводу Кадзухи как раз, вы правда все видите, что мы друг другу нравимся? — слова проходят через горло с таким трудом, что он вот-вот порвётся на части. Не в его компетенции. Любить Кадзуху — тоже самое, что любить счастье. Только такое особое. Оно отличается от других «счастьев». Все знают, что счастье приходит и уходит; прирастает корнями и отрывается через время с глубокими бороздами после себя. Кадзуха — счастье домашнее. Нагретое, деревянное и солнечное, что пахнет доброй навязчивостью. И такое не покидает. Такое только отталкивают. А оно вновь возвращается. Бумерангом или смерчем зависит от ситуации и человека — для Хэйдзо это самая настоящая беда. — Ещё как, — Скар звучит отстраненно, вакуумно, через камеру сверлит душу и смотрит ровно в глаза. Ищет. Хэйдзо у становится не по себе и он вжимается в спинку кресла, пока не треснет позвоночник. Руками ползает по столу и сжимает пальцами кисть (к сожалению, все ещё не свою, потому что боязно, кто потом будет выносить его по частям). Когда лезут в душу — всегда становится невыносимо. За окнами шумят. Сирена завывает, крики подрываются петардами и смех верещит под такт громкой музыки из динамиков телефонов. В голове закручиваются мысли и превращаются в тромбы. Даже кажется, что где-то там в его глухом черепе развивается раковая опухоль. — Ты боишься? Хэйдзо давится воздухом — трахею вырывает громкий визг под окном. Вместе с гигиеничкой он случается откусил кусок кожи с губ. Земляника с кровью на что-то из деликатесов тянет слабо. — Что? — хрипло переспрашивает. Что-то тяжелое давит и что-то коротнуло в голове. Перед глазами вспыхнуло яркое белое пятно. Либо дети подорвали петарду (всунув предварительно ее в чье-то брюхо), либо у него перегорели нервные окончания как провода в подъезде. Кисть в руках затрещала. Вены проступили на руках и побежали резвой прытью вверх, пока мурашки следом иголками грызли кожу. Телефон подрагивает картинкой впереди. Крики и хлопки давят на виски до черноты чуть правее. Демоны танцуют на его костях где-то слева. А внутри поселился страх. Сердце громыхает. Становится почти больно. — Да, ты боишься. Это из-за..? — тянет Скар и забрасывает непринужденно в рот вторую дольку. Уже жуёт. Долго и навязчиво. Занимает мозг делом, пока разрывает в клочья чужую кожу. Хруст лезет в каждую щель в комнате. Хруст врезается в уши. Хруст напоминает переломы и вывихи. Хруст кажется Хэйдзо у невероятно знакомым. Так звучали отдавленные битой кости. Руки дрожат, а зрачки бегают из угла в угол. За спиной заскрипела кровать и зашипела дверь: страх лезет проворной тварью. Дерево в руке жалобно стонет. Он лишь жуёт губы и вылизывает разорванный изнутри рот. Из щек течет прямиком под язык, где лезвие и пачка антидепрессантов. Кислород перестал поступать где-то минуту назад. Легкие обливаются огнем. Носоглотка аллергически сопит будто там забурлила кровь — очень хочется проверить цела ли шея. Опыт доказывает: ее лучше прятать. Вжимать в плечи, закрывать руками или ломать самостоятельно. Главное, не позволять никому другому касаться. — Всех, — сглатывает и рычит сквозь зубы. В шейных позвонках щелкает. Хруст. Хэйдзо промаргивается несколько раз. Отпустило — руку немного жжет, но в целом неплохо. Резко стало тихо. Отряхивает ладонь и выбрасывает кисть. Жалко, но необходимо. Крышечка от бутылки с негазированной водой отлетает куда-то в угол комнаты. Там ее уже не спасти: в пыльные и темные углы он никогда не суется. Воду глотает шумно и быстро. Скар смотрит и закидывает третью дольку в рот. — А ты мне говорил, что ты расставался на добровольной основе. Оказывается, нет? Что они тебе говорили? Я им язык вырву и заставлю прожевать. Хэйдзо невесело усмехается. — Да ничего особенного. То, что я красивый и смазливый мальчишка? Не знаю, вдруг реально во мне ничего кроме вот, — тычет себе в щеку и расчёсывает виски, — этого — нет. — Если бы ты был стрёмным, я бы все равно а тобой общался и дружил, — Скар отвечает расслабленно и жмёт плечами, отпивая фанту из железной баночки — а те тупые просто, дети вот и все. Ты лучше их, поэтому и бесятся. И вообще, не важно, что говорят крысы за спиной у кисы. Хэйдзо честно и искренне ничего не понял и резко — в глазных яблоках слегка помутнело — и поднял взгляд. Скар улыбался, но не издевательски, не злорадно и без глухого давления в черных-черных зрачках. Горьковато немного и бесконечно ласково. Он пододвигается ближе к столу и мельком пересекается глазами. Хэйдзо дернулся и упёрся глазами в собственные ладони.. Кровавые подушечки пальцев, рваная кожа у ногтей, сотня заусенцев и лопнувшие мозоли. Он крепче сжимает ладони и выдыхает через зубы. Обычно тревога перепрыгивает с человека на человека как вши или блохи. Скар расслаблен и флегматичен, его не пробивает дрожью или ознобом на горячую голову. Поэтому и Хэйдзо расслабляется: опускает плечи, расслабляет мышцы и выдыхает. Хрипло и со скрипом. Становится чуть легче. Хэйдзо мягко улыбается и смеётся. — У меня на кошек аллергия, — подмечает и подминает ноги под себя. — Нашел проблему, — доедает несчастный мандарин и облизывает пальцы, а следом как бы невзначай выбрасывает мысль: — Ты похудел. Хэйдзо вздыхает и устало прикрывает глаза. Тяжело. Просто у него внутри вместо еды усваивается страх. Он набухает в желудке и вызывает чувство наполненности. Липкой и мерзкой, но есть в таких случаях не хочется даже если понятно, что желудок просто грызет сам себя. Но мозг твердит, что если съест больше ложки — блеванет. А Скар подмечает абсолютно все. Его прямолинейность в разы прямее рельс — те и то косые, рваные и суматошные, а ещё пахнут смертью. Выброшенными под поезд душами (и Хэйдзо). — Аппетита просто нет последнее время. Не бери в голову. — Уже взял. Может, с деньгами проблемы? Я могу помочь — возвращать не нужно. Ты сбрасываешь на глазах. — Спасибо, но это нервное. Я честно ем, просто немного реже, чем раньше, — слабо улыбается и жмет плечами. Утром в него влезла только овсяная каша и жирное молоко. Обед — мимо. Ужин — апатия. Ночь — дежавю. Каждый раз он проживает один и тот же сценарий. Сегодня просто появился Скар и стало теплее. Улыбка подрагивают, но смягчает лицо. Скара — тоже. — Тогда ты мне должен поход в какую-то забегаловку. — Наша столовая? — Неплохой вариант, — заключает Скар и потягивается. — Лишь бы я воочию увидел, что ты ешь. — Было бы что там есть, — брезгливо кривится и отмахивается более-менее целой рукой, возвращаясь к игре в динозаврика. Опять выбило пробки. Не вечер, а сплошное разочарование. — Если ты купишь сосиску в тесте — отдамся прям там. Скар смеётся и трёт пальцами переносицу. — Как мало нужно для счастья. Сосиску в тесте, — он продолжает коротко посмеиваться. — Хорошо, можно даже без отдаться. Как плату приму то, что ты сейчас пойдешь спать. Хэйдзо зачесывает паучьими пальцами темные волосы назад. Кольца слегка царапают нежную кожу на затылке. Но улыбка рассекла ямочками щеки. Лицо смягчилось, взгляд — теплый. Скар на это искренне — в груди хорошо-хорошо — посмеивается. — Почитаешь может чего? Конспекты даже какие. Дипломную свою, не знаю. Засну быстрее, а то, ну.., — запинается Хэйдзо и трёт шею горячими пальцами. Под ними податливо сминается кожа и щёлкают пузырьками воздуха кости. По ту сторону экрана начинают шуршать бумагой, злобно шикая, едва не роняя стопку бумаги и конспектов (не факт, что там все принадлежит Скару), пару бутылок от энергетиков и настоящее счастье. Все ловит в руки. Выдыхает. Хэйдзо вместе с ним. Скару доверять хочется. И отдавать на хранение нечто сакральное и метафизическое — тоже. Потому что он сохранит: спрячет, закроет и затаит. Никому не отдаст. — Могу. Как раз нужно перечитать последнюю главу, — Скар улыбается и кивает. У него обычно от взглядов разрывается голова от пульсирующей боли в висках, озлобленно скаблится озноб — жуёт тело без разбора: руки, ноги или сердце — и кислород в актах дыхания превращается в метан. Они липкие. Они агрессивные. Они как у мертвых мышей — пустые. А улыбки — подавно. Они как фасад хорошо вписываются в общую картину. А на деле за ними разлагается правда. У Хэйдзо — тоже. Он редко позволяет себе откровенничать, потому что каждый раз как опущенный в кипяток вырывается и боязливо оглядывается. Страх оживает и лезет за шиворот; правда ему не нравится. Правду легче проглотить. Она как таблетка. Невкусная, порой совсем-совсем горькая, но лучше так. Выдавить дежурную улыбку и жить. Или разлагаться, пока давишься «правдивым» кашлем. Так люди обычно и умирают. Просто задыхаются. Хэйдзо шумно сглатывает и с промедлением раздевается, пока Скар на фоне шуршит листами и глазами бегает по уже написанному. Он бросает на него задумчивый взгляд. Пожалуй, Скар один из немногих, кому веришь. От этого становится чуть проще. К себе ещё раз прислушивается прежде чем спрятаться под одеялом: сможет ли сам? Дышит влажно и ладони до скрежета сжимает. Пока выносимо и пока терпимо. — Хэйдзо, отключи мозг, — говорит Скар и взгляд от букв не открывает, но сжимает пальцами твердый переплет до треска, отбрасывая его на клавиатуру и хватаясь за бумагу для заметок. Ждёт момента, когда скрипнет кровать. Он догадывается, что может ему улыбнуться — кроваво так, обиженно-озлобленно на весь мир с воющим «ненавижу людей и ненавижу себя» — тонкими линиями на теле. Хэйдзо слегка вздрагивает и кивает, даже если Скар этого не видит. Он почувствует. Ему немного грустно и капельку паршиво. Улыбка ведь на самом деле искусственный фасад. Потому что Хэйдзо опять улыбается. Глупо, вшиво и ужасно безнадежно. Скар скрипнул шариковой ручкой по цветным квадратикам, на которые усиленно пытается выписать половину методички, едва не наслаивая слова друг на друга. Скар подпирает рукой подбородок и дует губы: думает, ворошит и распарывает. Пропуски по дисциплинам и один незачет шепчут ему в ухо, что нужно вгрызаться почти животно в конспекты, учебники и методички, вытряхивать из работающего ночами Томы практические рекомендации и блокировать телефон от ненужных уведомлений из беседы (там, правда, вбрасыванием сообщений занимаются обычно Итто, Горо и Кадзуха). Скар резко дёргается и щурится, устало потирая пальцами глаза. Стоп. На клейкой бумаге красуются черкающие линии, причудливые завитушки и беззвучные вопросы. Губы кривятся сами по себе: он же вроде переписывал все нужные рекомендации и закреплял бредовые записки никому не нужной литературой микроскопическим почерком, чтобы потом приклеить себе на лоб и не забыть переделать заключение. Но ворох мыслей скатывается все время к Хэйдзо, который шуршит одеждой и бинтами. В горле встаёт кислый ком. Скар едва не рычит и быстро отрывает лист от стопки с желанием смять и выбросить. Останавливается. Среди этого добра умалишенного написано имя. Быстрым резким почерком, с прыгнувшей вверх одной буквой и вниз — двумя. На него смотрит имя Кадзуха. Он задумчиво грызет ручку и вздыхает. Не его дело — не его. Хэйдзо его задушит, если он попытается помочь. Или… Скар быстро подчеркивает дважды чужое имя. — Готов? Предупреждаю, тут будет нудно. Половину слов я не понимаю, вторую половину — попросту не воспринимаю за реально существующие выражения, может тут даже алфавит поплыл куда-то в сторону эльфийского, — бубнит Скар себе под нос и хлопает ладонью по столу. Приклеивает стикер и закрывает к нему обзор дипломом. Устало откидывается на стул, закидывая ноги на стол. Хэйдзо на это закатывает глаза и весело усмехается при виде розовых носков с кошачьей мордочкой и открытых икр с пятнами от укусов и когтей. Коты у него — злюки с повадками садиста. Хэйдзо устало кривит губы и выдыхает — его понимают; от этого даже хуже, потому что уверенность в том, что он на самом деле этого заслуживает топится где-то в проруби. Перебирается быстро на кровать и хрипит ржавыми пружинами, одна из которых мгновенно укусила в поясницу. Он тихо ойкает и подминает одеяло под себя. — Давай. Усну быстрее значит, а то чем дольше вижу твои ноги, тем больше вероятность увидеть их во снах, — Хэйдзо посмеивается на брошенный в его сторону взгляд. — И спасибо. Глаза слипаются спустя несколько минут и пару-тройку страниц, а телефон гудит приятным голосом. Скар звучит ровно, ясно и уверенно. Читает заинтересованно, — от этого зависит его светлое или не очень будущее — пока не слышит сопение. Глаза поднимает и улыбается. Хэйдзо мирно спит, обняв одеяло и спрятав лицо в перьевую подушку. Скар хмыкает и отпивает фанту, разрывая ещё один мандарин. И думает. Он ещё раз смотрит в стол и подъезжает на стуле ближе, хватая приклеенный к столу листок, укладывая дипломную к себе на колени. Кадзуха. Задумчиво разъедает взглядом бумагу, почти поджигает. Нет, не злиться. Скарамучча сам понимает, что Кадзуха — из нужных. Нужных Хэйдзо у с его статусом «ненавижу любовь» против того, у кого на сердце выгравировано и на коже выцветшим пятном разорвалось (он обнажает душу близким, чтобы лично своими крохотными ладонями крушить себе ребра и позволять касаться сердца) «я тебя люблю». Мельком бросает взгляд на экран телефона и вздыхает. Хэйдзо понимает. Он не глупый и совсем не ребенок, у которого понятие «чувства» полноценно зеркалится от поведения родителей. Он влюблен: только не глупо, не безнадежно и не однобоко. Он рассматривает чужое умиротворённое лицо и подпирает голову рукой, нервно постукивая пальцами второй по столу. Невольно вновь бросает взгляд на злосчастный листок. При виде забитого Хэйдзо у него у самого сердце скулит и бесполезно бьётся об ребра: набивает синяки или просто хочет взорваться от ушибов. Но ведь… Кадзуха. — Спокойной ночи, Хэйдзо, — шепчет Скар и улыбается, отключая видео-звонок. Быстрым движением клеит стикер на ободок монитора и выключает телефон. Рассвет нервно вгрызается в затылок, но нежно поглаживает по холке. Успокаивает. Он глубоко вдыхает и медленно выдыхает. Значит, Кадзуха.

