Мы можем друг без друга

      — Как ты понял, что она — та самая?       По моей спине каскадом спускается волна холода, и я останавливаюсь, не дойдя какого-то шага до арки, ведущей в гостиную.       Я ведь все вижу. Замечаю, как быстро растёт Киран. Теперь, в его восемнадцать, я смотрю на него именно как старшая сестра на младшего брата, в отличие от недавних лет, в течение которых ощущала к нему нечто, больше похожее на материнскую опеку.              Вижу, и все равно, когда на меня смотрит вчерашний подросток, но таким серьёзным и открытым взглядом, или приводит здравые аргументы в споре, каждый раз мне становится не по себе.       Он растёт так стремительно, очевидно и одновременно незаметно, что его вопрос бьёт мне в затылок с силой бейсбольной биты и заставляет снова подумать: «Когда же ты успел, Кир?». Потому что со времен Индии я слышала от Кирана только про одну девушку тем голосом, который доносится сейчас из комнаты, и если у него появился кто-то тут, кто-то особенный…       Что вообще происходит? И я не знаю, чего будет хуже: перспектива узнать о той, в кого влюблён Киран, живущей где-то тут, или если это окажется Джая за три девять земель и ещё больше отличий в культуре и менталитете. Как бы мне ни нравилась эта девушка, похожая на тихую, утонченную, даже хрупкую птичку, я не могу с уверенностью сказать, что им с Кираном по пути.       Я знаю, что они иногда созваниваются и разговаривают исключительно по паре минут (со слов Кирана, чему я не верю), но в случае, что у него появился кто-то тут, Джае придётся непросто. Потому что если те робкие чувства к Кирану, что я наблюдала в ее румянце и прикрытом пушистыми ресницами взгляде, расцвели буйный цветом, то в скором времени её ожидает разбитое сердце.       Разбитое моим как-то слишком незаметно выросшим братом.       Или это все же она? Тогда, глядя правде в глаза, могу с уверенностью сказать: мой брат в заднице.       Я так сосредотачиваюсь на веренице мрачных мыслей, что от звука голоса Киллиана вскидываю голову, допуская запоздалую мысль: сейчас речь должна пойти обо мне.       — Очень просто. Никто кроме неё уже был не нужен, не был интересен, — отзывается Киллиан спокойно. Приходится прижаться к стене спиной, чтобы не расползтись по полу лужей расстаявшего зефира или не поддаться искушению выглянуть к ним, чтобы поймать взгляд умопомрачительных глаз цвета светлой стали.       И улыбаюсь. Вовсе не потому, что его слова, которые я вообще-то уже от него слышала, вызывают приступ щемящей грудь нежности, но из-за доверия этих двоих друг к другу. Киран сразу со знакомства отнёсся к моему мужчине с серьёзным доверием, и со временем их отношения, какие-то строгие и излишне формальные на мой вкус, перешли на ступень уважительного товарищества, и в Киллиане мой брат, вообще-то очень гордый по своей природе, признал авторитет.       — И ты не допускал мысли, что это влюблённость, гормоны, временное все, пройдёт и отпустит?       — Вначале — конечно. Дело же не в том, почему мужчина обратил внимание на женщину в самом начале, а она — не него. Суть в том, что происходит дальше.       — Ну… узнаёте друг друга? — спрашивает Киран с тенью неуверенности в голосе.       — Да. Общаетесь. Все. Дальше чувства есть, или их нет, — Киллиан заканчивает весьма откровенный разговор как-то топорно и прямо. В своём стиле, конечно. Странно было бы услышать его рассуждения о вспыхнувшей любви. В конце концов, даже куда более многословная я не стала бы вещать Кирану о венигрете из эмоций в начале отношений. Тем более, он у всех разный. Как и сложности и обстоятельства.       — Гипотетически говоря, чувства есть, но есть и трудности… — начинает Киран, словно мысли мои считывает.       — И? — перебивает Киллиан и, кажется, что должен вскинуть одну бровь в этот момент.       — Это трудно.       — Ты мужчина? — в тоне Киллиана появляется та самая строгость, с какой он в Индии требовал у меня обещать, что я больше не полезу на рожон. Киран молчит, верный себе, раздумывая над ответом.       — Мужчина, — наконец, соглашается Киран задумчиво. — Преодоление трудностей — задача мужчины, ты об этом?       Из-за арки доносится негромкий хлопок, как ладонью по спине или плечу, и я тут же отлипаю от стены и тихонько ухожу на кухню, стараясь не издать ни звука.       А потом смотрю на чайник в своих руках и ощущаю обиду. Почему Кир не пришёл ко мне с этой важной темой? В конце концов, я его сестра!       Вопрос отпадает сам собой, стоит мне увидеть этих двоих на пороге. Киран улыбается мне приветливо, как всегда, но выражение глаз выдаёт серьёзность его мыслей, прибавляет ему лет пять и подсказывает: если он не пришёл ко мне, то у него были на то причины. На отсутствие доверия грешить уж точно не нужно.       — Мала, привет! Давно пришла?       Я открываю рот, мельком переводя глаза на Киллиана, и так и остаюсь там взглядом и мыслями, напрочь стянутая ремнями его портупеи, словно одного его вида хватает, чтобы стреножить мой мыслительный процесс.       — Давай помогу, — Киллиан подходит и забирает из рук чайник, глядя мне в лицо спокойно, но дрогнувший уголок губ выдаёт его с потрохами: ему хватило секунды чтобы прекрасно понять, какой эффект он на меня оказал.       — Спасибо. Нет, недавно, — отвечаю брату с улыбкой, стараясь не концентрироваться на запахе кедра и мяты, оплетающих меня тонким коконом предвкушения, и зовущих уткнуться в точку на шее Киллиана, где стучит пульс. — Ты выглядишь измотанным, Кир. Всё хорошо?       — Норма. Перед соревнованиями ничего нового, тренер звереет.       — Мне не нравится ваш тренер, — смеюсь я, качая головой, и Кир хмыкает, мельком взглянув на спину Киллиана, занятого наливанием воды и делающего вид, будто он слышит не больше, чем столешница или стул.       — Это хороший признак, госпожа Лайтвуд, — роняет брат. — А ты, случайно, не на связи с Амритом?       Я не знаю, что происходит первым: на меня кусками льда хлещет паническое осознание, что брат во что-то вляпался, а улыбка сходит с лица в секунду, или все тело Киллиана сбоку от меня каменеет и разрастается, занимая собой слишком много пространства на вообще-то просторной кухне.       — Нет. А должна быть? — осторожно интересуюсь, нарочно не глядя в сторону, где стоит, сверкает и громыхает туча так и не поборенной ревности.       — Нет, не должна. Ну вдруг, — лёгкое пожатие плеч не обманывает меня. Наоборот, мне становится ещё больше не по себе. Киран понимающе кивает, рассматривая выражение моего лица. — Не переживай. Интересно просто, какая там обстановка.       — И в чем интерес?       — Хочу туда поехать.       — И… мне не переживать? — приступ беспокойства сжимает горло, опускает голос до хрипящих нот и сгоняет с моего лица всю краску. — Кир, ты смеёшься надо мной? Тебе там нечего делать!       — Давай я сам решу, где у меня какие дела? — с лёгким недовольством хмурится брат, и его вопрос звучит скорее в приказном тоне, который я откровенно ненавижу. Что в Кире, что в Амрите, будь он неладен. Это извращенное кровное родство вылезает непрошенной пиявкой всякий раз, когда Киран спорит, стоúт на своём или поджимает губы, приобретая пугающее сходство с мужчинами семейства Дубеев, растущее с течением времени.       — Ну тогда хотя бы обьясни, что тебе там нужно?       — Каникулы хочу там провести.       — Из всех мест! Скажи ещё, что в Калькутту поедешь, — фыркаю, стараясь себя же успокоить беспечностью, но Киран мой тон не поддерживает, наоборот, сжимая губы в тонкую нить. Мне становится дурно. — Киран, нет!       — Ты ведь понимаешь, что я мог уехать, ничего тебе не сказав, да?       — Ты бы так поступил? — рычу я.       — Я так уже не поступил. Но мог бы.       — Он прав, — вклинивается Киллиан, и я тут же обращаю на него гневный взгляд. Однако эффекта он не приносит: Киллиан спокойно повторяет: — Он прав, Амала.       — Да плевать мне, кто и в чем прав! Там опасно!       — Я думаю, он и сам это понимает, без твоей истерики. А ты, — он оборачивается к Кирану, — должен понимать, что она увяжется за тобой.       — Не надо говорить так, словно меня тут нет, — сдерживая желание орать на них обоих в голос, изо все сил стараюсь говорить спокойно. — Я не хочу туда возвращаться.       — Я ни слова не говорил про желание. Но поедешь ведь.       По-хорошему, надо бы всех послать, а Кирана запереть, но эти мысли так воняют неадекватом и истерикой, что не вижу выхода, кроме как закрыть глаза и прижать ладони к лицу. Но спрятаться от реальности, утратившей всяческий намёк на спокойствие за какую-то короткую минуту, не получается.       — Я поеду в конце этой недели, — уведомляет Киран. Я убираю руки от лица и впечатываю их в стол перед собой с громким хлопком. Киран хмурится, не привыкший к подобному проявлению эмоций с моей стороны.       — Зачем? Зачем тебе туда, из всех мест? Что тебе там нужно? Да говори же! — тороплю, когда молчание затягивается. Киран хмурится, о чем-то раздумывая, а потом я получаю все ответы на свои вопросы. В одном взгляде, брошенном выше моего левого плеча. Туда, где лопаткой ощущаю тепло тела Киллиана даже на расстоянии шага.       Мой брат все же в заднице.       — Можно я не буду ничего тебе объяснять, а? Я поеду, так или иначе, это все, что тебе нужно знать. Хочешь — тоже собирайся.       — Сплю и вижу! — рявкаю, терпение лопается, и я рывком выпрямляюсь, награждая обоих по очереди яростным взглядом, прежде чем покинуть кухню.       Клубок эмоций разматывается за мной по коридору, путается нитями в ногах и ворсе коврика ванной, щекочет щеки каплями холодной воды из-под крана, царапает ладони, которые я запускаю в волосы, и обвивает за шею плотной петлёй страха, гоня прочь. Так и не найдя места, где станет легче, а сердце перестанет крошить ребра на осколки, упираюсь лбом в прохладное стекло окна спальни и принимаюсь глубоко дышать. Это же должно успокаивать? В итоге только бесит сильнее, а к моменту, когда слышу позади тяжёлые шаги, еще и голова начинает кружиться.       — Он ушёл.       — А ты пришёл ещё раз сказать, что он прав? — огрызаюсь недовольно, не открывая глаз.       — Третий раз будет перебором. Кофе хочешь?       — Чего я хочу, так это… — оборачиваюсь, норовя выплеснуть на Киллиана весь свой гнев, страх, а потом крикнуть, чтобы оставил меня в покое, раз так хорошо понимает желание моего брата поехать в эту преисподнюю.       В груди клубятся дымом эмоции, разъедающие и все до единой яркие, они путают меня в себя, закручивают мои внутренности в жгуты, крепко стягивают по рукам и ногам кожаными ремнями, точно как те, что опоясывают плечи и живот Киллиана, и резко выбивают из меня воздух прицельным ударом неуместного возбуждения в живот.       — Я хочу забыть обо всем этом. Хочу вычеркнуть это прошлое, уничтожить все воспоминания о том, что нам всем пришлось там пережить, — говорю я быстро, спотыкаясь в словах и в дыхании, и с каждым шагом Киллиана ко мне захватывать воздух становится все тяжелее.       Так было всегда. Одного касания губ за ухом, как то — самое первое, или взгляда с искрами восхищения или понимания в нем, как сейчас, хватает, чтобы даже на расстоянии меня закрутило в воронку жарких, похотливых желаний.       Киллиан подходит медленно, но вопреки всем законам физики оказывается совсем рядом в какие-то мгновенья, уверенно кладет теплую ладонь мне на шею ниже волос с намерением запрокинуть мою голову. И не успевает. Я подаюсь навстречу сама, сдаюсь своим слабостям и понимаю, что просто отодвигаю неизбежное, иду на поводу своих эмоций и отдаюсь им в милость, и целую его грубо, с претензией и требованием, раздвигаю его губы языком и похотливо вылизываю его рот так же уверенно, как он отвечает, позволяя мне терзать его губы так, как мне вздумается.       