Hurry up!

Всё проходит рано или поздно. Всё имеет своё начало и конец. Поэтому и вся эта заварушка наконец разрешилась после стольких потерь, после стольких выплаканных родственниками погибших слёз, после стольких подозрений и разрушительных склок между кланами тэнгу и кицуне. Ёкаи наконец пришли к согласию, к которому они стремились так долго. На самом деле, это сложно назвать идеальным перемирием и крепким союзом со всем взаимопониманием и доверием друг к другу. Ничего не проходит бесследно. Тени подозрений ещё долго будут кружиться между скалившимися ёкаями, не готовыми признавать другой вид своими союзниками. Однако многие готовы идти на уступки, дабы сохранить этот альянс, что, самые прозорливые понимают, послужит на благо обоим кланам. Благодаря тому, что многоуважаемые главы отказались разрушить договор и начать кровопролитную войну, как многие хотели, сейчас никто не остался без поддержки. К огромному сожалению, осталось довольно-таки большое количество сирот, чьи родители пропали без вести. Это то, что коснулось обеих сторон одинаково сильно. Бедные, голодные дети, которые днями и ночами плачут, тщетно взывая к своим родителям. Даже сердца мнительных стариков были тронуты. Разумеется, детям выделили комнаты, в которых можно поспать, и еду, которой можно набить бездонные желудки. Однако что делать с одиночеством, потерей родительской любви и заботы было непонятно. Некоторым ёкаям везло, и их принимали в свои семьи родственники, других подбирали сердобольные соседи. Но всё равно оставались те, кого взрослые не хотели брать под своё крыло из-за принципов или навязанных обществом предпочтений. «Звучит ужасно» — именно так выразился Чуя, когда узнал обо всей этой ситуации. Как будто они находятся на рынке, а дети – всего лишь куски мяса на прилавке, которых можно выбрать в зависимости от своих предпочтений. Однако такова реальность. Не все дети послушные, маленькие ангелочки с покладистым характером, поэтому оставались те, чьё поведение было слишком вызывающим и отталкивающим взрослых, которые не хотели брать на себя всевозможные хлопоты, связанные с буйными сиротами. Проблема сирот на улицах, что начали устраивать в знаки протеста или чего-то подобного бунты, а точнее мелкие пакости, вынуждая патрулирующих тэнгу работать не покладая рук. Их пытались занять, отругать и задобрить, но всё было бестолку. Мелкие дебоширы отказывались слушать нотации взрослых о хорошем поведении, из-за чего конфликты возникали каждый день. По словам Дазая, у кицуне дела шли не лучше, сирот было меньше, однако пакостники буянили чуть ли хлеще тэнгу, мешали взрослым работать, устраивая розыгрыши на потеху другим детям. Они изготавливали маски из дерева и ночью пугали мимо проходящих кицуне, мешая всем спать. Как же Дазай устал слушать чужие крики посреди ночи, именно в то время, когда его гениальная голова даёт ему немного отдохнуть. Что, в целом, Чуя мог понять. В его голове не было такого беспорядка, как у Дазая, однако всё равно бесконечные мысли о хлопотах практически не затихали, а единственное время, когда он мог притвориться, что ему не нужно решать назревшие проблемы, были испорчены буйными детьми, пытающимися привлечь внимание взрослых. Так что синяки под их глазами выглядели красноречиво. Но в один прекрасный день в голову Дазая пришла гениальная в своей абсурдности идея обменяться детьми. Сначала Чуя вообще не понял его задумку и уже хотел прописать ему знатную затрещину. Однако Дазай быстро смекнул, что нужны дополнительные подробности, если он не хочет заработать шишку на затылке, поэтому он быстро начал тараторить что-то о выгодном для обеих сторон варианте. Мол у всех детей разные характеры, даже самые непоседливые различаются какими-то вещами, привитыми погибшими родителями. Что если попробовать перемешать оба вида и подсунуть кицуне детёнышей тэнгу, а тэнгу детёнышей кицуне? Чуя тогда лишь многозначительно поднял бровь. По этому жесту Дазай понял, что нужны аргументы, подтверждающие позитивное влияние подобного обмена на жизни ёкаев. Он сказал, что, вдруг, среди ёкаев из другого клана найдутся те, кто будет готов принять на воспитание детей из другого поселения. К тому же, это