***

Висок неприятно бился об стекло, за спиной неразборчиво жужжали чужие разговоры — о пенсии, о дорогой медицине, об образовании, об молоке и твороге в магазине на углу, об отношениях. От последнего непроизвольно сводило зубы и приходилось отвлекаться. Хэйдзо это умеет на все пять баллов. Разглядывает устало объявления об продаже металлолома, новых вакансиях (по большей части уборщик да охранник, но предлагают огромный личностный рост), ремонте техники через «мужа на час» и розыск пропавших братьев или сестер. Ему тоже очень хочется пропасть, хотя бы из этого метро. Тут слишком душно. Хотя в квартире ничем не лучше — там только хуже. Под курткой завывает ветер, под сердцем — целая пурга. Ему некомфортно, ему страшно, ему просто-напросто хочется свалиться грудой костей, мышц и мяса. Подростки — и не только — пропадают в чувствах, а его это душит. Вжимается боком в стекло и набрасывает капюшон, утыкаясь носом в телефон. К нему притягиваются взгляды — из чистой случайности, по крохотной заинтересованности и фальшивой любви; красивое лицо часто хочется разукрасить красным. Зацелованные губы, отпечатки помады на скулах или заплывшие кровью глаза со слипшимися от густых слез ресницы — прелесть. Ему хочется мгновенно уменьшиться и потеряться. Немигающими прозрачными глазами — чудной мертвец с теплым и влажным дыханием и рокотом сердечным в области груди — рассматривает главный экран телефона. Листает вперед-назад, оттягивает шторку уведомлений (листает и там, только уже вниз-вверх), рассматривает с неподдельным — усталым — интересом иконки приложений. Включает резко и мажет взмокшим лбом по стеклу. У него усталость поселилась наровне с другими жизненными потребностями. Где-то рядом селится и теплится желание зарезать себя — обязательно нечаянно — лучезапястными или ключичными костями. Если он доедет до университета — уже галочка за выполненную миссию и полученное оповещение о новом достижении. Хэйдзо невесело хмыкает. Он все чаще начал себя чувствовать героем какой-то игры. Его не покидает ощущение, что он пьяный. Вот прям безоговорочно и до звёзд перед глазами, потому что красноречиво вид перед ними сжимает в пиксель. Он щурится и слегка наклоняет голову набок, стараясь поймать ту самую золотую середину, когда горизонт встанет на свое законное место, а мозг — перестанет смещаться следом за поехавшей психикой. Но в отместку автобус лишь заносит на повороте и его звонко — мозг на место вклинился с церковным звоном колоколов от небольшой церквушки на перекрестке — приложило виском об стекло. — Да сука.., — шепчет себе под нос и трёт пальцами висок, соскальзывая к щеке и к шее. И жарко, и холодно; и есть пульс, и вообще не прощупывается. Пальцы ледяные, а голова горячая, словно облита бензином. Чиркнуть один раз зажигалкой — взорвется. После того откровения со Скарой у него бессонница и неугомонные мысли в черепной коробке. Иногда ему даже слышится свист, словно эти вездесущие тараканы прогрызли ему череп. С разговора прошло около трёх дней, хотя Хэйдзо не уверен. Он просто знает, что это было не этой ночью. И, скорее всего, не прошлой. Или нет? Засвистел коротко в голове воздух. Опять мысли начинают кружиться и тараканы ползать. Его уже пугает его спутанность и потерянность во времени. Он не до конца уверен, что сегодня пятница, а не какой-нибудь четверг или среда, а может вообще воскресенье. Застрявший в горле вой прерывает голос женщины, оповещающей, что автобус приехал к университету. Как бы не хотел — доезжает. Универ — это из ряда вон. Это что-то некомфортное настолько, что Хэйдзо ощущает тяжесть в желудке и кислый ком в горле ещё у порога. Престижный инадзумский университет. Почет, ум и расчет — едва не слог. В нем от этих слов — ничего, он бездарь, лодырь и разгильдяй. Зато красивый. Все так говорят и он сам знает, что никто не врёт. И ведь на самом деле начинает тошнить, поэтому у самого входа он сворачивает и сбегает — как может позволить себе без дозы никотина и кофе — за здание. Хочется тишины. Хочется ебучего спокойствия, которое он повидает только в гробу. Или хочется куда-то, где тепло, солнечно и умиротворенно в бледных ладонях, которых коснулось врожденное заболевание. Хэйдзо врезается лбом в кирпичную кладку и шипит. Туда — нет. Растирает ушибленное место съеденными в стрессе подушечками пальцев и сверлит взглядом задний двор. Но мысли через секунду вновь начинают виться, сводясь к тому, как Кадзуха — Хэйдзо мелко потряхивает по дороге к кофейному аппарату — всегда находит слова и как его руки — сука еб твою мать, собачий побитый скулеж едва не вырывается из глотки — обнимают крепко-крепко вокруг сломанной шеи. Ну уж нет. Мало приложило видимо об стену: нужно чтоб отвалилась и укатилась мячиком в кусты. Лбом ударяется об кофейный аппарат и вздыхает — в голове все ещё гудит будто он не спал с несколько ночей. И будто Кадзуха — он скоро начнёт даже в мыслях цензурить звёздочками да галочками его имя от греха подальше — вот вездесущий и поселился где-то у него под кроватью, что никак из мыслей не желает ретироваться. — Совсем плохо выглядишь, — констатирует факт Скарамучча и сам себе кивает. В голове мысли настолько спутались, — и испугались — что он не сразу заметил, в какой промежуток спутанного (и испуганного!) времени Скар тут материализовался. Но он лишь боком упирается в стену и складывает руки на груди. Уголки губ трогает улыбка и кошачьи глаза мягко блестят. — Я сейчас умру, — говорит Хэйдзо и трёт шею, которая воет и ноет, пока требует горизонтального положения и крепкого сна. Но его ночные мысли наполнены всяким бредом: мечтами, желаниями и дыханием. Знакомым с лёгкой хрипотцой — вишнёвым. Когда в висок прилетает кувалдой при одном лишь упоминании, глаза сами распахиваются и устало сверлят потолок. В голове клинило — это мозг становился сплошной анестезированной раной; в ушах играл белый шум. Каждый раз нестерпимо больно. Каждый раз сердце боязливо начинает биться быстрее, пока страх не вынуждает его едва не остановиться полностью. Каждый раз оно пытается дать понять, что спокойствие и тепло найдется в вишнёвых объятиях. И следом — каждый раз — его душит осязаемый страх. Хэйдзо кривится и качает головой, встряхивая автомат и сжимая его до белых костяшек. — И этот автомат блять только портит мой хуевый день. Скар хмыкает и один раз бьёт по автомату сбоку — реагирует мгновенно и начинает жужжать. А у Хэйдзо а в голове взрываются фейерверки из-за отправленного в лоб импульса. — Извиняюсь, — не извиняется. Скарамучча тихо посмеивается и потягивается методом сонной кошки: грациозно, манерно и плавно. Пока не грациозно не захрустел позвоночник (Хэйдзо закатывает глаза: старость не радость) и не манерно слетел облегченный мат с сухих губ. — Чего припёрся? Ты как-то говорил, что до защиты ты больше ни ногой сюда, — берет стаканчик и крутит его, чтобы получше рассмотреть жертву кофейного автомата. Приходится даже понюхать. — Чтобы посмотреть, как ты будешь пить этот кофе, — через секунду слышится отборный мат — обязательно тихо и обязательно со змеиным шипением; Хэйдзо а бы на Слизерин — и гулкий стук полного стаканчика кофе в мусорку. — Посмотрел, мне понравилось. — Мерзость. Мог бы и сказать, что эта гадость полное дерьмо. От его улыбки сейчас подохнут все аквариумные рыбки — разом, может быть с разницей в долю секунды; скиснет вся молочка в столовой (хотя она уже) и кофейные деревья сгниют. — Я твой друг. Я не мог пропустить такое шоу, — улыбается и подходит ближе, поправляя спортивную сумку на плече. Сумку, размером с человека. Там могли поместиться все три кота Скарамуччи и он сам. Но он достает оттуда футбольный мяч. Покрутил его и бросил на землю, придавив ногой. Кошачья улыбка рассекла когтями лицо и глаза сузились в преддверии чего-то. Хэйдзо задерживает дыхание и вопросительно поднимает брови. — Ты у кого его спиздил? — спрашивает Хэйдзо и прячет руки в карманы, скептично разглядывая мяч и Скара. Последнего — особенно. У него сейчас вид лопнувшего охристыми пятнами и синими гематомами на солнцепёке ребенка с выбитыми передними зубами и кривым носом из-за плохого вестибулярного аппарата и невозможности сохранять равновесие на велосипеде. По мелочи — отвратительные отношения со всеми внезапно вырастающими препятствиями на дороге. Счастливый. Хэйдзо неконтролируемо улыбается и склоняет голову к плечу. — Какого ты обо мне мерзкого мнения. Я забрал и тактично отступил. Теперь это мое, — театрально отмахивается рукой и улыбается, стряхивая с мяча несуществующую пыль. Словно за родным ребенком приглядывает. — Сыграем? Хэйдзо вздыхает и прикидывает сколько ему осталось до отчисления за неуспеваемость. Прикинул. Вышло никудышно. Совести у него нет, но ее искусственное подобие, выращенное из злых преподавателей и политое сотнями пересдач, иногда бунтует. Рвется не к знаниям, разве что мчится подальше от нагоняев. — У нас психология, — пытается и жмёт плечами. Получается слабо. Скар на это посмеивается. — Тогда точно сыграем. Отбегает дальше и пасует, улыбаясь так, словно в жизни ничего лучше не испытывал, чем скрип подошвы кроссовок по влажной траве. Хэйдзо вздыхает и успевает лишь подумать о том, что хорошо было бы не отправить мяч на орбиту — в окно деканата или в камеру наблюдения. — А серьезно, ты же реально говорил, что не придёшь. У тебя там какие-то дела со своей девушкой были, — перехватывает мяч перед чужим носом и отбегает на пару шагов, прижимая подошвой к земле. Скар на мгновение застывает и вздыхает. Красноречивей некуда. — Вы расстались, — не спрашивает, а утверждает. Скар на это кривит губы и фыркает. Примеряется: с какой силой нужно бросить мяч, чтобы сломать нос. Или насколько сильно нужно припечатать носом об кирпичную кладку, чтобы треснул и кирпич, и нос. Сдается быстро. — Взяли перерыв в отношениях, — отвечает он и отбирает мяч, успевая ещё по заднице шлёпнуть. Засранец да и только. Хэйдзо в отместку успевает схватить лишь воздух. — Да-да, почему хотя бы? Что-то серьезное? — Да блять. У Нахиды температура была и я к ней поехал среди ночи. У нее ж родители долбоебы, сам знаешь. Они бы ничего не делали даже если бы их дочь умирала у их ног. Ну и я сорвался к ней. А дальше по сценарию, что я мало уделяю внимания, что я такой хуевый и что как я могу так себя с ней вести-и-и. Ну, ты понял. — Тогда она дура. Я бы Нахиде луну купил, были б только деньги и не съемная квартира. И этот мяч, а ну отдай, — выбивает тот из-под чужой влажной подошвы и быстро ускользает от руки, которая оставит ещё синяк там, где попадет. — Мы все, Хэйдзо. Она тебе привет передавал. Ну как, написал на бумажке, потому что ангина. Опять. Третья за эти четыре месяца. Я уже не знаю, чем её лечить. Она умная ведь, но тяжело думать, когда температура под тридцать девять держится три дня и тяжело в голове держать даже собственное имя, — задумчиво тянет и чешет короткими ногтями щеку. Хэйдзо уверен, что тот уже строит в голове карту всех местных аптек, прикидывает списки более-менее нормальных лекарств и мотает головой в такт своим мыслям. Видимо, понимает, что купить без рецепта можно лишь одну третью. И то — какие-нибудь дешманские сосалки. Скар всегда был такой. Для Нахиды — особенно. Ей всего двенадцать, пока Скару все двадцать три. Он греет ей махровые носки на батарее и громко — по-матерински так; Нахида всегда носом громко шмыгает и прижимается щекой к напряженным бокам, ведь жизнь научила ей плакать тихо или вообще никогда не позволять себя слабости — бубнит про изгвазданные ботинки. Он расчёсывает ей волосы и собирает какую-то дрянь на уроки труда. Он варит ей овсянку и нарезает тонкими ломтиками фрукты, потому что у нее вредная привычка толкать в рот спешно и целиком. Даже Хэйдзо было тяжело за этим наблюдать: она словно боится, что у нее вырвут из рук еду и разобьют нежный лоб об стол. И всегда — всегда! — греет ей пузатую кружку теплого молока с двумя ложками меда на ночь. Скар — мама-утка. Выглядит через чур холодным, замкнутым и колючим оголённым проводом — злым и неровным. Но в нем любви настолько много, что Хэйдзо порой боится. За Скара — только за него. Даже если тот ломал не раз носы и не два грозился вырвать кому-то поджелудочную — страшно. На Скарамучче, конечно, воду не повозишь и саночки он ни за кого тащить не собирается. А Нахида — это Нахида. Её нельзя не любить. Ребенок, выползший из-под брюха некудышной семьи, которые трижды пытались продать ребенка на органы и дважды в рабство — не хватало нескольких рублей на бутылку. Она умная не по годам, хотя все равно до десяти убедительно всем доказывал, что воробьи — птенцы голубей. Даже Хэйдзо сначала верил: моргал тупо и часто, ел щеки (пока в рот Скар не заталкивал ему овсяное печенье) и наверняка выглядел сконфуженно-глупо. Скар посмеялся — беззлобно, но точно сделал заметку в своем телефоне, чтобы было за что подъебать — со своим очаровательным «хаа» на конце. И ведь он всегда такой. Такой. Он наизусть помнит любимые блюда каждого из их небольшой компании. Он до утра клепает конспекты Тарталье, который разрыдался на пороге в квартиру, потому что его никто не предупредил, что на экзамен нужна эта ебучая тетрадь. Скар уложил его спать, укутал в плед и скрипел шариковыми ручками до рассвета. Он помогает Томе и Кейе в мастерской, хотя в технике он ничего не понимает (ему бы легче далась квантовая физика, чем бензин и мазут). Он помогает Горо с вечными переездами, кривя губы в улыбках, что коробки совсем не тяжёлые и что нет, это не у него засвистел воздух в позвоночнике. Он часами расписывает прием таблеток (пишет время, количество и уточняет, какие до еды, какие во время, а какие сразу же после), когда Кадзуха выпадает с простудой. Следом клеит стикеры с напоминаниями по всей его комнате. Каждый раз перед уходом целует горячую голову и убирает волосы с лица; таблетки все равно раскидывает по мини-ячейкам компактной таблетницы, чтобы Кадзуха с его лихорадкой ничего не перепутал. С Хэйдзо — тоже. Скар не слушает the neighbourhood, но включает их песни в плейлист для общего прослушивания. Скар носит на руках две, а то и три резинки для волос, потому что Хэйдзо вечно теряет свои. Скар после ночёвок всегда — блять, всегда! — готовит завтрак и выкладывает его на тарелку в какую-то дебильную рожу; гоняет в магазин около подъезда и забрасывает в холодильник пропитание для непутёвого Хэйдзо. Непонятно, как в этом человеке столько любви и столько заботы. При том здоровой и искренней. Хэйдзо улыбается и пинает мяч ногой. На душе мигом теплеет. Солнце печет в темную макушку и поджигает мысли. — Да ну её. Она мне сразу не понравилась, — Скар поднимает на него глаза и улыбается в ответ, пожимая плечами. — Сразу бы мне и сказал. — А ты бы послушал? — искренне интересуется, набивая мяч и не смотря на Скарамуччу. А тот сверлит взглядом висок, вгрызается и сверлит. Хэйдзо поджимает губы и пасует мяч в стену: получается громко и неуклюже, почти нервно. Плечи сдавило и руки онемели. Липкая тревога поселилась в груди. Его раньше мало кто слушал. Да и он сам не то, чтобы высказывался. Несколько шрамов на плечах и вьющихся непреходящих со временем гематом как отличное напоминание — лучше молчать. — Что за вопрос? Конечно, — Скар смешно кривит лицо и ныряет под руку, оказываясь лицом к лицу. Хэйдзо звонко порезал воздух смехом. — Ты ведь мой друг. В горле свербит — Хэйдзо умело это игнорирует. Честность всегда с людьми играет злую шутку. Она бросается костями (игрушечными или настоящими) и кидает жребий: выбирает долго и со вкусом какого чувства лишить на этот раз. — А я думал, что друг нужен для того, чтобы смотреть, как тот пытается пить мерзкий кофе, — Хэйдзо улыбается и пытается отшутиться. Выдает себя с потрохами. У него дёргаются уголки губ и сводит скулы. От тревоги желваки ходят ходуном. На предплечье ложится ладонь и стискивает мышцы, по ощущению наполненные жгучей молочной кислотой. — Ну не только, — Скар улыбнулся. Лениво, устало и абсолютно искренне. В груди у Хэйдзо разлили то самое теплое парное молоко с двумя ложками меда (Скар тоже им его поил, когда тот еле мог говорить из-за хрипящего кашля) в груди. — Я тебя очень сильно люблю. Ты лучший, знаешь? Хэйдзо каменеет. Возможно Скар — садист. Он лечит всегда жестоко: рвет на части своей абсолютно искренней прямолинейностью и отгрызает конечности фактами и концентрированной правдой. И никогда в такие моменты не ведётся на слезы. Если понимает, что приближается точка невозврата и крутой спуск куда-то в яму из погремушечных костей и анатомических скелетов из шкафов и кладовых (у Хэйдзо едва не склад), то сразу заставит все выистерить. Даёт время только на короткую передышку под громкий шепот — в такие моменты Хэйдзо у кажется, что даже простой воздух вокруг шумит и вспарывает. Тут один — это глубокий вдох с секундной заминкой, когда грудную клетку сжимает в спазмической острой боли. Тут два — это кашляющий выдох с шумом в горле и кровью на дёснах из-за прокушенного языка. На умыться пенящейся мыльной водой при этом постоянно переключая с кипятка на средние обороты, отбрасывая дрожащие пальцы, которые пытались заставить воду сжечь лицо целиком. Держит волосы, если желудок выворачивает наизнанку. Приносит воду, если тошнит, но блевать банально нечем. И минуту на переваривать. Иногда меньше, иногда больше — зависит от ситуации. Скар тонко чувствует, где нужно ставить точку в липкой тишине. Начинает заново. Рвет и отгрызает под счёт: три — сжимает в тисках запястья, чтобы обойтись малыми жертвами (хватит той крови, что капает из прокушенной губы и вспоротого зубами языка), четыре — давит до вскрика, пока отрывает решительно и отважно замурованную боль. — Я тебя тоже. Скар смеётся и в два шага впечатывается в плечо подбородком. Обнимает крепко и трёт спину ладонями. Короткая передышка. — Умница. — Спасибо, что тогда не посмеялся, — выдыхает слова с обветренных губ и боязливо приобнимает Скарамуччу. У него всегда дрожь проглатывает пальцы и целиком ломает лучезапястные кости. Скар прижимает ближе к себе и растирает спину сильнее. Давит-давит-давит. — А должен был? Хэйдзо, твои проблемы — мои проблемы. И наоборот. Я хочу, чтобы ты реально был счастлив. Те суки ещё землю пожуют и ботинки мои оближут. Каждого блять помню в лицо. Хэйдзо знает, что если Скар говорит — он сделает. В его послужном списке людей наскрести можно на годик-другой. За Нахиду выламывал руки, за Тарталью крошил затылки за гаражами (не без помощи Кейи) и за Кадзуху сбивал костяшки в мясо и кровь, пока ломал носы. И пару раз доказывал свою крепкую дружбу Хэйдзо вывихом чужих руки — говорил, что случайно. — Только без насилия. — Похуй, — Скар мнет бока и улыбается, словно кот топчется по махровому одеялу: сытый и довольный. — Заслужили. Любят не за внешность, а за то, какой ты человек. Я уже говорил, даже если бы ты был новым горбуном из Нотр-Дама — я бы тебя не кинул. Любви не нужна внешность. Хэйдзо грустно хмыкает и крепче сжимает руки. Льнет и глотает чужое тепло — потребитель. Любви нужна внешность. Его ведь по-другому не любили. Он всеми силами гонит из голову улыбчивое лицо и сжимает в объятиях крепче расслабленного Скара. Тот лишь хмыкает: — Прекрати думать. Хэйдзо смотрит на него и улыбается. Скорее, нужно прекратить мечтать. — Конечно, — Скар вздыхает с тихим шипением из хрипящего горла. Он чувствует и знает, как на язык ложится враньё и как от него закладывает уши. Потому что больше всего ему врал Хэйдзо. По поводу и без. Со словами у него путалось враньё: искусно и филигранно. Почти незаметно. Хэйдзо в какой-то момент перестал отличать правду от лжи — слился с ним и забылся. Скар прячет лицо в чужом плече и треплет волосы у корней. И сильнее жмурится, когда крепкое тело в руках мелко вздрагивает. Больно до сломанных костей и вырванной трахеи, когда Хэйдзо даёт волю слезам. Даже если безвучно и пресно. У Скара заскрипели пружины в груди — закаляется сталь и отбивает по наковальне злость. Пальцы сжимает на куртке и через зубы выдыхает. Даже через дешевый скрипящий материал под подушечками будто ощущает сотню шрамов. Он хочет сказать, что все будет хорошо и что они справятся. Но язык прилип к небу и буквы не складываются во что-то ладное и чёткое. Сплошной набор несвязанных между собой слогов. Хэйдзо зябко. Скар это чувствует своим же телом, когда того мелко потряхивает и как тот топит дрожь в пальцах в его одежде. Пытается подражать словам «все в порядке» и «я справлюсь» даже тогда, когда срывается на беззвучный плач и тремор во всем теле. Получается из рук вон плохо. Скрипит под подушечками дешёвая ткань. Хэйдзо едва сдерживает себя от неконтролируемого порыва разбить что-нибудь: в битые осколки или в фарш; ломать, крушить и вспарывать, перемалывая в гудящей кофемашине. Или грохнуть уже кого-нибудь, разбив об пол, асфальт или стену, чтобы размазало краской. Скар крепче сжимает руки вокруг чужого тела, потому что знает, что под критерии «что-нибудь» и «кто-нибудь» Хэйдзо поспешно и необдуманно может отнести самого себя. Даже не «может», а «уже». Скару стыдно. Он увидел то, чего не должен был. И он не может рассказать об этом Хэйдзо у, потому что тот отреагирует наверняка неоднозначно. Пугливо. Опасливо. Со страхом и ощущением полной наготы, что его слабость, отразившуюся на теле заметили. Но Скар больше всего боится додумать себе то, что Хэйдзо это делает намеренно, чтобы другие перестали смотреть на внешность. Крошит и разбивает себя в мясо; рвет на лоскуты и мышцы. Уничтожает, чтобы проклятая красота исчезла. Это страшно. Скар шумно сглатывает и быстро набрасывает капюшон на взмокшие волосы Хэйдзо. Холодный пот капельками собирается на секущихся кончиках и блестит на висках. У Хэйдзо сердцебиение оказалось почти смертельным: при желании оно способно пробить две и более грудные клетки. — Мне отпустить? — спрашивает Скар. Скорее, уточняет. Он не уверен, как Хэйдзо относится к прикосновениям, объятиям или поцелуям. Хэйдзо спустя секунду отрицательно мотает головой и бодает лбом плечо. — Останься, — тихий шепот заставляет зажмуриться и пропустить мимо пару жизненно важных сейчас глотков кислорода. Грудная клетка все же треснула. В Хэйдзо уже не помещается. Пальцы скользнули к загривку по шее. Остановились. Скару показалось. Он хочет надеяться, что ему на самом деле показалось. Поэтому соскальзывает рукой от волос к шее: сжимает, прощупывает и давит. Не хочет наткнуться на то, что ему причудилось, привидилось да что угодно. Под пальцами кожа странно мнется и податливо оставляет пятна-синяки, словно та сломанная и битая, ненастоящая. Скар ломает зубы, когда щелкает громко челюстями. Хэйдзо напрягается всем телом, но отстраняться не спешит: пока что позволяет. Сердцебиение оставляет трещины и вспарывает наживую кожу. Под указательным и средним пальцем затягивается рубец. Свежий и ровный, потому что добровольный и честный. Скар едва не шипит, утыкаясь лицом в плечо. Хэйдзо не просто устал. Хэйдзо не просто боится так, что проходит через день или два, как бывает с экзаменами, как бывает с первыми свиданиями или как случается периодами из-за стресса после расставания. Хэйдзо живёт с этим как с обыденной привычкой на уровне с тем, чтобы не забывать почистить зубы. Хэйдзо привык. И это натурально жутко — пальцы задрожали и провели вдоль шрама; в подушечки впиталась давно засохшая кровь, но обжигало так, словно та вытекала до сих пор. Горячо и больно. Скар не представляет, как такое можно переживать — скорее, как так можно выживать — изо дня в день. — Останусь. Глупо было вообще подумать, что я уйду, — невесело усмехается и прикрывает глаза, прижимая ближе к себе. Скар гладит по спутанным волосам и чешет за ухом, словно перепутал Хэйдзо с уличным котом. — Все будет. Все точно будет хорошо.