Мои руки сами находят ремни, спускающиеся прохладыми линиями от плеч к животу, и я хватаюсь за них пальцами бесконечно привычным движением, отзывающимся лёгким взрывом возбуждения в животе. Оно резко подлетает вверх, по пути задевая колотящееся теперь уже по совсем другой причине сердце, и с размаху плюхается в живот спазмом, выжимая из меня почти не уловимый стон и заставляя сжать бедра.       — Тебя надо наказать, малышка, — не сразу осознав смысл сказанного мне прямо в губы, успеваю только распахнуть глаза удивленно, когда меня резко крутят лицом к окну, а на ягодицу поверх юбки прилетает прицельный шлепок крепкой ладони.       — Что за… За что…       Ещё один удар, в то же место и сильнее, прерывает моё возмущение, а на горло ложится вторая рука, крепко и одновременно нежно сжимая тёплыми пальцами. Ухо обжигает тихим раскатом возмутительно довольного, возбуждающего все мои чувства смеха.       — Подслушивать нехорошо.       — Я не…       — И врать.       Крепкий удар по бедру сбоку приходится одновременно с вжавшимся в меня сзади телом, и я хватаю губами воздух, выгибаясь навстречу затвердевшему под брюками члену, и тут же игриво качаю бёдрами из стороны в сторону.       — Что надо сказать? — Киллиан уже не улыбается, в хриплом голосе плещется чистое удовольствие от этой игры, что выбивает из меня воздух, а ноги делает слабыми.       — Что… я не врала? — предполагаю, закусывая губу, и тут же сжимаю до боли от нового удара по бедру чуть выше. Киллиан снова оглушает меня доволным смешком. Его рука ложится на внутреннюю сторону моего бедра и проворно поднимется вверх, прямо под юбку. — И не… подслушивала! — срываюсь почти на писк по мере продвижения ладони к моему белью, а в конце дёргаюсь всем телом навстречу пальцам, нашедшим свою цель — влажное пятно на трусах.       — Попытайся ещё раз, — отзывается Киллиан снисходительным тоном, синхронно надавливая пальцами мне на промежность, и ведёт вперёд-назад всей ладонью, заставляя меня выгнуться и расставить ноги шире.       — Я не сделала ничего плохого, — выдаю на одном коротком выдохе искренне, пытаясь обернуться, но Киллиан сжимает моё горло сильнее.       — Снова не то, Амала, — новые нотки угрозы растекаются под кожей пульсом разогретой крови, шарашат в висках и спускаются влажным потоком между ног.       — Киллиан… — я хочу попросить его перестать издеваться и дать мне обернуться, потому что хочу его видеть, но Киллиан цикает мне на ухо, и влажную кожу между ног обдает прохладой из-за сдвинутой вбок ткани.       — Что надо сказать?       — Что ты хреновый учит…       Два пальца резко входят в меня, запуская в живот новый виток возбуждения, а свой стон я ловлю на самом кончике языка, заставляя себя не произносить ни звука. Моё тело выдаёт, предаёт меня, нетерпеливо прогибаясь и похотливо насаживаясь на пальцы, ловя быстрый ритм движений руки Киллиана, и мои собственные сжимаются в кулаки, проехавшись ногтями по стеклу с неприятным скрипом.       Мой первый стон рвётся наружу, падая с губ каким-то сбитым хныканьем, но вырвается наружу вовсе не чувственным звуком, а возмущенным воплем — между ног резко становится пусто, а на горле — холодно без ладони.       — У кого-то просто проблемы с покорностью, — тихо смеётся Киллиан, нежно касаясь пальцами моей щеки. Проворно поворачиваю голову и обхватываю пальцы губами. С первым движением по влажным подушечкам языка уже ощущаю на них свой собственный вкус и принимаюсь с остервенением вылизывать, а потом всасывать, прикрывая глаза от удовольствия.       Киллиан замирает, давая мне развлекаться, и не двигается, даже когда я прижимаюсь ягодицами плотнее и виляю из стороны в сторону.       И резко сжимаю зубы.       Он тихо шипит и чертыхается.       