хорошо скажется на доверии между кланами, раз уж дети, воспитываемые ёкаями другого вида, чувствуют себя комфортно в чужой среде, в таком случае их опекуны поднимутся в глазах недоверчивых ёкаев, что до сих пор ратуют против альянса между кланами. Разумеется, будут свои сложности, начиная с физиологической разницы до моральных принципов и устоев. Но ведь обучение никто не отменял. То есть, например, если девчонка-тэнгу захочет быть частью семьи кицуне, если она привыкнет к своему опекуну, опекунше или опекунам, то тогда её дом будет на территории клана кицуне, а на обучение полётам, боевым техникам и прочему, что вы, птички, там изучаете, она будет забираться на гору. Нам лишь стоит позаботиться о строительстве безопасной дороги, по которой можно будет подниматься и спускаться, не используя крылья или дополнительную помощь. А также выделить специальных людей, которые будут сопровождать детишек и следить за тем, чтобы они дошли до своего клана в целости и сохранности. Таким образом, сформируется группа населения, которая будет лояльна как к тэнгу, так и к кицуне. Что в будущем положительно скажется на сближении и принятии одного вида другим. По мере повествования Дазай всё больше и больше распалялся, его глаза так ярко блестели на солнце, которое стало появляться всё реже и реже из-за наступления третьего осеннего месяца. Его карие омуты захватывали всё внимание Чуи, который в очередной раз поражался тому, сколько всего может поместиться в этой хорошенькой кучерявой головке. Очаровательные черты лица словно притягивали к себе взгляд, было невозможно оторваться от этого увлечённого своей задумкой кицуне, который ненароком задевал его руки своими хвостами. Потом он вроде опомнился и перевёл взгляд на Чую, который загляделся на непривычно взбудораженного Дазая. Один из хвостов робко подвинулся ближе и лёг на колени сидящего рядом тэнгу, Осаму посмотрел на чужую реакцию, а после, осознав, что собеседник ни капли не протестует против подобного, уже смелее обхватил Чую другими хвостами, обняв его за плечи и укутав его в мягкую и приятную на ощупь шерсть. Оба понимающе не комментировали чужие пылающие уши. Чуя зарылся в пушистые хвосты, которые хорошо согревали. (Даже если его одежда и без того была достаточно тёплой) Впрочем, неважно. Сейчас они могут себе позволить небольшие вольности касаемо прикосновений и личных встреч с учётом всех обстоятельств. Что касается объяснения всего произошедшего, то им двоим пришлось изрядно попотеть, чтобы рассказать историю достаточно правдоподобно, при этом опуская множество мелких деталей. Когда Чуя пошёл на поклон к Озаки-доно, которой он давно задолжал внятное объяснение всех его странностей, честно говоря, ладони у него тогда вспотели знатно. Благо что он заимел привычку всегда надевать перчатки перед тем, как покинуть свои покои, поэтому при докладе он лишь сложил руки на коленях, изо всех сил пытаясь не выдавать своего волнения. Не сбиваясь с темпа, Чуя выложил их с Дазаем выдуманную версию событий, которую они заранее согласовали. Опуская мелкие детали про ожившую статую богини Каннон, история была о кровожадном нэдзуми, который ради возрождения своих друзей был готов провести столь ужасный ритуал, а они, в свою очередь, сделали всё, что могли, но, к большому сожалению, Достоевскому удалось от них улизнуть. Поэтому ради нашей общей безопасности стоит объявить этого прохвоста в розыск и пообещать солидную награду за его поимку. Коё-сан слушала всё это с проницаемым выражением лица, будто ничего на свете не могло удивить её ни в малейшей степени. А Чуя, со своей стороны, старался делать вид, что его это ни капли не напрягает. Под конец его пламенной речи анэ-сан посмотрела на него, а затем сказала:       — Мне кажется, что ты чего-то не договариваешь, Чуя-кун, — она прищурила глаза и проницательно взглянула на него. Но Чуя тоже не промах, кто бы что не говорил, а держать лицо в подобных ситуациях пускай и с трудом, но он научился. Поэтому он не отреагировал на явный вызов, скрытый за её словами, и продолжил строить из себя дурочка. Разумеется, ему не нравилось происходящее. Была б его воля, он бы вывалил на неё весь тот бред, в который