***

К рукам ластится котенок — белый-белый с черными носочками и розовым носиком. Хэйдзо вообще к животным равнодушый, но кошки всегда к нему тянулись с особой любовью. И вообще у него аллергия, но что ему ботинком под пушистое брюшко — как у ягненка — толкать крохотное создание? Здание университета массивно возвышалось за спиной, разрасталось каким-то немигающим глазастым и зубастым монстром. Первый серьезный — неделя, уже как небольшой срок в обезьяннике за мелкую шалость — пропуск ему ещё аукнется на сессии. Но у него есть оправдание — он чувствует себя паршивее некуда, а чувство это даже сигаретами теперь не перебивается, просто растет само по себе какой-то раковой опухолью. Телефон вибрирует в кармане. Само пиздатейство: Я тебя вижу в окне. С тобой точно все в порядке и ты со всем сам разобраться можешь? Ты только скажи и я ведь тебе помогу. Хэйдзо. Котенок заведённый как тарабанящий трактор залазит на выцвевшие джинсы с разорванными коленями: нитки мгновенно привлекают все внимание беснующегося лохматого животного. Хэйдзо мягко почесывает за ушками, прикидывая в голове, где лежат медикаменты от аллергии.

Хэйдзо: эти точки меня пугают больше, чем все остальное в этом мире точки ≪≪ весь мир

Само пиздатейство: ......... Хэйдзо весело фыркает и фоткает на случай «пошел нахуй, Сиканоин Хэйдзо» довольного котенка. У Скара есть две слабости: коты и еда. Главное, не смешивать. Само пиздатейство: И ответь на вопрос Я волнуюсь, а ты как скотина У меня больное сердце ಥ⁠‿⁠ಥ

Хэйдзо: из больного у тебя разве что поясница

Само пиздатейство: Фу. Я к тебе со всей душой Ответь, а то я тебя буду доставать сообщениями каждую минуту Я начинаю

Хэйдзо: я справлюсь, надеюсь я не хочу на тебя все взваливать моя ведь проблема

В голове зашумело. В голове давно поселились вспышки света и липкий голос воспоминаний. В голове вечное напоминание, что «у тебя ничего кроме лица нет; ты нахуй никому не сдался, не мешайся под ногами». Котенок поднимает свои бездонные глаза-стекляшки на него и жмется ближе. Мягкая улыбка — жуткая и вымученная — на лицо натянулась второй кожей, настолько натянутой и искусственной, что трещит вокруг воздух от переизбытка вранья на один квадратный метр. Скар вообще врать очень тяжело — он видит насквозь, рентген-аппарат в человеческом обличии. Таким людям в глаза смотреть противопоказано. И вообще в их поле зрения попадать нежелательно. Но Хэйдзо все равно врёт. Само пиздатейство: Врешь Ты сидишь неподвижной статьей уже пару минут Хэйдзо, давай честно, кладя руку на сердце Ты точно справишься? Страх не улетучивается за день или два Ты ж его сколько на саночках возишь И этот пронзительный взгляд на самом деле ощущается прицельным снайперским выстрелом куда-то между лопаток. Хэйдзо ведёт плечами и оглядывается через плечо. И находит знакомый силуэт на третьем этаже в лекционной. Внутри забурлило плохое предчувствие: нужно было уходить подальше от университета, а не сидеть во внутреннем дворике.

Хэйдзо: нет

— О, ты тут. Он чуть не проглатывает жвачку и не начинает жевать по случаю щеку до кровавых слюной. Черт. Телефон мгновенно оказывается в заднем кармане джинс, а силуэт в окне мельтешит, как ужаленный. — И тебе привет, Кадзу. Ты чего-то хотел? Он весь в заклёпках, застежках — обязательно таких, чтобы при вдохе звенели; Кадзуха слишком падкий на шум, потому что в тишине у него ломается челюсть и вытекают глаза (одиночество — подкроватный монстр из сломанного в коленках детства, когда приходилось выживать под мостом и слезами солить лужи) — и бесчисленных карманах. Будто напичкан до отказа холодным оружием: серебром, свинцом и золотом. Но там только жвачка — две пачки обязательно, потому что в большой компании носом не щёлкают и если открывают упаковку умять должны в три секунды. Изредка дрейфует канцелярский нож с кошачьей лапкой и несуразно розовый. MP3 проигрыватель греет бедро и разит басами — минутка рефлексии. И много-много-много всего начиная с чеков где красиво выглядит сочетание дешёвого энергетика и ещё более дешёвых чипсов и заканчивая коробком от спичек — он не курит, черт его знает, зачем носит — и мятыми купюрами. Но все же чаще монетками! Он ведь любитель звенеть на всю округу. А лицом — эльф, обвенчанный по случаю с Луной. Россыпь поцелуев на щеках и переносице убегает куда-то дальше: под одежду, на плечи и на спину. Безобразно красивый. У Хэйдзо а от этого слова сводит сердце, будто его топчут и валяют в земле. Как бы не хотел — отпускать не хочет. — По большей части проходил мимо, — тот присаживается рядом и складывает ладони на коленях, улыбаясь пушистому чуду. — Заметил тебя — решил подойти и поздороваться. А у тебя тут компания. Он знает, что нравится Кадзухе. Кадзуха знает, что он нравится ему. И они оба знают, что почувствовали что-то одновременно, когда первый раз попали на одну и ту же закрытую вечеринку к Горо. Для Кадзухи тот — лучший друг. Для Хэйдзо — неизвестный парень с великодушной улыбкой и опрятной квартирой, которую он помогал тому вычищать после. К счастью, не пришлось выносить трупы, потому что у Скара на пару с Тартальей от алкоголя голова отвинчивается от шеи. И Кадзуха не из тех, кто будет лезть, кто будет бросать неоднозначные взгляды, кто будет раздевать в мыслях и облизывать при этом губы — пошло и мокро; тошнит. Он кроткий даже в своей кожаной куртке, он нежный даже с ботинками с массивной и грубой подошвой на тугой шнуровке, он умеющий любить даже с перечинным ножиком в одном кармане — обязательно правом, потому что он правша — и жвачкой с коробкой от беспроводных наушников в другом — левом, но жвачка иногда кочует в правый, как предмет первой необходимости. Хэйдзо не может отрицать, что Кадзуха этим и привлек — он мысленно чертыхается и сглатывает — его когда-то. И это проблема. Кадзуха — простой. До такой степени, что его привычным состоянием считается — майка на три размера больше, пижамные штаны и сонный взгляд, направленный куда-то мимо камеры на ноутбуке, пока не выдержит и звонко так не прихлопнет собственный мозг головой об стол (и сразу заснёт). Его вторичное — более праздничное состояние — выглядит пшенично-солнечно с расстрепанными волосами и соловьиным взглядом, с застрявшим в уголках губ счастьем и вибрацией чистого смеха, сползающего шипучкой с языка. Его сложно не заметить. Его сложно не полюбить. Хэйдзо кусает стыдливо губы и уводит взгляд в землю, мысленно вопрошая у нее проглотить его целиком. У него тело напрягается и натягивается гитарной струной: в груди возится что-то живое и колючее, мерзкое. Если верить всему, что пишет гугл — это, конечно, плохо, потому что если бы он нажал несколько недель назад на тридцатый сайт с небезопасным подключением, то там бы ему рассказали про рак и что ему остался месяц — то он полностью безнадежен. И тут работает старая житейская мудрость: проблема не в тебе, проблема во мне. — Периодически подкармливаю. То его, то его сестру — или не сестра она ему, черт знает как у котов семейное дерево выглядит, они на вряд ли знают, кто их отец, — цокает языком и пожимает плечами; взглядом пробивает землю ожившим напряжением. Кадзуха прыскает со смеху и звенит. В него впивается ещё несколько осколков. Он сам по себе существо такое многорукое, многоликое и метафизическое — нереальное. Состоит по большей части из крохотных, мимолётных воспоминаний, будто он выполняет роль небольшой плёнки или фотоаппарата. Проглатывает мгновения целиком — хранит их слишком бережно. На пробковой доске — фотографии, чеки и ручные воспоминания, выпотрошенные из головы в материальную форму; около кровати — расписанная и обклеенная вдоль и поперек гитара, которая создана для подземных переходов и вечеров на даче у Ёимии. — И то верно. Но ты им нравишься, очень. С аллергией только будь аккуратнее, а то так и до дома не дойдешь. — Тогда доползу. Всегда есть несколько вариантов, — Хэйдзо улыбается и приглаживает спутанную серую — он уверен, что по сути своей котенок белый — шерсть. — Всегда есть несколько вариантов.., — Кадзуха задумчиво тянет и подпирает голову ладонью, стучит пальцами — и вновь звенит кольцами, браслетами и цепочками — по губам. Хэйдзо залипает — натурально и на добрые пару секунд; отдергивает себя слишком резко и слишком искусственно. — Звучит как лозунг «бери от жизни всё». Ты этому сам придерживаешься, Хэйдзо? Они всегда говорят много. Точнее, Кадзуха по мере привязанности стал говорить больше, когда Хэйдзо замолчал и начал догадывать о том, почему у него сердце разбухает в груди. Изредка проглатывает окончание слов и путается в более приземленных словах. Зато молодежный сленг знает целиком и полностью; небольшая википедия по искажению родного языка, хотя сам таким даром не пользуется. Говорит, что знает просто на скидку, если прикопаются в подворотнях. Но с простыми словами без злобы и без издёвки всегда помогает Хэйдзо — мягко поправляет, когда Кадзуха начинает запинаться и нервно жевать губы; подкидывает слова, когда второй в приступе щелкает пальцами, чтобы слово возникло прямо перед его носом или чтобы что-то в поэтичном разряде превратилось в простое «спасибо». И всегда слушает. Кадзуха это ценит больше всего. Но все это смещалось и убегало по-английски, когда Кадзуха смотрел ему в глаза. Через минуту-две сбегал уже он. Сбегал поспешно с места происшествия инфаркта и пришествия влюбленности. Из раза в раз он мысленно верещал и на лоскутки разбирал собственное тело. Взгляд у Кадзухи как маленькая ручная электростанция — теплый, всеохватывающий и согревающий; током пробегается по позвоночнику и вгрызается (только если нежно в холку!) в затылок. И сейчас до безобразия хочется повторить трюк — свалить в закат и забыть о том, что Кадзуха существует в этом мире и что беспокойное — бесполезное — сердце так жалобно скулит в груди. Без него жить было бы в разы проще. Ему надоело влюбляться, дарить каждый дюйм этого проклятого тела (он позже понял, что души у него не просили — наслаждались оболочкой) и потом истекать слезами будто кровью, разбивая нежную кожу на лбу о стены в глухой комнате. Ощущать себя чертовой забавой, игрушкой смешной и слабой, у которой можно запросто ломать конечности и уродовать лицо, ковырять ножницами глаза и жечь волосы. И смотреть. Кадзуха смотрит не так как все, но все равно под кожу лезет запросто. В нем слишком много этого пресловутого «не такой, как предыдущие». Осточертело уже, но это мнимое, прозрачное желание на время заталкивает страх в шкаф, гремя скелетами и сбрасывая случайно с полок травмы да переживания по пустякам, накручивание по делу и не очень и, конечно, недоверие ко всему живому и не очень. У Хэйдзо завыло сердце. Кадзуха смотрит ему в глаза почти не моргая. В зрачках у него отражается его собственное отражение и бликают лёгкие оттенки понимания. — Возможно, стараюсь. Ладно, мне пора. Работы много, — подскакивает на негнущихся ногах и ломает губы в улыбках. Кадзуха на это кривится, но ничего не говорит. Он не такой вездесущий и всезнающий Скарамучча — от его сообщений разрывается на нитки бедро даже через джинси. Те уже скоро прожжет из-за разгневанного вибро-режима на входящие уведомления. Они оба чувствительные и эмпатичные — это плохо. Они многое знают просто словив несколько раз прямой контакт глаза в глаза. Но при виде Скара у Хэйдзо не случается приступ панической атаки. Он в Скара не влюблен. В этом вся разница. Хэйдзо старается сверлить глазами тонкую шею, скулы и, уже совсем край, губы. Глаза — не то место, куда он готов глазеть. Из него сразу сошьют правду и вскроют признания. — Хорошо, я поразвлекаю котят за тебя. Удачи. А, еще поесть не забудь. — сердце потерялось в луже, руки безвольным грузом висят вдоль тела и голова, что кукольная оторванная в процессе жадной игры, болтается на шее-ниточке. Забота — что-то вне зоны досягаемости. Он смотрит на Кадзуху пару секунд и невнятно мычит. Вот бы уметь жить нормально. И подарить Кадзухе ту любовь, которую он на самом деле заслуживает: волшебную, искреннюю и солнечную. У Хэйдзо в запасе лишь сердце в грязи, исполосанные руки и забитая мыслями голова; зато лицом вышел хоть куда. Не справится — он давно привязался к собственному страху. — Да, не забуду. Спасибо, — он нутром чувствует, как мозг противится чувствам, как там что-то громко лопается и заливает черепную коробку кровью. Наверное, мозжечок. Его резко повело в сторону и затесалась дрожь в коленях — Кадзуха слегка дернулся в его сторону. К потере координации прибавилась тошнота: за беспомощность, за ложь, за холодное и липкое чувство вины. За самого себя — вместо со страхом пропорционально рождается самоненависть. Он быстро машет рукой — механически, шрамы на запястьях стянули вены — и уходит. Телефон разрывается непрочитанными сообщениями. Он ждёт тираду какой он тупой и морщится будто бы от боли. Само пиздатейство: Все будет нормально Ты справишься Хэйдзо слегка улыбается за это простое и невзрачное «ты».

