Мы можем друг без друга

      Каждый раз он переживает. Нервное напряжение практически выворачивает наизнанку, и он хмуро отворачивается от меня к окну, смотрит на поток машин внизу, пока я осматриваюсь в просторной гостиной и с грустью ловлю свое отражение в до чиста вытертом зеркале. Сверкает и отполированный пол. И гарнитур на кухне, наверняка, тоже сияет, и даже при желании не выйдет найти пылинки во всем пространстве нашей квартиры.       И он знает, что я вижу его состояние, читаю в позе и в обстановке, поэтому упорно смотрит в окно, пряча поглубже свою слабость. Всегда такой сильный, тяготеющий к контролю над ситуацией каждую минуту, да каждую секунду времени – и это главная причина, по которой он не любит вспоминать наше время в Индии.       Там контроль был над... ничем.       Уже тогда эта его черта являла себя постоянно, и особенно ярко после нашего сближения. Но только вернувшись в Лондон, я увидела, что это не просто черта его характера. Это его суть.       Контролировать, защищать, закрывать собой и бежать на помощь, даже когда не просят.       С последним я пытаюсь бороться до сих пор, при том что остальным восхищаюсь без меры. Ему трудно понять необходимость иногда дать мне самой решить какую-либо проблему. И не может понять, почему его сестры принимают его помощь с радостью и всегда безусловно, а я периодически прошу его дать мне разобраться самой.       Выслушать, поддержать, обнять, но... не лезть.       Он злится. Бесится так явно, что даже попытки это скрыть не приносят результата и часто заканчиваются ссорами. Потому что в ответ злюсь и я.       И этот конфликт – самый частый за два года с событий в Калькутте – растягивает нас на час молчания, растаскивает на расстояние всей квартиры и пары комнат, обрекает на молчаливое открывание банки с огурцами, даже когда я этого не прошу из принципа, или на такое же безмолвное протягивание ключей, которые он опять не помнит, куда положил, а я видела на полке.       А потом нас сталкивает где-нибудь посередине коридора. Лбами, губами, руками, дыханием или надсадным "люблю" вперемешку с объятиями и укусами. Мы ведь на самом деле можем друг без друга.       Можем.       Просто не хотим.       Мне нравится ссориться с ним. Нравится в открытую говорить, что меня не устраивает, и ещё больше – когда это делает он. Потому что мне это не сложно, порой я даже не задумываюсь, говоря очередное замечание, а вот для него сказать, что ему что-то не по душе – подвиг. Признание слабости. То, от чего у меня в груди каждый раз расцветает огромный бутон нежности, раскрывает лепестки откровенное, тихое счастье.       Потому что он позволяет себе это только рядом со мной. Будто я особенная, и для него – так и есть. Не идеальная, иногда слишком независимая, упрямая, но любящая настолько, что от простых объятий могу расплакаться ему в грудь, просто потому что не могу подобрать слов тем чувствам, что он во мне вызывает.       А он может.       – Охренеть, как люблю.       Если бы не он, и не мне – было бы нелепо. Но это моё. От него. И только так правильно, глубоко и искренне настолько, что я закусываю губу в непрошенной улыбке и откидываю голову ему на грудь, удивляясь, когда он успел подойти и обнять меня сзади за живот, шепнув те самые слова, от которых я теряю голову каждый раз, пусть он уже далеко не первый и даже не десятый.       Если и есть в этом мире что-то, выбивающее меня из равновесия сильнее, что заставляет меня потерять связь с реальностью и утонуть в ощущениях – так это только вид Киллиана в портупее.       Последнее вызывает у меня невероятное, нездоровое возбуждение. Неизменное. Яркое. Оглушающее. Выжигающее.       Всегда взаимное.       В остальном я довольно крепко стою на ногах. Особенно в те редкие моменты, когда самого Киллиана качает на волнах его внутренних конфликтов и взрощенных непростой жизнью страхов. В эти моменты я стою на земле за нас двоих, изо всех сил не давая упасть.       