недавно превратилась его жизнь, однако в данной ситуации он бы подставил не только себя, но и Дазая. Поэтому Чуя действовал согласно их плану. Заявил, что он прекрасно осознаёт, что история довольно сумбурна, но всё так и было на самом деле, если Коё-сан не верит своему подчинённому, то она может спросить Мори Огая и получить подтверждение его слов. Она долго всматривалась, словно искала что-то в его глазах, а затем выдохнула и неожиданно улыбнулась, сказав, что у неё нет причин не верить ему, поскольку Чуя — самый преданный и честный из её подчинённых. Эти слова ударили его под дых, однако он не подал виду. Лишь улыбнулся в ответ и начал описывать внешность Фёдора Достоевского, стараясь вспомнить все мельчайшие детали. Она определённо знала и понимала больше, чем показывала, но Чуя не решился спросить. Особенно после того, как анэ-сан сказала передать «привет» Дазай-куну. Когда она наконец отпустила его, Чуя смог выдохнуть, в глубине души надеясь на хорошо подвешенный язык Дазая, который, если что, сможет отговориться за них обоих. Всё-таки переговоры были сильной стороной кицуне, а не тэнгу. В любом случае, когда позже они встретились, лис лишь спокойно пожал плечами и сказал, что Мори даже если что-то и заподозрил, не сможет докопаться до правды, так как в том склепе был лишь один свидетель, не считая их двоих. Поправочка, один живой свидетель. Двигающуюся статую сложно назвать живой в полной мере этого слова. Так что помимо Достоевского больше некому сдать их с потрохами, и вообще, Чуя, тебе пора уже выдохнуть, а то так и до ранней седины недалеко. За все эти слова Дазай естественно получил хороший подзатыльник. Просто сложно принять тот факт, что обратный отсчёт до болезненной кончины прекратился. До сих пор безумно больно вспоминать предательство своих друзей и ещё больнее вспоминать их смерть от рук Чуи в той или иной степени. Кто бы мог подумать, как сильно он будет скучать по их посиделкам и шуточным подколкам, кто бы мог подумать, что все эти счастливые моменты будут перечёркнуты осознанием того, что всё это было искренним лишь для Чуи. По устоявшейся привычке все свои беспокойства, тревоги и переживания Чуя топил в работе, которой оказалось очень много, поскольку число работников значительно уменьшилось. Траур ещё долго будет длиться в обоих кланах, ёкаи будут усердно искать сбежавшего с медальоном нэдзуми, который, они очень надеются, не станет влезать в очередную опасную авантюру, в результате которой появятся новые пострадавшие. Чуя ужасно устал от кровопролития, устал от серости осени, устал от холода и бесконечной работы. Но несмотря на всё это, они с Дазаем всё равно умудряются выкроить минуту другую, чтобы разделить между собой ароматный чай и вкусные булочки, чтобы поделиться новостями и просто посидеть в тишине наедине друг с другом. Наверное так и живут люди, преодолевая препятствия на своём пути, находят подходящую руку среди множества других и идут дальше вместе с нужным человеком, покоряя неприступные горы и сплетая пальцы в прочный замок. *** Зима выдалась на редкость тёплой, ветра мягко раздували падающие с неба снежинки, кружили их в затейливом танце, заслоняя обзор земным существам. Праздники прошли очень даже хорошо, несмотря на всё ещё тоскливую атмосферу. Однако благодаря идее Дазая им удалось пристроить оставшихся детей к тем, кто будет о них заботиться. А также проложили безопасную тропу, по которой можно как подниматься, так и спускаться, таким образом между кланами образовалась ещё одна связывающая нить. Подрастающее поколение будет уже не так жёстко настроено против сотрудничества с другим видом, что плодотворно скажется на их общем будущем. На одной из их многочисленных встреч, Дазай поделился своими наблюдениями касаемо участившихся встреч глав их кланов. По всей видимости они устраивали не только деловые свидания, но и обычные, любовные, как выразился Дазай, за что получил хорошую оплеуху и настоятельную просьбу следить за своим языком. Однако сам Чуя тоже стал подмечать прогулки Коё-сан, которая никому о них не сообщала. Ему было сложно принять те догадки и теории, который строил Дазай в своей безумной голове, но, по всей видимости, зерно