Хэйдзо: спасибо серьезно спасибо, блять, скар, я придурок я не знаю что с этим делать

Само пиздатейство: Давай соберёмся как-нибудь и все обсудим с глазу на глаз Прям максимально серьезно Все решится Хэйдзо Нет ничего нерешаемого «Нет ничего нерешаемого». На это Хэйдзо может только невесело приподнять уголки губ и прикусить язык; громко шумит в ушах кровь — невзрачный признак того, что несмотря на все происходящее он все ещё живой. Скар как-то сказал, что он — странный. Не потому что поведение у него неподходящее — сейчас только так: в социум обязательно вписываться, а ни то похоронят за плинтусом — или взгляд неправильный, хотя всегда смотрит ровно и дружелюбно, в ответ — мерзкий смех и взгляд вкось. Он сказал, что Хэйдзо любит не тех. К груди прижимает ножи, которыми его напичкали между лопаток не щадя. К сердцу подпускает тех, кто не из тех, кто его не заслуживает; и из раза в раз их прощает, пока с ним начинают новую игру в якобы любовь. И каждый раз Скар повторяет: «а я говорил». И каждый раз Скар к собственной груди прижимает и вздыхает — слегка обиженно, но в основном участливо; перебрасывает часть нематериального на свои плечи и тычется носом в макушку. И каждый раз Хэйдзо старается не рыдать из-за собственной наивности, но стальное и искренне «поплачь» разрывает на части. И Хэйдзо решил, что больше никогда никого к себе не подпустит. Почти. Кадзуха — экземпляр до сумасшествия странный; первым комплиментом от него был не привычное «Ты красивый», а «Ты смешно кушаешь. В плане! Это комплимент если что!» Само пиздатейство: О, точно Напомнил мне В срочном порядке консилиум у меня на квартире завтра: с меня пиво, с тебя присутствие и закуска Повод: я лакшери за то выступление накинули денег Там и поговорим Или напьемся, тут уже как карта ляжет, как судьба расставит фишки Хэйдзо невинно-глупо умиляется способности Скарамуччи аккуратно съезжать с темы, делать небольшой круг и вновь возвращаться к началу. Хэйдзо почувствовал, что у него что-то живое и настоящее — приятно-искреннее — зашевелилось в венах и зашумело в ушах. Что-то похожее на счастье. Возможно, немного сломанное и разбитое. Скар всегда готов склеить и собрать, разрывая собственные ладони в мясо. Лицо потеплело от улыбки. Он не заслужил, но хрупкие ребра все равно с шумом расширились и вздулось сердце, едва помещаясь в груди. Тепло. Широко. Безмерно.

Хэйдзо: нет проблем, но я бы лучше просто напился у меня пропусков намеренно и проблемы в личном тут только смерть

Само пиздатейство: От интоксикации ಠ⁠_⁠ಠ Существование Скара — дар свыше. С кошачьими повадками и дистиллированными нотками сарказма в речи. Улыбка сама по себе ползет по лицу и режет щеки детскими ямочками. Но она не раздавит ощущение того, что на него смотрят. Возможно, Кадзуха не вездесущий на самом деле, но Хэйдзо его присутствие постоянно ощущает рядом. Сердце гулко ударилось о ребра. Хэйдзо крепче сжал телефон. Он всегда ощущается рядом, потому что влюбленность — штука глупая донельзя. Даёт столько иллюзий, что периодами невозможно пережевать. В ребрах трещит. Он быстро сворачивает за угол и срывается на бег; попытка найти причину (оправдаться перед страхом, наказать за любовь) гулкого сердцебиения. Это глупо, но по другому уже просто не получается. Приобретенный инстинкт побега от уродливой любви. Это глупо, потому что он научился не наступать на одни и те же грабли, пожертвовав самим собой. Слишком просто продал себя страху, что как чудовище из крохотных детских кошмаров разрастается в великанское бедствие, которое умело травит и искусно вертит. Это шум в голове и звон в ушах, своеобразный церковный набат в треснутых от ядовитой любви костях. Это все внутри, но порезы на теле говорят откровенно, — плюют кровью — что Хэйдзо проигрывает и платит большую цену. Кадзуха сверлит чужую спину, пока Хэйдзо не скрылся за поворотом в заметной нервозной спешке. Котенок по-хозяйски забрался на колени, спрятавшись под кожаную куртку: жалобно мяукнул и прижался к груди, играясь с крестиком и несколькими цепочками. Усмешка выпрыгивает из лёгких как-то сама. Обида лопается пузырьками на языке, но, почему-то он все ещё не чувствует Хэйдзо в чем-то виноватым. Котенок боднул мордочкой межреберье, потерся пушистым облаком и свернулся в шар. Оголённые нервы на время перестали искрить и выдавать смертельное электрическое напряжение: мышцы расслабились и линии лица разгладились. — Да, я тоже не знаю, что мне делать, — позади раздалось звонкое мяуканье. Кадзуха оглядывается и улыбается, протягивая ладонь на проверку. Угольный котенок гортанно замурлыкал и ткнулся влажным носом в тыльную сторону ладони. — Так это ты его сестра? Или как это работает? Черт знает, как у этих котов строится семейное дерево. Скар довольно улыбается и отворачивает голову от окна, устремляя взгляд на преподавали. На экране включенного телефона фотография серого — Хэйдзо всеми буквенными способами доказывал пару минут назад до того, как вылететь поспешно из сети, что он белый — котенка. Он же готов всеми способами доказывать, что Кадзуха, который звенит от любого движения (браслетами, серёжками и ребячеством с концентрированной любовью) и который улыбки щелкает, как семечки, а смехом вспарывает свинцовые тучи, вырывая солнце — из тех.

***

Он вваливается в квартиру бесформенной грудой, у которой все конечности — пластик и пенопласт. Гнутся, плачут и разлагаются. Лбом упирается в стену и мажет влажным лбом по обоям. Он бы сейчас не отказался от кружки кофе с пеплом вместо сахара, чтобы заглушить мерзкий привкус на кончике языка — вина и отчаяние всегда на вкус как горькая правда и как ощущение собственного погребения заживо. — Да почему ты, — отрывается с усилием от стены и сбрасывает обувь, быстро пересекая кухню и влетая в ванну, выкручивая воду на кране с пометкой красного цвета. В комнате циркулирует пар. Ладонями упирается в раковину и старается привести себя в порядок: дышит ровно — старается — и стоит упорно, хотя кажется, что коленные чашечки поменяли местами и подбили по икрам. они жутко дрожат и подкашиваются. Шум воды вгрызается в шею, отвлекает и временно успокаивает — Хэйдзо всеми силами старается не ловить взглядом пачку лезвий. В зеркале его рассматривает что-то с расстрепанным взглядом и в расстрепанных чувствах; лоскуты непонимания и иррациональной злости покрывают лоб ледяной испариной. В комнате — душно, почти слазит кожа в пятнах ожогов. Это что-то вроде местных татуировок. Они изредка наслаиваются синяками и гематомами друг на друга — вторая кожа и точный снайперский прицел, поверх бьют ещё более метко. Тело сопротивляется — оно холодное, зубы едва заметно стучат друг об друга, челюсть слышно поскуливает и коленки потявкивают костлявой разбитой дрожью. Хэйдзо ведёт плечами. Кости звякнули и затрещали — благодарный вздох сорвался с обескровленных губ; он их следом облизывает. — Да почему я, — Хэйдзо едва не плачет, но голос предательски ломается на каждой гласной поочередно. В ванну летит оранжевая бомбочка для ванн, на стиральную машинку — пачка сигарет и спички. На секунду задумывается и разглядывает на себе рубашку и брюки, по итогу отмахивается и лезет так. Спустя минуту от тела ползут змеевидные паровые облака. Кожа нагревается стремительно — возможно, слегка смертельно. Если начнет слазить пластами, то можно шутить про реальных змей. Пока лишь покрывается редкими красными пятнами, раздражением и шелушением — сейчас шутить можно только на попытки в аллергию будто вымаливает у мамы не идти сегодня в школу на контрольную по математике за четверть. Закуривает спешно, почти сгрызая фильтр от волнения и рвущих кожу противоречий. Только вот люди — не фениксы, из пепла не восстают. Все намного проще — они умирают. И морально, и физически. На язык ложится привычный вишневый привкус — глаза начинает щипать, в горле свербить. Болезненная усталость (из-за себя) и колючая ненависть (только на себя). И получается булькающая и закипающая на медленном огне смесь. Кипяток жарит кожу горячими поцелуями. Мерзость та ещё, но привыкание вызывает. С болью жить можно, правда, счастье потом ощущается как вечная спазмическая боль в желудке или как с каждым новым пробуждением стеклянный визг в висках, будто там прокручивают кухонный нож сначала по часовой, потом против. От непривычки, Хэйдзо счастья этого боится, новые чувства вызывают внутри болезненное клокотание. Он остервенело трёт ребра и впивается ногтями в грудь — кожа податливо подаётся и шумит бесполезным сердцебиением. Чертова влюбленная машина; хочется зарыдать от собственной беспомощности). Сколько бы он не показал пренебрежение к боли, все равно рухнул однажды и уснул без пульса. Они запросто мерзавили ему мечту, вонзая между ребер клевету и слухи. Набит свинцом — недоверие. Раньше под завязку был наполнен пропитанными мечтаниями о любви, меланхолии и поцелуях в висок. А получил пощечину по человечности. Затягивается до ощутимой боли. Легкие скручивает и с дымом срывают воспоминания.

— Знаешь, — Кадзуха замолкает на секунду и подставляет свое лицо слабому ветру, улыбаясь чему-то своему. В волосах у него запутался закат и крошечная нежность. Он дует мыльные пузыри, потому что жвачка в карманах закончилась ещё вчера, — у тебя между ребер должны цвести подснежники. — С чего бы это? — он закуривает и глотает едкий дым. Лёгкие скукоживаются и свистят, стараются вытолкнуть наркотик из тела. В глазах странно-мягко темнеет, в ладонях — невесомо-тяжелая слабость; в теле — небывалых размерах разруха. Дыхание задерживает и пропитывает дымом лёгкие целиком: покрываются темными ожогами и осевшим пеплом, в нем можно найти целые захоронения похороненной правды под лозунгом «<i>лжи во благо». — Ты хороший. Наивный может немного, но в целом… Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И подснежники — минимум из того, что ты должен получить, Хэйдзо, — Кадзуха выплёскивает честность и искренность с вишнёвых губ, прижимается этим же губами к горлышку дешёвого пива и пьет много и разом. Дым спешно покидает тело через приоткрытый рот, следом пропадают где-то в свинцовых облаках (это тоже дым от металлического завода неподалеку). Хэйдзо хочется сказать многое — слова впиваются иголками под кожу и свербят открытыми ранами. Но получается лишь хрип собаки с затяжной пневмонией или звонкий щелчок (что больше похоже на хлопок в воздухе, а это всего лишь стукнул нервно челюстями друг об друга). Что-то мямлит, что-то сжевывает — слова и признания на вкус как полынь, горькая и мерзкая, но вызывает привыкание — и что-то утаивает. Утаивает наверняка — всё. — А что тогда для меня максимум? — он интересуется будто бы из вежливости, но у самого глаза мутной плёнкой затягиваются и идея прыгнуть с крыши кажется привлекательней всего. Только лишь бы не один на один — между ними тихонько скрипит влюбленность. Кадзуха молчит. Разделывает в голове слова на слоги, слоги на буквы. Устало (занимательно) ковыряет заусенец на большом пальце и улыбается. Вроде бы — солнцу в плавающем закате, но Хэйдзо чувствует на себе топкую любовь и расплавленную заботу; Кадзуха купается в нежных чувствах. И улыбается — ему. — Любовь? — Хэйдзо нутром чует секунду до потери сознания. — Ты ее заслуживаешь. Сознание не теряется, жуткое понимание — находится. Фильтр ломается напополам железными тисками пальцев и тлеющий огонек облизывает кожу. Присоединившаяся и окрепшая в их компании влюбленность прижимается пушистым морозом к коже — озноб бьёт по коже и ворочает внутренности, путает мысли. Хэйдзо — запутался. Поэтому жует щеки до кровавых слюней и слишком отважно мотыляет ногами над двенадцатиэтвжной пропастью. Он отчётливо помнит, что в тот день — и последующую неделю — они не разговаривали, будто оба утонули в той самой пропасти из многоглазых стен. Хэйдзо — самобичевал с вишнёвой сигаретой и канцелярским ножом. Он долго грозился порвать пачку и выбросить в мусорку под столом; следом дышал дымом как можно глубже, почти до потери пульса грузил себя вишнёвым запахом. И Кадзуха позже с улыбкой «ничего не было, забей» встретил его в их большой компании. И забить было невозможно. Кадзуха не из тех, кто умеет замыкаться с первого раза, он ручной цыпленок и ласковый май — глаза затопило в морозной скорби. Он любит и хочет быть любимым; без давления сжимал ладонь в своей и дышал вишнёвыми сигаретами, улыбаясь бледными губами с тонкой пленкой бальзама С вишней.</i>