И хоть с матерью он уже помирился, спустя несколько встреч и непростых разговоров, его страхи все еще гложат его изнутри, лишая покоя перед каждой, пусть и редкой встречей. Период налаживания его отношений с ней дался очень непросто не только ему самому, как сыну и брату, но сказался и на наших отношениях постоянным напряжением, полным замыканием внутри себя и нежеланием обсуждать вообще ни одной темы, даже работу или просто события прошедшего дня.       Он закрылся от меня на все замки, сведя наши отношения к практически молчаливому сожительству. И дал мне отличный шанс увидеть его другого. Всю глубину его на самом деле не такого уж стального внутреннего мира. Раскрывался день за днем в своём молчании, но при этом не отдалялся от меня. Потому что не уходил сам, и позволял молча быть рядом.       Потом он признался, насколько ему было страшно, что я в один момент молча соберу вещи и уйду. Не собрала. Не ушла. Боялась, что выгонит сам. Но не бросала.       Только лишь любила. Ещё сильнее и глубже, чем раньше.       Ведь он удивительный. За фасадом постоянного контроля живёт совсем другой, особенный человек, наполненный настоящим желанием понимать других и учиться строить отношения. Он наполнен слабостями и простыми радостями, вроде совершенно неожиданной любви к свежей малине или сладкой вате.        Когда он признался в последнем – я не хохотала в голос вовсе не потому, что ему было бы больно видеть такую реакцию. Вовсе нет, на тот момент о таком глубоком я даже не думала. Просто степень моего шока была слишком высока, чтобы выйти за предел широко раскрытых глаз и изумленного молчания.       Киллиан Лайтвуд, невозможно горячий, хмурый, помешанный на контроле военный атташе в этой своей портупее, с оружием в одной руке и... с облаком розовой сахарной ваты на палочке в другой?       Пока его штормило, пока он молчал и страдал, уничтожая себя неуверенностью в себе и своём решении помириться с матерью, я проявляла чудеса понимания и тишины, и даже не расстраивалась слишком сильно, хотя моментами было очень горько и одиноко. Я плакала в одиночестве, убеждая себя, что ему мои чувства ни к чему, когда со своими едва справляется. Я просто хотела помочь ему, и остальное было неважно, лишалось смысла, когда Киллиан устало тёр лицо ладонями, утомленный пожирающими его изнутри эмоциями, измученный своими страхами, и я молча обнимала его сзади, не прося поговорить со мной, но втайне надеясь, что он поймет, что его страдания отзываются болью и во мне, и что долго мы так не протянем.       Он понял. Спустя долгих пять месяцев и несколько моих тихих просьб, шепотом произнесенных "позволь мне быть рядом", когда я уже почти потеряла надежду и думала, как же мне его разговорить – понял.       Буря миновала, он начал раскрываться и научился потихоньку со мной разговаривать.       И вот тут меня догнал гнев. Тот, которого я не ощущала, будучи фактически заброшенной и оставленной без его внимания, лишённой возможности поговорить и о своих делах, и узнать о его, он догнал меня и с лихвой накрыл самой настоящей яростью с претензиями, слезами и демонстративным молчанием.       Я горжусь собой за то, что было до этого.       Я горжусь Киллианом за то, что было после.       И я люблю наши отношения именно за это. Когда одного качает и швыряет из стороны в сторону на обидах, страхах, претензиях и недопонимании, второй твердо стоит на ногах.       И этому меня научил он.       Как и способности читать атмосферу и откровенно дурить, чтобы разрядить обстановку.       – Я могу плюнуть на пол, если хочешь. Вон туда, где особенно блестит, – говорю тихо, не скрывая улыбки, и Киллиан отзывается неслышным смехом – только грудь вибрирует, прижатая к моей спине, раскатом радости.       Ещё одна победа. Теперь наедине он не стыдится своего обсессивно-компульсивного расстройства, а я горжусь тем нелепым способом, каким смогла заставить его посмотреть на свое состояние не как на недуг, а как на еще одну черту его личности, которую нужно принять.       Я мусорила. А потом убиралась вместе с ним. Мы ведь можем друг без друга.       Просто не хотим.