правды в них всё-таки было. После встречи Нового года оставшиеся зимние месяцы пролетели словно по щелчку пальцев, казалось бы, вот только недавно слугам приходилось не покладая рук мести дорожки, чтобы можно было в кои-то веки выйти из поместья, а сейчас оглянёшься и увидишь созревающие почки на ветках деревьев, что возвещало о начале весны. Тут и там раскинулись молодые ручьи, мочащие ткань хакама, вынуждая время от времени их выжимать. Взлететь над кронами деревьев и привлечь к себе ненужное внимание не очень-то и хотелось, поэтому приходилось выкручиваться и прыгать с камня на камень, держа равновесие на деревянных гэта. Со временем они оба осмелели настолько, что могли проводить время в общественных местах, в тавернах тэнгу или садах кицуне, где теперь они бы не так уж сильно и выделялись рядом с другими ёкаями. Разумеется, из-за слухов и их высокого положения они то и дело могли ловить на себе косые взгляды соклановцев, однако им было всё равно. В конце концов, ничего преступного они не совершали, вели себя воспитанно, ну или, по крайней мере, пытались. Поэтому злые языки их не касались. Но сегодня они решили провести время вдалеке от чужих глаз. А что может послужить хорошей завесой от мимо проходящих путников, кроме густой листвы вечно зелёного леса, где можно было схорониться в высокой траве и забыться в сладкой патоке удовольствия. Именно поэтому сейчас они валяются под цветущей магнолией, пачкая свою одежду и безудержно перекатываясь по траве, словно маленькие дети, играющие друг с другом в тишине леса. Это место они обнаружили совсем недавно, однако вскоре выяснили, что если кто-то и приходит сюда, то очень редко. Чем они конечно же не преминули воспользоваться. Громкий смех разносится по поляне, слышится сбитое дыхание и причмокивание губ, из-за того, что они чередуют поцелуи с любовными укусами. В конце концов, Чуя смог перевернуть их, и теперь он восседает сверху на Дазае, который смотрит на него так, словно не видел в жизни ничего прекраснее. Ветер играется с подолами их одежд, которые теперь находятся в непристойном виде. Хотя сейчас их вид в столь провокационной позе и есть само воплощение непристойности. Было бы очень неловко, если бы кто-то увидел двух заместителей кланов в подобном положении. Зрачки расширяются от представшей глазам картины. Дазай любит пожаловаться на жизнь, но сейчас ему и в голову не приходит что-то предъявить сидящим на небесах богам, контролирующим его жизненные решения. Так как у него теперь есть свой собственный бог с огненно-рыжим водопадом, стекающим по изящной шее вкупе с мощными плечами, которые вздымаются от того, что Чуя запыхался. Впрочем, в какой-то степени Дазая можно назвать в этом виновным, если взглянуть на покрасневшие от страстных поцелуев губы обоих, то всё встаёт на свои места. Они делят дыхание на двоих, хотя им обоим его катастрофически не хватает. Не могут остановиться, оторваться друг от друга, они уже сплелись, вросли друг в друга так, что разъединить уже невозможно. Лихорадочно шарящие руки зарываются в волосы, наматывают их на кулак, за что получают предупреждающий укус за нижнюю губу. Вырывающийся из них обоих рык глушится в глубине глотки, пока чьи-то наглые забинтованные руки скользят под одежду, ощупывая стройное, поджарое тело под юкатой. Наконец Чуя отстраняется от чужого лица, наслаждаясь представшей перед ним картиной, шедевром мирового искусства, не иначе. Осознание того, что ей сможет любоваться только он, греет изнутри и чешет его эго. Он довольно щурится и проводит пальцами, не скрытыми тканью перчаток, по бинтам на тонкой шее, вопросительно поднимая бровь. На что Дазай лишь утвердительно чмокает его в губы, а затем принимается дальше щупать извивающее на его коленях тело. Уловив положительный ответ, Чуя начинает разматывать горло, которое должно быть очень чувствительным из-за постоянно находящейся на ней белоснежной брони. Он предвкушающее облизывает губы, после чего прикладывается к бледной, не тронутой солнечным светом, шейке, оставляя многочисленные поцелуи и посасывая кожу, из-за чего метки расцветают одна за другой. Хриплый стон лишь подталкивает его действовать смелее, он массирует кожу головы и втягивает её на шее, оставляя засосы, опускается всё ниже и ниже, пока не доходит до разлёта ещё забинтованных ключиц. Синее кимоно совсем сползло с плеч Дазая также, как и чёрная юката Чуи, что приводит к тому, что они единодушно стаскивают их ещё ниже, собирая складки на поясе. Теперь они могут оставить ещё больше меток на телах друг друга, особенно если Дазай позволит стянуть с торса бинты. Чуя склоняет голову на бок, оглаживая бинты на груди и запястьях. Дазай быстро улавливает безмолвный вопрос.       — Тебе не понравится зрелище, — хриплым от возбуждения голосом говорит Дазай. Но Чуя продолжает сверлить его вопросительным взглядом, неспешно оглаживая забинтованные участки тела. В конце концов, Дазай ломается и кивает, пока Чуя бросает в его сторону ещё один внимательный взгляд, ища любые признаки дискомфорта, но находит там только волнение. Поэтому он начинает медленно разматывать бинты с костлявого тела, которое на первый взгляд может показаться очень слабым. Но Чуя знает, что это обманчивое впечатление, и Дазай вполне может за себя постоять, о чём красноречиво говорят развевающиеся за его спиной девять хвостов. Теперь тэнгу может увидеть многочисленные шрамы, усеивающие торс, которые можно вполне отнести к категории боевых шрамов. Однако, когда очередь доходит до запястий, Чуя понимает сомнения Дазая, так как продольные и поперечные шрамы усеивают обе руки, и их уже отнести к категории боевых будет сложновато. Но Чуе плевать. Если понадобиться, то он будет сколько угодно целовать их и любовно оглаживать, у него самого немало шрамов. Конечно, не таких как у Дазая, но это не имеет значение. Сам их вид его не пугает, пугает лишь начинающая подбираться к карим глазам пустота, которая будто высасывает жизнь из кицуне. Больше не медля, Чуя берёт чужое запястье и начинает покрывать его внутреннюю сторону лёгкими поцелуями, пронизанными нежностью и заботой. Он не торопиться, целует каждый, проходится сначала по одной руке, потом по второй, а после его лицо обнимают две большие ладони с длинными пальцами, которые притягивает его к себе для глубокого поцелуя. Чуя прекрасно чувствует невысказанную благодарность, а Дазай понимает безмолвное принятие. Они обмениваются нежным поцелуем, который разгорается всё больше и больше, пока их обоих не охватит пламя страсти. Смакуя вкус, руками оглаживают тела друг друга с уважением, с понимаем и безмолвным принятием. Дазая скользит рукой по линии позвоночника, переходя на крылья, ощупывает прочные кости, скользит по перьям, вырывая из Чуи нуждающийся стон. Поцелуй не прекращается ни на секунду, пока Дазай проводит по костям предплечья, собирая эфемерную дрожь, которую Чуя не в силах контролировать. Мало кто знает, насколько чувствительные крылья тэнгу. Но у Дазая была возможность это узнать, чем он бессовестно пользуется, дразня сидящего на его коленях Чую, который начал откровенно ёрзать от непрекращающихся поглаживаний. В ответ на все действия кицуне Чуя лишь сильнее вгрызается в его губы, играя с чужим языком, и проводит руками по торсу, начиная пощипывать соски. Дазай не в силах сдержать грудной стон из-за хорошей стимуляции, но и он сдаваться не намерен. Они оба любят хороший вызов и не любят проигрывать, так что их гонка может длиться вечность. Обманчиво мягко оглаживая крыло, Дазай ведёт второй рукой по изгибу позвоночника, а затем зарывается в пушок совсем рядом с лопатками, выбивая из Чуи звонкий вскрик. Похоже у Дазая появился новый кинк. Возможно, Чуя немного сдаёт позиции, но и его можно понять, поскольку Дазай бесстыдно мухлюет. Хотя и это не новость, они не вчера познакомились. Поэтому Чуя решает немного сместить расстановку сил и запускает руку между пушистыми хвостами, потирая каждый из них, из-за чего он может услышать очаровательное мурлыканье вперемешку со стонами, идущими из самой грудной клетки. Бесстыдно прикусывая острое ушко, он кое-как дотягивается до начала хвостов и начинает медленно массировать их основания, постепенно наращивая силу. У Дазая немного косит глаза от этих действий, кто бы мог подумать, что этот праведный тэнгу способен на такие извращения.       — Что такое, Осаму? Язык прикусил? — насмешливо проговаривает Чуя ему на ухо, проводя по раковине языком. Теперь уже Дазай старается взять себя в руки, но у него не получается из-за этого рыжего бесстыдника. Поэтому он прикусывает губу из-за давления веса чужих бёдер на его член, который давно требует к себе внимание. У Чуи ситуация идентична, так что, недолго думая, Дазай просовывает между ними руку и освобождает чужой член из штанов. Обхватывая его рукой, он начинает большим пальцем размазывать предэякулят по головке, чем заслуживает ещё больше сладких стонов. Массируя уретру, Дазай проходится по всему стволу, смазывая его естественной смазкой и облегчая скольжение. Спина Чуи горбится, он немного сбивается с ритма. А затем он выгибает спину и трётся ягодицами о чужой член, сдавленное шипение вместе с жалобным поскуливанием становятся для него сладкой наградой. Покачиваясь на чужих бёдрах, Чуя наконец сжаливается и смещается немного назад, чтобы вытащить чужой член из складок одежды. Обведя пальцем головку, он неспешно надрачивает в устойчивом ритме, пока сам качается на волнах удовольствия. Они мягко соприкасаются лбами, жадно смотрят друг другу в глаза, улавливая взаимные желание и похоть, а затем сталкиваются в неистовом поцелуе, чуть ли не пожирая друг друга, сплетая языки. Слюна размазывается по их подбородкам, до чего им нет никакого дела, пока оба подталкивают друг друга к истинному блаженству. Их стоны становятся ещё более беспорядочными, как и движения рук. Они оба так близко, близко, близко. Чуя выгибает спину и целует ещё глубже, хотя, казалось бы, куда ещё глубже, они и так полностью друг в друге. Срываясь на скулёж, они оба кончают практически одновременно, заливая руки своей спермой и мстительно размазывая её по животам друг друга. Последний поцелуй, который они разделяют такой трепетный, что у них обоих сводит низ живота. Тепло близости не только тел, но и душ переполняет и побуждает расслабиться. Кое-как натянув на себя одежду, они ложатся рядом на траву, прямо у подножья цветущей магнолии. Ветер срывает нежно-розовые лепестки и уносит в глубину леса, кружит в танце, разбрасывая по поляне. Умиротворённую тишину между ними нарушает лишь стрёкот насекомых, которые только-только начинают выползать из своих жилищ на встречу теплу. Щебетание птиц и ровное дыхание любимого человека дополняют прекрасную симфонию, что сочится самой жизнью. А затем они оба вздрагивают из-за появления абсолютно красного кицуне, поправляющего очки в круглой оправе на своей переносице. По всей видимости, он пришёл совсем недавно и успел услышать то, что ему определённо хочется навсегда стереть из своей памяти.       — Анго! Какой сюрприз, тебе тоже нравится любоваться этой цветущей магнолией? Хочешь к нам присоединиться? — игриво проговаривает Дазай, намекающе подмигивая. Анго выглядит так, будто он мечтает оказаться в любом другом месте, кроме этого, но он всё равно стоит и пытается строить из себя невозмутимого взрослого духа. Однако пылающее лицо выдаёт его с головой. Он прокашливается, а потом говорит:       — Я просто проходил мимо и услышал… подозрительный шум, решил проверить всё ли нормально. А тут вы, здравствуйте Накахара-сан, Дазай, — он быстро кланяется на грани этикета, а затем скрывается в ближайших кустах, улепётывая от эпицентра разврата прочь. Чуя лишь закатывает глаза на всё это представление, он знает, как Дазаю нравится дразнить своего приятеля, так что не вмешивается. Тем более погода просто шепчет, солнце греет их своими лучами, чтобы они не замёрзли на прохладной траве. Недолго думая, Чуя садится рядом с Дазаем, а затем вцепляется в его ухо зубами, мягко прикусывая его, больше нажимая губами.       — Ай, ай, ай! Чуя такой злой! — лепечет Дазай, пока Чуя игриво улыбается и счастливо смеётся, утягивая Осаму обратно на землю. Похоже у Чуи появился новый кинк. Он приподнимается на локтях и смотрит в такие любимые и светлые глаза, что не может больше терпеть и зарывается носом в чужую макушку, мягко целуя в лоб. Щёки Дазая быстро покрываются очаровательным румянцем, пока он смотрит, смотрит и не может наглядеться на это божество, которое снизошло до него с небес. Наверное такие мгновения и называют счастливыми.