Одежда уже давно прилипла к коже; та в свою очередь пенится и набухает словно пергаментная бумага. Если прислушаться, то даже зашуршит. В голове закипает уйма вопросов — ответы теплятся где-то в районе грудной клетки. Левая сторона, под третьем ребром, несколько градусов наклон — небольшая мышца размером с человеческий кулак; Хэйдзо скрипит зубами из-за её наличия. В висках взрывается бомба с часовым механизмом: в ней просто не было ни красных, ни синих проводов. Абсолютно серое месиво, которое преследует его не только на улице над головой и под ногами, но и внутри — давит болезненно в виски. Свободной от сигареты ладонью зарывается в волосы и убирает назад, вздыхая. Окончательно теряется в шумах и звуках — напротив звенит вода, капающая из крана. В ушах — разговоры, разговоры, разговоры и ещё раз, заново, по кругу. Вода постепенно расплавляет тело, пока мозг, какого-то черта, остаётся в целости и сохранности; слишком разумным и осознанным, вьедливым. Тяжело бояться, когда другие не поймут. Потому что «ты же красивый, тебе все даётся просто». Сигарета тушится с жестоким шипением об бортик. Ладони самопроизвольно сжимаются в кулак до треска костей — вода из них сделала пластик, который хорошо гнется. Он так устал, что это уже просто кажется невыносимым. Случайно сам себе выкопал ещё один круг ада и проходит его босиком. Но от такого не умирают. Люди умирают от болезней — врождённых и приобретенных. Люди умирают от пьяных водителей на гололёде и свежих костей (ведь ежегодно умирает около миллиона, а двадцать — получают в медицинской карточке подпись об инвалидности). Люди умирают от аллергии — на цветение, на ос или пчел, на глюкозу или на сахар. Люди умирают от старости, доживают до желейных костей и хлопчатобумажной кожи с усталой улыбкой и последним выдохом на обветренных губах. Но не от боязни привязанности, боязни вновь оказаться в числе тех, кого высмеивают из-за того, что «никому ты не нужен». Становится стыдно от своей беспомощности и что-то колючее впилось в глаза. Слезы или правда. Ядом лезет под кожу, растет там и травит-травит-травит; живой паразит с жаждой к боли, которую зашить невозможно. У кого-то получается выработать иммунитет, преодолев томящийся в груди ужас и вырвав к черту ту гадость, которая медленно, но очень уверенно душит. Но Хэйдзо не из таких — он отчаянно принимает и даже не смеет открыть рта; скулит и воет про себя, выплёскивая обиду и ненависть молча. В привычки себе выработал брызгать кровью на белый кафель. И убегает тоже молча. Погружается с головой под цветную воду, слизистую начинает щипать и запястья — со свежими яркими укусами — завывать, словно выкручиваться. Темные волосы касаются невесомо шеи, плеч и щек; лезут в глаза и изгибаются черными линиями в причудливые картинки. Мандариновая вода просачивается прямиком под кожу через трещины — он будто фарфоровый на самом деле. Красивая такая куколка с выразительными сколами на лице (по мнению окружающих его ничего не испортит — увечья на нем выглядят гармонично) на руках и ногах. Маленькая проказа. Минутная слабость и укус брошенной псины в самые щиколотки. В волосах застрял глиттер и блёстки — переливаются мягко в глухом жёлтом свете. Он похож на утопленника. Такого красивого чýдного, почти волшебного. Только душа прожженная и тело с паразитами, спина в тысяче ножевых — чужих; мясо на закрытых участках тела исполосоно приблизительно двумястами шрамов — собственными, рука перестала дрожать на восемьдесят третьем. Досидел бы того момента, пока не начнет жечь в лёгких, но тело сопротивляется и включает рубильник с хрустом на кукольной расплавленной от кипятка шее. Выныривает и откашливается, свешивая руки с ванны и переваливаясь едва не на половину. Одежда мерзко прилипла к огненной коже и нестерпимо колится иголками. Грузные капли мандариновой воды падают на уже порядком мокрый ковер. Становится совсем плохо, когда в мозг просачивается понимание того, что он пытался сделать вопреки инстинкту самосохранение. Дыхание медленно восстанавливается, а руки тянутся к телефону почти в страдальческом жесте. Страх разрывает его на нитки, чтобы потом перешить на свой лад. Гудки. Гудки. Гудки. — Хэйдзо? — и в затылок прилетает жжёный оранжевый кирпич, разбивает череп всмятку и шипит раскаленным воздухом через глазницы. Хэйдзо отстраняет телефон почти с опаской — на экран с тремя сколами сразу капает; жаль, что вода, а не кровь из носа — и вглядывается расплывшимся зрачком через слипшиеся ресницы на номер контакта. Твою мать. Зрачки окончательно поплыли в непонятные черные кляксы — то ли от слез, то ли от страха. — Поговори со мной, я чуть не утопился, — язык правда здравого смысла не слушается. Да и, если быть откровенным до обнаженных костей и честным до вскрытой грудины, он хочет с Кадзухой говорить до заплетающегося языка и странной мути в голове. Кадзуха замолкает на той стороне трубки и молчание съедает заживо. Оно звучит слишком красноречиво. Кипяток полностью расплавил в нем умение думать. Вздох с короткими помехами вытаскивает из гипноза сломанного крана и заставляет как минимум проморгаться. — Поговорю, но сначала спрошу. Добровольно с головой под воду полез? — спрашивает Кадзуха без укора и без издёвки; просто интересуется и просто сквозит искренним беспокойством. От этого только хуже. Хэйдзо у тяжело выдерживать Скару с его вечно острым взглядом, лисьим слухом и скрыто-нежной заботой в темных зрачках. Тут вообще выкручивает наизнанку — мелко дрожат руки и затягивается в узел желудок, к горлу комом пристает тошнота из воздуха. Он вновь весь день не притронулся к еде, а купленную в буфете сосиску в тесте раздал местным пыльным котятам. Забота Кадзухи — влюбленная. Беспокойство — чуткое и ласковое, почти материнское; он бы с лёгкостью пригрел и прижал к собственной груди, поделившись своим ровным сердцебиением. Успокаивал бы мягко, даже невесомо. От любви — проблем целый вагон, травм — ещё с несколько тележек. Хэйдзо машинально царапает распаренную и красную кожу на щеках, забивает под ногти сползший эпителий и обнажает нездоровую с налитыми капиллярами. Его наивность — тоже своего рода травма. — Скорее да, чем нет, — отвечает размыто, в принципе, он так себя чувствует сейчас — весьма размыто, нечётко, со стороны наблюдателя или утопленника с горячей головой, но холодным телом. — Есть планы на эти выходные? Мы там хотим собраться за городом куда-то, ты с нами? — спрашивает Кадзуха, а задумываться до короткого замыкания заставляет Хэйдзо. Он вообще не помнит, когда последний раз строил какие-то планы (единственное, что он строил — автомат из пустых бутылок от энергетиков, браслет из железных крышечек и из себя дурочка). В универ ходит на автомате: утром просыпается и вечером возвращается, обед целиком выпадает из жизненного цикла. Это если в общем, а так он потерял стабильность и в универе его ждут только ради того, чтобы отчислить за столько пропусков, что у Скары не получается больше придумывать правдоподобных отмазок. Хэйдзо улыбается. Отсутствие потока вопросов его успокаивает: ни зачем, ни почему, ни что случилось. Его размякшее блястещее тело слушается здравого смысла очень туго — ляпнет еще чего не просят. — Думаю не получится. У меня долгов по учебе настолько много, что могу притащить туда и решать всей нашей холостой компанией. Хочешь этим заняться? — ровный голос отпрыгивает резиновым мячиком об белые стены и прилетает ровно в лоб. Кадзуха смеётся и забавно фыркает на конце предложения. Елозит по шуршащему бумажному постельному белью. Хэйдзо проверял: он знает, как звучит вся его квартира. Как и он сам. Иногда позвякивает, иногда шуршит, иногда скрипит, но чаще всего — смеётся и расцветает только ранним утром и поздним вечером: мимолётно расплескивает по стенам и потолку солнечных зайчиков. — Могу приехать к тебе и на пару порешать твои долги. Вдвоем мы точно быстрее справимся. Хэйдзо привык жить без злосчастных «мы» и «вдвоем», которое быстрее перережет глотку или вскроет наживую живот. Всегда все делит на «я», «ты» и всегда «один» — рубит резко и с размаху, сжигая мосты и разжижая влюбленную кровь. Не надо ему этого. У него внутри оживает страх, который жжет ладони, и тремор, что сжевывает кожу на пальцах. Кадзуха — это «ты», которое очень хочет стать «мы»; это «один», который мечтает стать «вдвоем». И от этого становится ещё более жутко. Кадзуха — это не про то; ему Хэйдзо не надо, разного сорта люди. Но тот, какого-то черта, влюбился именно в него. А он не осознает до конца. Его бабочки в животе не порхают, а режут на лоскутки желудок. Его мягкое головокружение превращается в обмороки посреди универа. Его щекотливое ощущение по всему телу ощущается как настоящая аллергия. А сердцебиение вообще выбивает весь воздух из лёгких — дышать становится непосильно тяжело; больше походит на приступ астмы, а не влюбленность. Это пугает. А ещё больше ужасает то, что это мало кто поймет. Посчитают сущей глупостью. — Кадзу.., — шепот резонирует с надоедающим уже тиканьем сломанного крана об мандариновую воду. — Я пошутил, — Хэйдзо сверлит взглядом мокрый пол и считает капли, которые разбиваются об кафель. С волос, с глаз и с подбородка — его продолжает жевать изнутри, но он умело это игнорирует. Ведь это все дело привычки. — Расслабься, Хэйдзо, но имей ввиду, если захочешь, то позвони мне или Тарталье. А то там вообще где-то по ту сторону в этот раз решили собраться. А! Точно! Ты как только выползешь, то глянь переписку. Помнишь фильм, про который ты мне все уши прожжужал? Хэйдзо выпрямляется и шумит водой — у Кадзухи с души сваливается булыжник; по ту сторону экрана было слишком тихо последние минуты. Ткань — прохладная, поочередно лижет распаренную кожу, отчего Хэйдзо невольно втягивает живот. — Ты про тот ужастик? — уточняет и потряхивает головой. Ощущение будто в уши залило воды по самый желудок, а то слышится всякое. — Ага, — просто соглашается Кадзуха. Голос сквозит сахарной улыбкой. — Ты ведь боишься такое смотреть, — подмечает это беззлобно, на губах заиграла мягкая улыбка. Кадзуха ее слышит по голосу — сладкая потока из карамельного латте с двумя ложками сахара и воздушной пенкой с причудливым рисунком. Кадзуха ее любит больше всех подготовленных улыбок. За искренность, за детскую глупость в милых ямочках и за человеческую наивность в приподнятых уголках губ. В груди греется счастье и любовь; вишнёвые губы сжимает в тонкую линию и жует нижнюю — давит девчачий визг. — У главного актера классная задница — буду на нее смотреть весь фильм, — Хэйдзо посмеивается и вытирает лицо полотенцем. Трёт особенно сильно по губам. Липкая влюбленная улыбка никак не хочет сползать с лица: можно начинать готовить закалённый скальпель и срезать на живую. — Хорошо. Создавай комнату тогда я через минут десять подойду, — Хэйдзо морщится, когда под голыми стопами громко хлюпнула вылившаяся из ванны вода. Хотя бы носки удосужился снять заранее, а то в них бы полез и в них бы вылез — максимально неприятное ощущение. Кадзуха красноречиво и откровенно молчит: слышно как жует губы, как мягко клацает зубами — лёгкий неправильный прикус даёт о себе знать, как хрустит нервно фалангами пальцев. К чему-то готовится. Что-то готовит его. У Хэйдзо а сердце подпрыгнуло в самую глотку и там разбухло: он не желает думать о том, к чему созрел Кадзуха, какие слова и какие признания он в себе выносил за последний год. И что он сейчас готов озвучить. — Хэйдзо? Руки дрожат, еле удерживая телефон в пальцах. К желудку прилип страх, к языку — желание говорить. Но слова с громким бульк утонули в мандариновой воде. — Да? Хэйдзо слышит, как Кадзуха возится и чем-то шуршит. И застывает — отчётливое довольно-сонное мяуканье заставляет застыть с одной ногой в воде, второй — снаружи. Сердце в горле делает тройное сальто и завершает предзнаменование инфаркта кульбитом. Следом за словами она хлопнулось об воду и утонуло: дыхание засопело в лёгких. — Я забрал котят к себе, — Кадзуха улыбается и подносит трубку ближе судя по тому, как в динамике завибрировало сытое кошачье мурлыканье. Внутри вновь что-то щелкает. Пол под ногами заскрипел и затрясся — будто вот-вот раскроет пасть и проглотить его целиком. — Спасибо, Кадзу. Спасибо, что ты просто есть, — голос оседает до шёпота. Кадзуха смеётся с привычной заботой в своем звучном мелодичном голосе — тепло мгновенно разливается по телу, влюбленность зажигается мурлыкающим (на фоне все также вибрируют котята) фитилем. Хэйдзо умело — очень старается — давит в себе вновь проснувшийся страх, старается дышать хоть через раз (страх питается дрожью в воздухе от неровного и сбивчивого дыхания), но глубоко и ровно. Не даёт этому повода для того, чтобы вцепиться в сонную артерию. Пальцами свободной руки сминает края мокрой футболки: сдерживает от порыва наказать себя за непослушание и излишне наивное проявление нежных чувств. — Тебе тоже спасибо. Не топись только больше, а то я же тебя ждать буду до победного, — от ощущения улыбки Кадзухи будто совсем рядом-рядом сердце беснуется в груди. Если на рёбрах можно было оставлять синяки — они бы были вечными гостями на его обугленных костях; его сильно колотящееся сердце бодро ломает анатомию. Гудки прорезают тишину лезвием по коже — внутри что-то закипает приятной истомой. Хэйдзо кусает губы и садится на бортик. Глупая улыбка лезет на лицо и в груди разрастается нежность; глупая влюбленность. Взглядом стреляет в новую пачку лезвий, потом ползет по открытым рукам с колючей проволокой из раскрытой рваной кожи. Нет. Быстро хватает полотенце и вытирает волосы, выскакивая из раскаленной ванны. К черту.

***

Зачем он согласился? В клубе душно и ярко. Лёгкие сдавливает в тисках, ребра жуют сердце — совершенно случайно, просто дышать нечем и приходится чем-то жертвовать; Хэйдзо никогда не против выплюнуть этот мешок — и пальцы расчёсывают взмокший затылок уж больно часто. Под короткими ногтями уже кровь. Черт. Хэйдзо вздыхает и грузно оседает около барной стойки. Он ненавидит клубы. Тут шумно, тут грязно, тут людно. Да, точно. Тут много людей. А если точнее — перебор. Воздух разрывается на атомы, лопается и трещит электрическим напряжением. Шуршит одежда и скрипит чей-то смех: где-то в углу курят траву, где-то на танцполе одна отдается всем. Хэйдзо кривится — это похоже на жертвоприношение безрассудству. В нос бьёт запах алкоголя и сигарет. В горло льется виски, а в кармане бедро согревает новая пачка вишнёвых сигарет. В отличие от большинства здесь тусующихся, он хотя бы способен заплатить за свое разморенное тело и пьяный рассудок. Это единственное, что тешит сейчас его разбитую в заляпанный пол самооценку. Хэйдзо чувствует себя пёстрым. Лишним. Он нездешний. На него косятся, ему улыбаются девушки и парни с танцпола, следом перешептываясь между собой. Точно перебрасываются пошлыми шутками, собранными со всех известных — и не очень — клубов страны. Хэйдзо зарывается пальцами в волосы и прячет лицо в локоть. Ему тут противно даже находиться. Неестественно. Своих он не нашел; клуб огромный. Людей в два раза больше положенного. В какой-то момент уже даже перестаешь замечать, что случайно кого-то толкнул, зацепил пальцами чью-то одежду или украшения. Хэйдзо вроде бы даже заметил в толпе пару элементов одежды с биркой. На это только криво усмехнулся. У всех окружающих от улыбок трещит лицо и сияют от алкоголя глаза. У Хэйдзо из улыбок — рваное нечто, небольшая простуда в углу и кровоточащие губы. Скоро перейдет на полноценное питание самим собой: то губы, то кожа на пальцах, то запястья, то щеки. Покрути, поверти и разверни — меняется угол освещения и искривляется восприятие. С какой-то стороны — принц; с другой — чудовище. Тут как повезёт. Хэйдзо смотрит в собственное отражение под прямым углом и глаза в глаза — видит монстра. Крутит в ладони гранёный стакан и разглядывает себя пьяным расфокусированным взглядом. Мерзость. Пустоглаз и растерян. От таких людей других обычно воротит — слабых никто не любит, их давят. Слабые и красивые — потеха. Хэйдзо глухо смеётся и запивает слезливый скулящий ком в горле виски. Глаза жжет слезами. Льдом сгрызает всхлип и вой: катает его на языке, жмет к небу и хрустит им на зубах (льдом, не рыданиями). У него в голове звучит басы клубных плейлистов, что отдают клокотанием в гортани и великанским давлением на грудину; мягко потрескивают ребра. Так трещит хворост в языках пламени; по большей части радостно, но грусть сопит утробным северным ветром. У него в венах течет алкогольный микс из третьесортных дешёвых — их обычно называют дамскими — коктейлей. Начинает немного шатать, а перед глазами все зашлось цветными пятнами. Хэйдзо понимает, что это просто прожекторы от танцпола. И что все это время он глотал порциями виски, а не что-то слабоалкогольное. Он как восковая фигурка — прекрасна и очаровательна до безобразия, пока не начнет таять. Ключевое слово — пока. В нем от слова «навсегда» — ни единой буквы, лишь подавленная правда, потому что начал жить в полюбившейся «лжи во благо» и принятого, прилипшего страха к желудку влюбляться. Первый раз — воткнули нож в спину неожиданно с мерзкой ухмылкой и фразой, засевшей на подкорке «Ты красивый, на этом все. Любить в тебе нечего». Второй раз — заточка в шее для многих казалась гармоничной и аккуратной; почти аксессуар с гравировкой (она отпечатком легла на лбу и штампом на шею, ощущал себя патентной игрушкой) «ничтожество со смазливой мордашкой». Третий раз (Хэйдзо позже возненавидел свою доверчивость и наивность; обуглил ее в обиде и ненависти) — атласная лента перекрыла кислород, а следом — любовь. Зарычал в грудине страх: животный, первобытный и необузданный. И он начал верить, что любви этой самой он не заслуживает, что его никто никогда по-настоящему не любил (и не полюбит) и что пора ему замолчать. И раздавить сердце. Поэтому четвертого раза не было — страх проглотил целиком, не пытаясь даже прожевать. Перестал верить словам, на влюбленные взгляды желудок делал кульбит и резал желчью горло, на смущённые признания в симпатии в голове пульсировало и выло сиреной. Он понимает — лишь сердцем, потому что оно никогда и ничего не боится; слишком мягкое и слишком невинное — Кадзуха не из тех. Но в голове все ещё сплошное кровоизлияние и кривой разрез — коматоз из собственной перины страха. Из желаний — отвлечься, поэтому хватает рваным жестом телефон из кармана. Почти роняет — случайно. Почти нажимает на кнопку вызова из списка контактов — ещё более случайно. В уведомлениях сообщение от Скара, что тот не придет, потому что Нахида слегла полноценно с гнойной ангиной, гриппом и конъюнктивитом. Бедная. Хэйдзо подпирает голову рукой и печатает быстрый ответ, улыбаясь на порцию плачущих смайликов от Скарамуччи. Хмурится на собственные ошибки, когда в одном слове допускает ошибок больше, чем количество букв. Фыркает от веселого смеха в трескучих ребрах — уже догорают — и стучит пальцами по стакану, когда успешно придумывает новый язык, мешая три установленных языка на клавиатуре. Давит рыдания — он боится собственных скачков в настроении, ему бы с высоток с таким же успехом прыгать, да там смелости не хватает — и трёт глаза рукавом, когда Скар присылает кружочек с максимально недовольным (театральным) видом и крутит пальцем у виска, пока на фоне, укутавшись в одеяло и плед сопит Нахида. Он только потом — на тридцатый просмотр — краем глаза заметил около нее книгу по биологии и пару конспектов, которые безуспешно пытались выучить в два лица. Выключает телефон ровно в тот момент, когда кто-то падает рядом. Буквально вваливается на стул. Он боковом зрением замечает тонкую девичью руку, аккуратный черный маникюр и след от помады на запястье. Хэйдзо хмыкает и отпивает, ощущая через секунду пустоглазый взгляд. Мурашки бегут вдоль позвоночника и грызут затылок; он мелко вздрагивает и ведёт плечом, пока не хрустнут кости. Немного отпустило. У девушки жёлтым пятном растекся тональник по щеке и рассыпалась тушь под глазами; раскосый взгляд жжег кожу до дыр. Хэйдзо чувствовал, как льняная рубашка вспыхнула на теле от чужого взгляда. — Один? — Два. Я не знакомлюсь, — Хэйдзо в рваном — отточенном до автоматизма движении — сбрасывает девичью ладонь в чем-то жутко липком с плеча. Его начинает слабо подташнивать от женского парфюма: его наверняка купили по дороговизне и вылили сразу целиком. На Хэйдзо работает как спрей от комаров. Нос аллергически покраснел, горло засвербило и глаза заслезились. Мерзость. Это он ещё не вгляделся в неровно нанесённую помаду, которая сильно — бросается в глаза сразу — выходила за контур губ. Зря задумался. Все же пригляделся: следом заметил выглядывающую лямку нижнего белья и стрелку на копроновых колготках. Разукрашенную засосами шею и спутанные на затылке волосы, словно ее кто-то тягал по полу. Хэйдзо морщится и сводит брови к переносице. С каждой секундой ему становится все более и более некомфортно. Сразу прижался губами к стакану с виски со льдом и выпил. Про правило угостить даму коктейлем забыл в тот же момент, как та нахально прижалась к нему сбоку. Он чувствует, как правый глаз слегка дернулся. — Такой симпатичный и не знакомишься? Не шути так, а то я подумаю, что не в твоём вкусе, — щебечет и дует губы. А что, нет? Незнакомка обворожительно — только она так думает — ему улыбнулась и прикусила сексуально — все ещё так думает только она и тут мужик за соседним столиком, который только ждёт момента просунуть свою руку под чёрное платье — нижнюю губу. Хэйдзо лишь заметил, как окончательно смазалась помада и что контур карандашом серьезно подведен косо-криво, с закрытыми глазами и в темноте. Он в защитном жесте прижимает одну ладонь к вороту рубашки, где расстегнуты верхние пуговицы. Страшно. Его тут и изнасиловать могут. Хэйдзо скептично посмотрел на девушку и едва сдержался от колкости. Был бы рядом Скар — уже бы перечислил все грехи родословной данной особы и сделал бы расклад на ее будущую несчастливую жизнь. Он гадать не умеет, но говорить убедительно и зловеще, не зная значение карт таро — запросто. Даже если гадал бы на обычных трефях и бубнах из колоды в переходе. Поверила бы. Но он держится. Пьет и держится. — Даже не знаю, как тебя не обидеть. Симпатичные могут приходить выпить, чтобы выпить. И всё, — поясняет Хэйдзо и выругивается, когда чужая ладонь ложится на его бедро. Сжимает кожу через брюки и ведёт выше. Длинные ногти больно царапают. Если кто-то проходя мимо заметил бы их, то мог подумать, что это возбуждающе. Для Хэйдзо а — нет. Он боится, что ему оторвут пуговицу на дорогих штанах за три стипендии суммарно — он не переживет. Быстро перехватывает тонкое запястье и улыбается — пьяно и ядовито; в нем зреет неприязнь и злоба. Незнакомка удивлённо хлопает длинными ресницами. Хэйдзо меланхолично кладет чужую ладонь на бурную стойку. — Не нравится? — такой искренний вопрос, почти детский интерес, что резко захотелось попросить показать паспорт и позвонить родителям, чтобы забрали, а то домашнее задание по арифметике стынет вместе с ужином. — Вообще. Она разглядывает его ещё минуту. За это время Хэйдзо успел помолиться всем известным богам и облизать взглядом бутылки с алкоголем за барменом. Потом хмурится и поправляет платье на груди. На это хочется только посмеяться и закатить глаза. Хэйдзо все ещё держится. — Да пошел ты. Если он держится, то незнакомка не очень. Она по пути от него несколько раз болезненно подвернула ноги и ухватилась за плечи первых попавшихся людей. Нужно было спросить паспорт все же. Облегченный вдох срывается в хрипящий кашель: между лопаток прижигает паяльником — это немигающий взгляд прокручивает там складным ножиком с хэллоу китти. Хэйдзо ведёт плечами и сбрасывает что-то неосязаемое. Наверное, поутихшую и утопленную злобу. Концентрированный узел отвращения в груди развязывается; в лёгких прекратил циркулировать дым. Он оглянулся и застыл. Кадзуха через гудящий танцпол разглядывает его с невинным интересом и нескрываемым восхищением. Наклейки-звезды на щеках соединяются в глухом свете в созвездия: сияют. И тот ему улыбается, склоняя в знакомом жесте голову к плечу. Белые-белые волосы разбрасывает по плечам. В свете софитов он выглядит совсем сказочно и волшебно, чу́дно и очаровательно. Хэйдзо шумно сглатывает и облизывает губы, а затем кусает за язык и жуёт щеку: промывает горло розово-клубничными — с оттенком виски — слюнями. Нашелся. Кадзухе очень нравится быть влюбленным. Он этим дышит. Но все равно влюбляется редко: Хэйдзо слышал про одноклассника из футбольной команды и баристу из кафе около центра, которое известно вечными перебоями в электричестве, бешеными кофемолками и карамельными рисунками. Тогда Хэйдзо существовал в своих воздушных замках и розовые очки у него были с целыми стеклами; влюблялся быстро и разрывался гнойными ранами ещё быстрее. Они смотрят друг на друга несколько долгих — у Хэйдзо успело пересохнуть в горле, начался внезапный голод (наверняка, тактильный) и в руках оказался новый стакан с виски — секунд. Кадзуха очаровательно хмурится и отвечает на какой-то вопрос, который ему задали. То ли это Горо, то ли Ёимия — не разглядеть. Взгляд не отводит. Прижигает к месту и лезет под кожу. Где-то ищет, что-то находит и кого-то приручает. Возможно, бабочек, которые с удовольствием грызут его заживо в неисчислимых количествах, словно он их ест вместо завтрака, обеда и ужина. Хэйдзо слегка тошнит. То ли от алкоголя, то ли от страха. С той девушкой было чуть проще. Она ему не нравилась: внешне — симпатичная, характер — а кто ее знает. Кадзуха же про другое. Хэйдзо в него влюблен. Хоть и осознание этого заставляет прикусить язык и брызнуть кровью вниз по горлу. Уныло. — Хэйдзо! — громкий голос порезал вакуум и звякнул об черепную коробку. Его натурально подбросило. — Еб твою мать, Тарталья, — переводит взгляд на невесть откуда выскочившего гостя. У Тартальи душа светится прозрачно через одежду и кожу. Растягивается на лице улыбка во все 30. Два он потерял: одного лишился в уличной драке со шпаной, которые младше его на добрых пять лет; второй — влетел на велосипеде в стену, конечно, пострадал по большей части велосипед, он долго заливался слезами. К счастью, Скар и Кейя быстро починили треснувшего аиста. Скар ещё и обработал, перевязал Тарталью; велосипед забросил в гараж-склеп, накрыв простыней, чтобы не собирал пыль. Хэйдзо кажется, что он слышит жужжание перерабатываемой электроэнергии. Где-то совсем-совсем рядом: в чужой груди. — И тебе хорошего вечера! Поднимай задницу. Пошли к нам, а то сидишь как бедный родственник и пьешь.., — Тарталья запинается и берет в ладонь стакан, пьет одним глотком. У Хэйдзо дернулся кадык. От негодования и удивления. Его деньги только что проглотило какое-то лишившееся чувства стыда рыжее существо. Окровавленным языком толкнулся в щеку и закатил глаза; в этом весь Тарталья — приходит, сгребает негатив и выплывает позитив. Правда, в этот раз выплюнул он виски и подавился кубиком льда. — Фу! Мерзопакостная мерзость! — Тавтология. Ты мне чуть брюки не обплевал. Поимей совесть, — куксится Хэйдзо и отодвигает стакан куда подальше. Не хватало ему тут ещё жертв. Стеклянных или человеческих. — Я вас не нашел сначала. — Позвонил бы. Мне или Кадзухе там. Он весь извелся, — Тарталья всё знает и специально ставит акцент на имени и на заключении. Это видно — Хэйдзо от этого начинает здорово потряхивать. Конечно, Кадзуха хочет с кем-то делиться о наболевшем. Может рассказать, что взаимно влюблен, но его отталкивают — вообще не подпускают близко. Может выплюнуть злость и обиду, колотя перьевую подушку и завывая вместе с квартирой. Она ведь у него как живая: отзывается, дышит и утешает. Может устало говорить, как он устал от неопределенностей и вечных стен перед носом. Кадзуха уже с пару сотен раз раздробил себе череп. Слепо продолжает пытаться. — Хэйдзо, вы… — Ничего! — обрывает резко словно автоматной очередью. Быстро подскакивает и едва не роняет себя на пол. Виски ударяет в голову метко — в мозжечок. Ноги слегка подкашиваются и мозг в голове делает кульбит и тройное сальто. Тошнит. Хэйдзо едва не хлопнул Тарталью, пока пытался рукой нащупать опору. Сейчас хотелось убежать и заорать во всю глотку на улице, утопив себя в редких, но глубоких лужах. Но внутри лопается: у него сердце — поролон, а пупырчатая пленка заменяет кости. Поэтому внутри так просто что-то загорается. Поролон — сильно горючее вещество; а Хэйдзо у надоело по кому-то гореть и за кого-то таять. — Пошли лучше. — Но.., — настаивает он и подходит ближе. В брызгающих позитивом на пол глазах остались крошечные озорные прожектора с танцпола. Хэйдзо вздыхает. Все злятся — на него. В принципе, заслуженно. — Тарталья, — Хэйдзо предупреждает. Он резко разворачивается к нему, секунду тупит взгляд, стараясь вернуть мир в знакомое положение и не выронить горизонт. — Не нужно. Мы сами разберемся. Последним предложением он срывает чеку. Тарталья застывает и прячет руки в карманы. Он хмурится и леденеет, покрывается тонким слоем мрамора и блестящей корки, словно надорвали волдырь или надкусили заусенец на большом пальце; закровоточил. Ему не нравится. А если ему что-то не нравится — видно сразу. Лицо у него такое — выразительное и честное; в противовес умению прятаться за «все в порядке» и «ничего не случилось, не бери в голову». У Хэйдзо а шумит сердце: невыносимо больно. Ощущаются они как предсмертные, ревущий (и рвущие) и тяжёлые хрипы. Тарталья едва слышно цыкает. — Кадзуха ждёт невъебись сколько времени. Это не мое дело, да, знаю, уже слышал и уже проходил. Но прости меня конечно, ему тоже больно от твоих метаний, — Тарталья вздохнул и похлопал его по плечу. Хэйдзо рассыпался в бисер. Он знает. Он прекрасно знает, что Кадзухе больно. Но он не знает, как с собой совладать и затолкнуть страх обратно в распахнутый Ящик Пандоры с трещиной в крышке — оттуда все и льется. — Ты классный. Блять, если вы будете встречаться, то я буду уверен, что у Кадзухи все будет просто заебись. Но я уже начинаю думать, что лучше ему найти кого-то другого. Без обид. Хэйдзо громко сглатывает. Нервы захрустели почти как спинки подвальных грызунов: жирных крыс с безумием застрявшим в спутанной шерсти и охладевших трупов мышей с вспоротыми брюхами; съеденные. Ему жутко. Он привык получать отказы, быть тем самым «нет» среди множества «да». Быть запасным вариантом — точно не приоритетом. Иногда даже не запасным вариантом — броским мусором, просроченной конфетой в яркой-яркой обёртке (в дикой природе режущие глаза цвета — опасность). Что-то за спиной хлопнуло и разразился смех. Хэйдзо моргнул раз-другой и проглотил воздух в скукоженные легкие — они расширились нехотя. — Да какие обиды, — выдыхает ответ и отворачивается. Ему правду слышать больно, потому что он ее не любит. Пожизненно проданная душа на патологическое враньё. На шее шумной обезьянкой повисла вина, сама шея держалась на честном слове. У Хэйдзо чешутся руки, чтобы ее свернуть. Но он трусливо прячет их в карманы. — Кстати, Скар со своей расстался. Задумайся. Тарталья поджимает губы и вздыхает, улыбаясь уголками губ, но ничего не отвечает. Говорливое молчание красноречивее любых слов. Хэйдзо бесшумно хмыкает и разворачивается, стараясь игнорировать факт того, что Кадзуха удивлённо и настороженно смотрит. Он видел, но к счастью не слышал. Хэйдзо подходит ближе и каждому кивает; с ним здороваются, обнимают и треплют по волосам. Он улыбается всем дежурно, унимает едва дрожь в пальцах — по пути перетянул запястья тугими резинками для волос. И становится ближе к Кадзухе, разглядывает аккуратно профиль и выдыхает (задыхается). Кадзуха — невероятный. У него на щеках блёстки и звезды соединены между собой серебристой подводкой для глаз. Созвездия создают галактики. Кадзуха касается мизинцем его ладони и нежно улыбается. В горле пересыхает — он машинально облизывает губы и дышит паром; очень душно и жарко — и руки отнимаются. Резинка пережимает кровоток и елозит по свежим шрамам. Он слабак. Он не выдержал и вскрыл новую пачку и рвал кожу неторопливо, пока не отпустило. Перед страхом внутри отчитывается, когда даёт себе слабину и позволяет мечтать. Сейчас тоже самое. Ладонь невыносимо ноет и пальцы покрываются морозным инеем, но почему-то жжет огнем, будто в руках тлеет сигарета. — Давно не виделись, — Кадзуха поворачивает к нему голову и улыбается. — Да… Кадзуха из раза в раз влюбляет в себя. — Давно. Кадзуха аккуратно переплетает их пальцы. Сердце лопается и брызгает. Бабочки в животе режут по желудку и ломают крылья. Дыхание спирает на манер удушения дешёвыми веревками из строительного на табуретке, сделанной на уроках труда в пятом классе. Кадзуха редко давал себе разрешение впрыгивать в чужое личное пространство. Только выпрыгивать из метро — да, каждый раз цепляясь портфелем за поручни; спрыгивать с пятой ступеньки, чтобы быстрее оказаться у буфета — да, влетая в Горо с его гладиолусами и смеясь утаскивая замаливать цветок. А если и пытался — аккуратно и трепетно, с немым вопросом в глазах. Но сейчас держит ладонь с болью и страхом — он боится, что его оттолкнут окончательно. Хэйдзо зажмуривается до щелчка в глазах. Под веками взрываются сверхновые. Он опасливо смыкает замок из пальцев и давится воздухом. Он всем телом чувствует, как его это душит. От Кадзухи пахнет зубной пастой, порванной кожей — он проколол себе хрящ; точно сам с помощью раскаленной иглы и зеркала из косметички приемной матери — и вишней. Какая-то восхитительно домашняя гармония. И Хэйдзо нравится. В уголках глаз от простреленного ужаса копятся слезы. Кадзуха сжимает пальцы чуть сильнее и гладит тыльную сторону ладони. Любовь по звучанию как визг шин, машины которых не справилась с управлением; как лопнувшие коленки об пыльный асфальт с забитым во влажные порезы песком и как свист воздуха, когда прыгаешь в собачий холод с балкона восьмого этажа. Хэйдзо тогда чуть не замёрз в сугробе; морозил уши, заливал лицо слезами и с кожей срывал ледяную корку. На секунду — одна секунда, чёртова и божественная одновременно — ему становится все равно. Страх удивлённо взмыл и грохотнул об глотку, на время замолчав. Холодная ладонь в его ощущалась правильно, безумно правильно. Он опустил взгляд на сцепленные в замок пальцы и дрогнул в улыбке. Кольца на пальцах нежно холодят кожу. Аккуратный взгляд бархатно с невероятной живой любовью касается невесомо румяных щек от пары стаканов виски и от влюбленности. Хэйдзо ощущает это будто горячие поцелуи поверх снежных щек. Это… Это приятно. Это то, чего он хочет. Он выдыхает прерывисто и впитывает, проваливаясь будто в какую-то тихую дремоту. Кадзуха фоново разговаривает с кем-то из ребят, заливисто смеётся и звенит знакомо. Кажется, что проходит много-много времени, несколько столетий или световых лет. На деле, страху понадобилось пару секунд, чтобы осознать обман и ощетиниться. Он загудел в груди сковывающей болью, сдавил шею и вгрызся в лучезапястные кости, придавив отчаянием между тонкокостных лопаток. Хэйдзо резко выпрямился и упёрся взглядом в стену, где пляшут огни софитов. Будто по стойке смирно: не дышит, не двигается и не моргает. Замирает в глухом оцепенении. Он выброшенной на сушу рыбой шевелит губами: слова прилипли к языку, а язык — разбух и атрофировался. Ему хочется в голос зарыдать от этого кошмара. Ему хочется рвать на себя волосы и отчаянно дышать скисшим воздухом, чтобы трезветь. Ему хочется разобрать себя на конечности и вскрыть грудную клетку, отбросив бесполезное сердце в ближайшую стену. Ему хочется, чтобы это кончилось. Но он не может: делает глубокий вдох (даже если лёгкие раскрываются только на половину) и улыбается. Скар бы ему точно уже врезал. Уголки губ дрогнули, когда Кадзуха отказался отпускать руку. Он готов рвать тех, кто причиняет боль его близким. Кадзухе больно — это заметно невооружённым глазом. В какой-то момент кажется, что весь клуб прилип пустыми презрительными глазами к Хэйдзо. Шепот скользил по холодной коже. Стены глазастые и окна зубатые. Он причиняет боль. Хочется рвать кожу на себе. Кадзуха мягко сжимает его пальцы и гладит большим пальцем ладонь. Утешает. А Хэйдзо сверлит взглядом пол: пытается заземлить себя и задушить привязанность. Рядом с ним дышит и льнет невесомо не-человек. — Я рядом. Распухшая душа слишком давит на ребра и распространяется пульсирующей тупой болью вдоль всего тела; ломает кости и сводит судорогой мышцы. Это похоже на аритмию или тахикардию. А может это просто любовь. Страх мгновенно зарычал голодным зверем и загромыхал цепями. Не позволяет. Хэйдзо сглатывает и выдыхает горячий воздух. Соглашается с тем, что это болезнь, что любить — нездорово. Хэйдзо жмурится и едва находит в себе крупицы силы, чтобы кивнуть. Ногтями рвет кожу на ладони — на пол капает. Он продолжает измученно улыбаться. Это конечная.

***

Вокруг разрастались многоглазые и многоликие здания. Мелькали силуэты в рыжих окнах и полз по обшарпанным стенам яркий смех и всезнающие ночные разговоры. Хэйдзо дышал ими — и завидовал. Мобильник разрядился; тяжелым грузом сдавливал пространство между тканью спортивок и ревущей кожи — там вновь зрели синяки и шрамы. Вероятно, где-то в темных переулках орудуют серийные маньяки, про которых он вычитал в объявлениях в метро. И еще котята разношерстные и мягкие мурлыкают сонные сонеты в пыльных углах — двое из таких спят где-то на другом конце города в квартире у Кадзухи. Ржавые прутья качели скрипят и завывают прелестно-трагичной песней — ей подыгрывает окоченевшее сердце, что не менее громко (злостно) впивается в ребра. Под ногами хрустит песок, наверняка очутившийся здесь прямиком с кладбища — от него тянет гнилью и разложением; убитым детством и вспоротой юностью, которую Хэйдзо утопил в бутылках. Отпивает разбавленное отрочество в тридцати градусах и вздыхает, взглядом ковыряя детские лопатки, закопанные в серой песочнице с тухлой краской (вроде жёлтый, а вроде такой мерзкий цвет; Хэйдзо хмурится и прижимает холодную железную банку к кровоточащему виску). И взгляд мгновенно тупит в лопнувшие кроссовки — лишь бы фантазия не подкидывала картинок, что вместо лопаток там человеческие ладони стоят по стойке смирно. Перед ним мог бы сейчас гореть дом — он бы и глазом не моргнул. В самом деле восковая фигура. Двинется лишь для того, чтобы сделать ещё один глоток. Говорят, что алкоголь помогает глушить копошение в черепной коробке, обещает захлопнуть склеп из мыслей одним щелчком. И Хэйдзо был уверен, что с тишиной наедине ему станет легче. Нет. Ему от тишины ещё больнее, чем от погремушечных скелетов его воспоминаний. Разглядывает устало жестяную банку и звонко цокает языком, со звуком вырывается яростная досада и обида. Хэйдзо предпочитает прижать холод к синюшному синяку на щеке. В подворотнях — котята. Около гаражей — осиротелые дети с зверинцем вместо сердец. У многих подростков юность это что-то со смехом в небольшой щелке между передних зубов (всегда получается умилительная буква «с»). Что-то про смазанные поцелуи мимо губ с ласковыми и пьяными, потому что Хэйдзо в старшей школе уносило в кювет от одной баночки пива; зато он был чуточку счастливее, объятиями холодным носом в горячую шею под точкой пульса. Тут же юность это что-то про свирепый вой, ожесточенный смех (там никаких умилительных деталей нет, дай бог, чтобы все зубы на месте остались: и у них, и у Хэйдзо) в горлышко бутылки и треск. То ли чужих костей под ногами, то ли светлого будущего. Хэйдзо не разобрал: он бежал слишком быстро, чтобы разглядеть под ногами битое стекло или чьи-то ключицы. А за ним бежали ещё быстрее: они не разбирали куда били. А может и разбирали, как-то очень жестоко он получил именно по лицу. Хэйдзо трёт переносицу — слегка пошатывается. Мешанина из мыслей превращается в ворох из матов за сломанный нос. Кто-то сзади звенит. Буквально позвякивает: трещат браслеты апрельской капелью, грузные цепи мурлыкают на рваных джинсах и скопище серёжек (золота да серебра, позолоты и гнусных подделок) в эльфийских ушах; по мелочи сияют галактики на бледных щеках. Хэйдзо мягко улыбается и хрипло смеётся — где-то внутри него по случаю взорвалась сверхновая. Обязательно, от большой любви. Улыбка сразу ломается в уголках и скрипит ржавыми деталями (просто окровавленная простуда и разбитая губа; небольшая ампутация и шлифовка — мелко расходится трещинами, тоже кстати от большой любви). Кто-то отважно прыгает на шаткую конструкцию, заставляя ноющие цепи ещё сильнее взывать — будто волки на полную луну. Кто-то слишком отважный. Кто-то, от кого у Хэйдзо дыхание закипает в распоротой глотке и проткнутом лёгком — оттуда сочится правда и текут чувства, поэтому с языка не слетают. Тонут намного раньше. — Ты тупой, Хэйдзо. Он улыбается и запрокидывает голову назад, вглядываясь в чужие глаза, которые смотрят без укора, без обиды и без ненависти. От этого только хуже. Кадзуха ловит красными глазами солнечных зайчиков, которых не существует в такое время суток — луна играет с ним в игры. Создаёт лунных крольчат. — Я знаю, — Хэйдзо соглашается настолько просто, что Кадзуха сверху встряхивает качели. — А я вот не знал. Чего ты пытаешься добиться? — Кадзуха все же трескается, по миллиметру обнажается раздражение и жжет вены. Он это ощущает через разряд вдоль кислорода — высекает метку. — С чего ты взял, что я чего-то добиваюсь? — хмурится и отпивает вновь. В горле щипают невысказанные слова и осевшие знойным недовольством и злостной обидой чувства. Всегда — на себя. Иногда — на Кадзуху. И от этого вина начинает покрывать ладони тонким слоем — Хэйдзо, чтобы это скрыть стирает тыльной стороной кровь из носа. Перекрывает, но на душе все ещё пакостно, будто про него давно всё знают и просто смеются. Вина поползла выше — душит-душит-душит. Кадзуха его рассматривает около секунды и вздыхает. С губ срывается пар. Хэйдзо слегка ведёт, а в желудке затягивается узел — наверняка морской, потому что мгновенно стало плохо. Вместе с сердцем, застрявшем в глотке, рядом примостилась мягкая задушенная любовь. Он смотрит на него с детским — почти щенячьим, в нем алкоголя совсем немного, но ударил в мозг он метко — восхищением, отпивает двумя глотками почти до конца. Вместе с этим старается проглотить страх. Потому что Кадзухе надоело. Он настроен говорить до рассвета, пока не добьется ответов. Хэйдзо, честно, тоже надоело. Но он предпочитает грызть глазами землю, жечь оторванную подошву кроссовок — жалко, неплохие были, не с блошиного рынка — и давиться пивом (дешёвым до треска какой-то кислой химии на зубах). Страх отступать не спешит ни в какую. Встал комом в горле и мешается. Возможно, это он и хрустит на зубах. Ведь такая разрушительная сила, со временем кочует из мыслей в реальность и паразитирует снаружи: глаза невольно скользят по искалеченным запястьям, которые точно нельзя было заработать в недавней потасовке. Слишком живые. Они говорят сами за себя: добровольные. Кадзуха спрыгивает и подходит ближе. В мышцах скапливается напряжение. Он в секунду превращается в сплошное сосредоточение концентрированного беспокойства и жидкой неестественности, которые вкололи ему в спинной мозг. Хэйдзо громко сглатывает. Кадзуха ногой останавливает качели. — Глаза. — Что глаза? — с вопросом выплёвывает и прижимается щекой к ледяным цепям. Его злит его собственная беспомощность, что нервозностью начинает ломать себе кости — сахарные фаланги хрустят как леденцы, на слух ложатся как снотворное или обезболивающее. У него обязано болеть, потому что душит окружающих своим присутствием: тяжёлым, душным и воющим. Кадзуха жжет кожу на руках и следом перехватывает одну ладонь, крепко сжимая. — Говорят за тебя, потому что ты.., — толкает в грудь и фыркает, стискивая зубы. Хэйдзо слышит, как хрустит зубная эмаль и едва не ломаются зубы, — постоянно молчишь. Чего ты боишься? Чего ты метаешься? Прекрати! — Не могу! Кадзуха забавно крякает и морщит нос, катаая пирсинг языком — раздражение распространяется со скоростью света и набухает, вот-вот готовясь взорваться. Он устал не меньше. — Почему! — Потому что.., — вздыхает и сжимает железную бутылку до звонкого хруста; ладони сводит в слабой судороге, а нутро дрожит от подступающей тошноты со страхом. — Потому что, без вопросов, Кадзуха. — Кадзуха? А может давай ещё по фамилии? Что с тобой, скажи мне? Что произошло? Ты мне нравишься. Я тебе тоже нравлюсь. Почему ты не хочешь попробовать? — Перестань, пожалуйста, — закрывает глаза и жмурится до взрыва сверхновой под веками, где аккуратной скульптурой выточен знакомый — до жути родной и любимый (Хэйдзо задыхается и мгновенно режет второй висок о железные прутья; нельзя) — образ. Кадзуха замолкает, но взгляда не отводит. Он его чувствует на себе, как маленькие иголочки впиваются в открытые зоны из-под разорванной одежды. И внутри потявкивает подбитой подошвой дворняжка, что просится в тепло ладоней. Хэйдзо пресекает на корню и стискивает крепко зубы — нужно прятаться. В первую очередь, от себя. Отсюда растут все проблемы, которых почему-то меньше никак не становится. От него все ползет — виновник торжества, роющий сам себе яму и устраивающий мнимое погребение. Осколки впиваются больно, неприятно, насыщают организм колюще-режущими ощущениями — телу уже плохо от них, не выдерживает и трещит по швам, расходится зигзагами и на ходу собирает все новые и новые заплатки, чтобы спрятаться, скрыться в густом дыме от дешёвых сигарет. Или крови — это уже край, один из чек-поинтов в сторону полной безысходности. Кадзуха это чувствует и, может быть, видит. Разорванные в лохмотья рукава обнажают рвущуюся кожу, которая не похожа на стычки с уличными упоенными алкоголем и смехом шавками — борьба только с самим собой, в которой он заранее проиграл. По Кадзухе заметно, — у него щёлкнули расширенные зрачки и грохотнуло (Хэйдзо оглянулся; это хлопнула дверь подъезда) дыхание в груди — что он не знает, как на это реагировать. Поджимает губы и съедает вместе с бальзамом кожу. Но не спрашивает и не уточняет — принимает как факт. У Хэйдзо под ногтями кожа и мясо; на запястьях цветник из ржавых порезов. Он просто смотрит, как с пореза капнуло и впиталось. Он просто слышит, как Хэйдзо возится и закрывает слабость другой ладонью. Он просто молчит. Многозначительно и красноречиво, аж ломаются голосовые связки от крика в молчании. Внутри гнется пружина и бьётся в гортань, отскакивает от рёбер. Глушит в себе желание прикоснуться аккуратно, почти с родительской опекой на подушечках пальцев, когда те прижигают йодом лопнувшие вишнёвым соком коленки и дуют на каждое нервное подергивание тонкой ноги в длинных пыльных носках со спанч бобом. Прижать пальцы к ещё свежим порезам и к уже затянувшимся рубцам — Кадзуха уверен, что они есть и выше, не только на нежных запястьях. Но они не в слащавых любовных фильмах, песнях или книгах. Тут не так работает — тут реальность. Порой жестокая и несправедливая, и Кадзухе за это очень-очень досадно; он любит сказки и сопливые мелодрамы. Но глядя на забитого — в прямом смысле — и убитого — к счастью, в переносном — Хэйдзо он перестает верить в чудеса. Тот едва осознает масштабы. Тот просто заставляет таким способом что-то в себе заткнуться. Тот чему-то из раза в раз подчиняется. Кадзуха боится узнать, что это такое. Хэйдзо наверняка отреагирует: забьется и зашипит. Лучшая защита — это нападение, а его друг (наверное) в чем-то так погряз, что дыхание в шею воспринимает, как нож в яремную вену. И рассказать он не захочет. «Не сейчас», — надеется Кадзуха и выдыхает пар с губ, а затем вдыхает полной грудью. Перед глазами зарябил красный. Тошнотворный, противный, мерзкий и страшный. Хэйдзо. Кадзуха мелко вздрагивает. Добровольная кровь всегда выглядит страшнее той, что пустил кто-то другой. Предательство с липкой сукровицей и гнойными нарывами. — Кто тебя так? — спрашивает, переводя тему. Хэйдзо на это грустно смеётся и горько сглатывает полынь вместе с языком. И, конечно, сердцем, оно в глотке стоит пульсирующим комом с привкусом вишнёвых сигарет и дешёвого пива. Он просто знает, что Кадзуха сделает небольшой круг и вновь ткнется белой макушкой в синий живот; вернётся к тому, с чего начал. Ему противопоказано общение с Скарамуччей. Они сгрызают повадки друг друга. — Да есть тут одна компания. Просили сигареты даже после того, как я сказал, что не курю. Избили получается за отсутствие вредной привычки, — хмыкает — совсем невесело у него это получается — и чуть кривит лицо, когда пульсирующей болью обдало виски. Из кармана достает сигареты и встряхивает полупустой пачкой. Кадзуха глухо смеется. У Хэйдзо также глухо и визгливо сердце врезалось в ребра. Все ещё из-за большой любви. — Ну, для них отсутствие. Свои нужно покупать. Хэйдзо кажется расслабленным, но, ключевое слово «кажется». Он сидит натянутой струной. Почти не дышит и вообще не двигается, в нем развивается тугая настороженность. Плечи напряжены и руки отлиты из железа; стальной хваткой может задушить или сломать локоть, если блаженно лечь под ладонь. Он следит и он слушает, он провожает глазами все движения и он впитывает все вибрации в чужом дыхании. Сканирует на опасность больше автоматически, чем намерено. И можно было бы списать это поведение на недоверие или простую злобную ненависть. Но Кадзухе знакома эта эмоция из детства, когда отец приходил пьяный и когда ломился в его спальню под аккомпанемент слезливой матери на пару со скулящей собакой. Так выглядит страх. Отчаянный и уже укоренившийся. Кадзуху тошнит. Эмоциями, мимикой и словами. Хэйдзо боится, но явно боится не самого Кадзуху. Он боится себя по отношению к нему. — По хорошему нужно обработать. У тебя с висков аж течёт за шиворот, — хриплый голос опускается на пару тонов тише, чтобы не тревожить воющую голову и не распарывать по случаю склеп из скелетов в черепной коробке. Хэйдзо все же поднимает на него глаза и вздыхает. Брови скользят к переносице, губы смыкаются в тонкую полоску — что-то завывает. Собаки, машины и дети; беспомощность скребёт сердце, как выброшенный с окна восьмого этажа котенок. Размазало об асфальт. Неприятно загудело в груди. — Не смотри на меня так. — Так — это как? — Кадзуха спрашивает невинно и по-детски. — Я не люблю жалость, Кадзу, — Хэйдзо опускает голову и громко шморгает носом, закашливается кровью и прочищает горло. Совсем невесело. Из открытого окна на первом этаже пьяные крики и воющий собачий гогот. Одновременно пьют, курят и жуют — траву или закуски уже не узнать. — Я знаю, но ты путаешь жалость с надеждой. Разные вещи. Но ты всегда стараешься усмотреть только плохое, — Кадзуха мягко улыбается и упирается боком об железную балку. В свежем вспоротом обласканном теле все болит. Живот от подошвы массивных ботинок, руки из-за побитых бутылок (там так любезно оставили несколько капель спирта — прижигало новые порезы мгновенно; только тогда Хэйдзо позволял себя слегка завыть) и виски нежно прижали к неровной кладке кирпичного дома. Морщится и облизывает разбитую губу, приоткрывает слегка рот. Кадзуха смотрит. Рот сразу закрывается и дыхание замолкает. Здание растет за спиной как гроб, который вот-вот и свалится на него. Быть любимым — значит быть никому не нужным. Любить — значит заранее возненавидеть. Хэйдзо режет, размазывает по земле тонким липким слоем. Он дальше забивается в угол, добровольно отползает от света и прячется в темноте; шипит, когда пытаются протянуть руку и ухватить за загривок. Он исподлобья скользит по лицу Кадзухи, а он — в ответ. Только в глаза; он пытается поймать взгляд и хмурится, когда не получается. Вновь встряхивает качели — не сильно. И Хэйдзо ведь все понимает: это просто как решить детскую задачу по математике за первый класс. Надоедает со временем решать чужие ребусы и складывать брошенные кубики-рубики. Всегда проще (и всегда нужно) уходить, когда начинают юлить. Кадзуха только уходить как-то не пытается. Он не выносит пустоты физически и морально; он почему-то нашел что-то свое в Хэйдзо, пока у того из живого внутри — это разросшийся во все тело страх. Ему иногда кажется, что он перекочевал в тень — она иногда выглядит пугающе славной, будто вот-вот и заговорит. Вздрагивает всеми костями и комкает мышцы — старается казаться меньше. — Я боюсь. — Что те парни вернуться? Да на вряд ли. Кончилось ведь детское время. Да и если что нас двое, как-нибудь выйдем победителями, у них чего отберем взамен на твою кровь. Можно было бы собрать донорский пакетик.., — начинает Кадзуха, рисуя что-то незамысловатое мыском ботинка по могильной земле. Лишь бы не пентаграмму, а то захоронения детства и юности: наивных мечтах о космонавтах, пожарниках и, конечно, закопанных молочных зубов со стёртой эмалью и прилипшей десной — зарычат на них злым ветром за беспокойство. — Нет, я влюбляться боюсь, Кадзу, — выдыхает из лёгких признание и откидывает голову назад; в шее хрустнуло несколько позвонков разом. Он глухо стонет и лижет сукровицу на губах. На секунду стало легко — лёгкие почти полностью открылись и проглотили долгожданный кислород; страх впился в горло. Страх не любит честность и ненавидит любовь. Он вкалывает внутривенно ложь — врёт тихим скрипучим голосом, что все это во благо и в защиту — и он любит ненависть. Хэйдзо распахивает глаза и сжимает пальцами железные прутья. Ржавчина въедается в подушечки пальцев и лопает мозоли. Страх любит боль. И ненавидит Хэйдзо. Он режет по случаю пальцы в кровавую стружку. Точнее, ему симпатичен Хэйдзо лишь в моменты бесконтрольного подчинения, как только перестанет слушать — проглотит целиком. — И… Чего? Почему? — он мгновенно выпрямляется и смотрит. Ищет глаза и облизывает нервно губы, в нем резко потерялся гнев и сарказм. — Не знаю, не могу, как представляю, то сразу аж плохо, — из рук выскальзывает жестянка, смятая до отпечатков пальцев — можно подстраивать убийство — и мгновенно зарывается в волосы, тянет-тянет-тянет, намереваясь снять в себя скальп. Пальцы жжет из-за мозолей и кровоточащих ранок. — Прости. Я какой-то больной. — Ну вот не надо сейчас, — разглядывает слишком вдумчиво. — Где болит? Хэйдзо поднимает глаза на него и улыбается в ответ на лёгкую улыбку в вишневом бальзаме для губ — из детской коллекции с маленькой феей. От вишни пересыхает в горле. — В висках колотит, — едва шепчет Хэйдзо. — И всё? Где болит, Хэйдзо? — вкрадчиво спрашивает Кадзуха. У него под ресницами потрескивала нежность. И Хэйдзо почему-то верил ему. Верил тому, как мягко и честно — он так ценит эту честность — звучит голос Кадзухи. Протягивает пригласительно ладонь и сдувает чёлку с глаз. Кадзуха оставляет ход ему. На его руке болтался запах снежной весны, шоколадного печенья и любви — её там было слишком много. Хэйдзо переплетает длинные пальцы — Кадзуха морщится на липкую кровь, но ничего не говорит против — вокруг тонкого запястья. Прислушивается. Страх гудит товарным поездом под ребрами. Пальцы сжимаются сильнее и тянут на себя. Кадзуха делает пару шагов вперёд и бьётся коленями; кожа взвыла и лопнула, растекаясь иллюзорной кровью. Дыхание взорвалось резиновым шариком. Приходится стискивать зубы и жевать язык, чтобы не оттолкнуть всполошившегося Кадзуху. Проглатывает кашель целиком и старается просто дышать. Для него и это уже стало задачей со звездочкой. Бессознательное подчинение разлагает реальное. Оно означает: убьет. Хэйдзо улыбается уголками губ: они мелко дрожат, пока в руках стальная хватка. У него есть прекрасная возможность сломать Кадзухе запястье и сбежать. Хэйдзо вдыхает глубоко, пока в расширенных легких не щелкает: — Здесь, — прикладывает теплую ладонь к груди и ежится, а Кадзуха сразу улыбается — его насквозь пронзило ласковым счастьем — и подходит ближе, гладя по спутанным волосам. Хэйдзо застывает и чувствует что-то. Он что те котята в пустых и пыльных подворотнях — растерянный и потерянный. Он забыл, как выражать эмоции. — Я не знаю, что мне делать, Кадзу. — Нам. Хэйдзо тушуется и поднимает глаза. — Что? — переспрашивает и отрицательно мотает головой. Он все прекрасно слышал. Одно слово — он труп. Не в реальности, конечно. Но гнить начинает на несколько секунд быстрее. Он хочет подняться и уйти; Кадзуха бархатно вжимает пальцы в затылок. Хэйдзо готов завыть. — Попробуй говорить «нам». Поджимает губы и кусает язык. Кадзуха прислушивается и улыбается только уголками губ — старается успокоить без нежеланных прикосновений. Загнанный, слишком быстрый ритм чужого сердца отскакивает попрыгунчиком от желейного воздуха. Хэйдзо боится. Кадзуха его лица не видит — тот уткнулся лбом ему в живот. Подается на прикосновения неохотно. Вздрагивает всем телом, рвет кожу и жует губы — это слышно по громкому сопению и сухому кашлю. Ему больно. Кадзуха это знает и понимает. Но от этого не легче, потому что Хэйдзо привык. От такого намного сложнее избавиться. Кадзуха гладит темные волосы, давит на шейные позвонки, пока там не лопнут все пузырьки воздуха — закостенелого страха, что сразу заскрипел на него и щелкнул костями; ему показалось будто дворняжка сомкнула вспененные челюсти. Он сейчас сам готов ломать кости тем, кто довел Хэйдзо а до конечной станции глухого отчаяния. Пальцами скользит к лицу — оглаживает скулы на ощупь и касается дрожащих ресниц. Хэйдзо выравнивает дыхание с закрытыми глазами и сомкнутыми губами. Дышит словами. — Не могу, — подводит итог Хэйдзо и поднимает голову. На губах у него застыла соленая липкая сукровица. На языке, вероятно, разбух вкус железа. Кадзуха вздыхает — беззлобно. — Хорошо, — присаживается напротив качели и улыбается, упираясь локтями в колени и укладывая голову на поставленные ладошки. — Скажу я. Мы справимся. Вдвоём. По крайней мере можно попробовать. Хэйдзо сжимает ладони в кулак и громко сопит носом. — Я буду для тебя обузой. — Хэйдзо, ты не был для меня обузой даже тогда, когда завалился ко мне в три часа ночи пьяный в хлам и испортил новый мамин ковер. Ты мне нравишься, уже давно, год или два? Точной даты не назову, потому что надеялся запомнить день, когда мы начнем встречаться. А тут вот как вышло, — Кадзуха задумчиво смотрит в землю и совсем не задумчиво реагирует на тихий всхлип. Подскакивает тоже не задумываясь. Хэйдзо задыхается — воздух застревает где-то в груди, поджигает без огня внутренности и опаляет с воющим ветром из проколотого (сквозная рана от вранья всегда самая глубокая) лёгкого и осколков битых ребер. Наверняка битой, которой рассекли перед самым носом луну напополам. И слезы капают вниз. — Прости. Пожалуйста, я не тот с кем ты можешь быть. Ты за это время уже трижды успел бы стать счастливым, любимым и так далее. Боже, блять. — Заткнись, просто молчи, — Кадзуха наклоняется и прижимается щекой к взмокшей макушке, сжимает кофту под лопатками. — Прекрати, правда. Ты нормальный. Все с тобой в порядке. Я могу тебе это показать, только подпусти меня поближе. Я не сделаю тебе больно. Хэйдзо всхлипывает и воет в чужую грудь, совладать с собой становится совсем невозможно — руки дрожат и челюсти стучат будто от холода; норовят вот-вот сломать зубы, будто они молочные. Будто они ищут во что бы вцепиться: шея, тонкая кисть или плечо. Обсессивно. Тело противится, хочет поскорее отстраниться, будто его приложили к горящей конфорке — или пробили нежный затылок кирпичом и всыпали жженого песка. Сердце находится меж двух огней: не может само себе признаться, что паразит в романтизированой оболочке, хотя обычный одноразовый мешок с кровью. Один раз выбросить — мячом об асфальт отскочит и превратится в нефункционирующий кровавый ошметок. Неспособный любить и прискорбно похоронивший возможность быть любимым — так думал Хэйдзо и горел огнем шальной инквизиции, позволял тишине и одиночеству себя убивать. Иголок в нем больше, чем в игольнице; травм и ошибок — жгучий перебор. Он каждого движения кожа натягивается и рвется: он чувствует, как с проколотых лезвиями запястий течет. Ладони — небольшие, почти детские и, в противовес грузным кольцам и грубым мозолям, мягкие — растирают дрожащую в бесчинстве спину. Кадзуха невесомо прижимается губами к макушке и сглатывает чужие рыдания как свои — гитарной струной режет горло от неозвученных вовремя слов. Хэйдзо бесчеловечно — осиротелый вой в глубине прожженной алкоголем глотке; на живую рвут конечности — плачет и щетинится брошенным щенком. Кадзуха без напора прижимает горячую голову — и буквально, и фигурально; кажется, что у него жар или лихорадка от несуразных и психованных в агонии мыслей — к груди. Хэйдзо от страха рвет на себе кожу, путая ту с одеждой — Кадзуха мягко перехватывает ладонь и сжимает в своей. И тот перестает и двигаться, и дышать. Впитывает. Думает — если мозг полноценно не расплавился, потому что Кадзуха обжигается через плотную одежду. Не сдается (он напуган до поплывших зрачков и лопнувшей склеры; кровь копится по всему телу комьями), но подчиняется. Эстетическая подчинённость и идеальная несвобода — страх кует без остановки новые цепи, следом щёлкая массивным поводком. Кадзуха будто чувствует горячую сталь у Хэйдзо на шее; он закашливается, как спрыгнувший с табуретки мертвец — ломают шейные позвонки и вбивают метко кадык внутрь; хрустят кости. Страх и правда способен на живую рассвежевать тело, вырвать ребра и перемолоть сердце. Хэйдзо — пример, Кадзуха этого не безпричинно боится. В нем страх — запчасть, которая вклинилась трескучей шестерёнкой в тело. Без нее — заглохнет, ведь живёт от на адреналине из страха, разжижающем кровь. И прикосновения его как минимум пугают и доводят до трясучки; признания — добивают. Слезы мгновенно высохли и глаза стали стеклянными — мутные радужки; расчётливые и сканирующие. Обратились в детектор лжи и рентген-аппарат. Подумай ни о том — сбежит, разок придавив ботинком голову к земле, от которой холод кладбищенский и хруст могильный. Отведи взгляд — размажет голову об металлическую перекладину, виском заставит пересчитать количество ржавых винтов. Солги телом, жестом или языком — задушит цепями с десятилетним налетом облупившейся краски, когда дети баловались гуашью. Страх в нем копится и формируется в злобу. — Как тут можно верить, когда до этого всем нравилось лишь мое лицо? Нет во мне того, что можно любить. — Серьезно? — скептично подбрасывает брови вверх и склоняет голову к плечу. Зазвенели сережки и искреннее недоумение. Хэйдзо тушуется и тупо поднимает взгляд, приподнимая брови. Он выброшенной рыбой открывает губы, думает (слишком много и не всегда даёт себе отчёт в собственных мыслях) и вновь смыкает сухие губы. Сил и доводов хватает лишь на простой кивок. — А мне так не кажется, — продолжает Кадзуха и шуршит мятной конфетой. — Ну, в плане, ты-то красивый. Но что это даёт? Мне понравилось тебе сначала то, как ты забавно ешь. И смеёшься — у тебя вообще заразительный смех, ты знал? И глаза. Они у тебя добрые, я такие редко вижу сейчас. А окончательно осознал, когда на день рождения ты подарил мне простую открытку и книгу, которую я проглотил за вечер. Я так верещал ночью в подушку просто какой-то ужас. Влюбился как мальчишка лет десяти. Кадзуха сует под язык конфету и хмурится. — А ты мне про какую-то красоту затираешь. Ты мне пьяный в кашу нравился ещё больше, чем обычный. Настоящий ты — не знаю, настолько домашний, что обнять и плакать. А ты обнимать никогда не давал, умел бы шипеть — зашипел, — он устало трёт глаза и ломает зубы об конфету. Нервозность и признание желают что-то грызть; ключичные кости были бы лучше, чем завалявшаяся с прошлого месяца мятная конфета. Во рту хлопаются пузырьки. На небе — звёзды. Он ловит языком мятную шипучесть и глотает колючий ком в горле. Он отдает мерзким привкусом — ожидание. Он мог бы продолжать до утра. Он может — и, на самом деле, хочет — рассказывать Хэйдзо у о том, какой он необычный в своей простоте и необъятный в своей замкнутости. Его наблюдательность виртуозно разыграла карты и выбросила все тузы. Кадзуха играет в карты просто отвратительно, мухлевать — не его с самого детства, когда не мог соврать матери, что это не он сорвал анютины глазки у соседки напротив, не он сжевал листы облепихи (мама долго ругалась на жуков, что Кадзухе стало их жалко; горькая правда и облепиха), краснел и хлюпал носом, когда рассказывал, что ему одноклассник показал — а он не отказался — странный сайт со странным содержимым. Именно тогда он понял, что гей и что такое порно. Под снисходительной улыбкой мамы и пьяным улюлюканьем отца он понял, что искренность — его достоинство и недостаток. Потом, правда, его вышвырнули из дома, но это ошибки детства. И наблюдательность — тоже. Он знает, что Хэйдзо любит чай, но только остывший. Любит кофе, но только с молоком. Просто обожает пересматривать старые фильмы и сериалы — ненавидит начинать что-то новое, боясь предать старых полюбившихся героев. Находит особое очарование в свитерах грубой вязки — Кадзуха каждый раз морщится как в первый и шепчет, что они колючие — и кассетном бабушкином проигрывателе с целой коллекцией мультфильмов для внука (только вместо трансформеров он по сотне раз пересматривал мулан). Хэйдзо любит и ненавидит одиночестве. И не умеет искать золотую середину. Бросается из крайности в крайности: либо запирается на несколько суток в своей квартире, либо забывается в шумных компаниях. Хэйдзо часто плачет: над фильмами, над книгами, над постами с потерянными животными, над вымирающим животными и над глобальным потеплением. Любит Скара с сарказмом вместо языка. Души не чает в несносном Тарталье. Пригрелся к Томе, у которого отцовство проглатывается вместе с воздухом. Холит и лелеет Нахиду с её ещё детской непосредственностью и жгучим желанием жить на уровне сердце. Засыпает на плече у Горо, хотя тот не из тактильных и не из подушек. Громче всех смеётся с Кейей, который вечно топит картофель фри в своих напитках. И любит Кадзуху. Любит по-другому — со страхом в глотке и ужасом в глазах; отрицание вибрациями испускает из тела, отталкивая его подальше от себя. Конфета разломалась о зубы с хрустом костей. Кадзуха глубоко задышал. Он тоже влюбился как последний мальчишка. Глупо, быстро и безвылазно. И был этим доволен. Пока в раздумьях конфета — ее острые на язык остатки — перекатывается во рту, бегает под язык и стучит об десна, позвякивая об пирсинг, Хэйдзо залпом допивает пиво и выдыхает, в голове произошло Короткое замыкание. — Да ты шутишь. — Да ты придурок, — Кадзуха улыбается и пожимает плечами. — Кстати, я очень люблю придурков. Хэйдзо мягко — больше нервно; все внятные и около человеческие эмоции сгорели — посмеивается и зарывается ладонью в волосы. Вдоль позвоночника проползла змея — у поясницы впиталась в горячую кожу ледяная капля пота. Кадзуха улыбается и вновь прижимает к себе, укладывая голову на чужую макушку и ведёт ладонями выше. Гладит с мятной — конфеты впитываются в ладони — нежностью шею, находит точку пульса и слушает; удовлетворение растекается усталой улыбкой. Хэйдзо успокоился. Хэйдзо вдохнул громко — лёгкие с щелчком расширились и воздух засвистел с сиплым хрипом. Хэйдзо впитывал сердцебиение через одежду; Кадзуха чужие ладони в замок сцепил за собственной поясницей. Музыкальные пальцы сомкнулись не сразу, опалили дрожью куртку и похрустели фалангами (лопался озлобленный страх), а затем с отчаянной нежностью вжались в спину. — Правда, давай постараемся. Вдвоем, — Кадзуха шепчет куда-то в макушку. — Я хочу тебя любить. — Вдвоем.., — ему страшно. Страх злобной ядовитой смесью рычит и жует селезенку, желая, чтобы Хэйдзо вновь направил все свое избитое внимание на него. Тревога смешивается с нежностью — по ощущениям как разбитый бокал с дорогим вином и дополнением из крошки-стекла. Кадзуха касается губами макушки и замирает. Он ждал, он ждет и он будет ждать. Хэйдзо чувствует, как у него дрожат руки и как жадно бьется о ребра влюбленное сердце. Воздух просвистел в горле. Застрял. Хэйдзо у слова даются слишком тяжело — он разучился говорить, когда правдой ему выстрелили из рогатки в глаз. Больно было просто жуть. Холодными пальцами комкает одежду. Кадзуха ждет. Без давления, без пафоса и без лишней лирики. Хэйдзо поднимает голову — у него на лбу красуется забавный отпечаток от чужой цепочки; Кадзуха умилительно улыбается — и размыкает губы. Мгновенно поднялась температура и расфокусировался взгляд, в висках заколотило и голова стала тяжёлой. Тело противится правде. Хэйдзо через головокружение трёт подушечки пальцев друг об друга — старается отыскать осязаемое и прийти в себя. А затем вырывает из легких силой — страх бесчинствует бешенством и тыкается невидимо, как недобитая собака — бесконечное, тихое и ужасно вымотанное: — Я согласен. Расписывается. Где-то глубоко. Где-то прямо на сердце. Кадзуха сияет. С вишневых губ соскальзывает смех — искренний, настоящий и яркий. В лоб припечатывает поцелуй и в колени — синяки. Хэйдзо улыбается устало, но внутри тихо. Ему никогда так сильно не нравилась тишина. Он вновь щекой прижимается к чужому теплу. Глаза сами по себе закрывались и навалилась усталость. На сегодня — все. Они оба понимают, что на большее пока не способны, потому что боятся зацепить что-то, что на время затихло. Хэйдзо берет передышку. Кадзуха тихонько запел что-то похожее на колыбельную, что-то про ночь и что-то про звёзды. И что-то про них — про отчаяние с привкусом вишни: бальзам из коллекции маленькая фея и вишнёвые дамские сигареты.