Время стирается, границы размываются, и я нахожу себя уже на полу, стоящей на четвереньках, и ягодицы обжигают частые удары — теперь без ткани, они пекут меня по одним и тем же местам, остаются на коже красными пятнами ожогов, проникают под неё расплавленной похотью, заставляя меня вытягивать руки, упираясь ими в пол и отводя все тело назад — навстречу жгучей боли, оставляющей после себя болезненный кайф. От удовольствия кружится голова, меня вертит в водовороте ощущений физических и чувств душевных, соединяя пылкое «хочу его, хочу всего!» и нежное «как же люблю…» в термоядерный коктейль похоти, нежности и обожания.       — Ты говорила? — его голос низкий настолько, что, кажется, вибрирует, задевает струны где-то внутри меня и заставляет дрожать от усилия сдержать кайф. Очередной удар ладони — на этот раз слабый, приходится прямо между ног, и от неожиданности меня прямо подкидывает и тут же прибивает к полу удовольствием. Киллиан запускает в меня пальцы, и я вжимаюсь лбом в какую-то тряпку на полу — видимо сорванную с меня блузку, изо всех сил кусая губы, когда вместо медленной пытки он начинает сразу грубо и быстро вытрахивать меня пальцами, крепко держа второй рукой за поясницу и не давая двигаться.       Я ведь знаю, что он делает.       А он знает, что делаю я.       И нам это охренеть как нравится.       — Я… молчала, — с усилием произношу я, едва контролируя голос, и все равно проигрываю — сдаюсь и громко стону, вцепляясь зубами в собственную руку. Новый шлепок и череда особенно глубоких проникновений его пальцев выбивают из меня громкий выдох, похожий на вымученный стон, и меня начинает мелко трясти.       — Давай, — тихо произносит Киллиан, быстро двигая рукой, поощряя, издеваясь, ускоряясь и неуловимо меняя движения. Не понимаю, что стало иначе, но между ног нарастает болезненное напряжение, от которого я стараюсь отстраниться, убежать, отсрочить его. Знаю ведь, что он сам сейчас остановится! Рука с поясницы переходит на талию, и пальцы крепко сжимают, делая мои попытки отстраниться болезненным в местах, где лежат подушечки.       — Я хочу… не так! — пищу, жмуря глаза, и пытаюсь свести бедра.       И все исчезает — снова пустота, болезненно пульсирующая сразу по всему телу, особенно между ног и в местах, куда только что впивались пальцы на талии. Киллиан резко переворачивает меня и ложится на спину, утягивая меня за собой и сажая сверху.       Я берусь за его брюки, словно озверевшая, дёргаю за пуговицу непослушными, мелко дрожащими пальцами, и моего терпения хватает спустить одежду вместе с бельём только до середины его бёдер.       — Дикарка, — Киллиан с гордостью улыбается, глядя на меня снизу своими потрясающими, глубокими глазами. Никакой светлой стали, нагретой солнышком любви или охлажденной тенью обид. Меня утягивает цунами из туч, насыщенных темным железным цветом удовольствия.       Мне этого одного хватает, чтобы победно улыбнуться, и вместо того, чтобы резко сесть на член, я насаживаюсь на него медленно, поднимаясь обратно и тут же опускаясь чуть ниже. Я ловлю каждый рваный выдох на его губах, наклоняясь ниже, трусь голой грудью о ремни и его футболку и невинно касаюсь его губ самым кончиком языка, улавливая, как дрожат его ресницы. Он пытается сопротивляться удовольствию так же, как только что делала я.       — Что там с наказанием? — невинно мурлычу я, прикусываю его верхнюю губу и тяну, прежде чем уткнуться носом в шею и резко опустить бедра вниз до упора. Киллиан стонет едва слышно, сжимая руки на ягодицах, и поднимается навстречу, упираясь в меня до конца — и пристально смотрит в моё лицо.       Мы двигаемся вместе, медленно и неспеша, так нелогично и странно после желания облизать, сожрать друг друга, отыметь до потери сознания, словно мы оба — потерявшие рассудок звери.       А теперь вперёд выходит счастье. То, от которого сердце тает в груди, словно тёплая патока, растекается между ребер и капает вниз синхронно к методичным движениям бёдрами навстречу друг другу, разливаясь по телу оглушающей и ослепляющей эйфорией.       Портупея под моей рукой уже нагрелась, а в ладони лежит знакомой и приятной гладкой лентой.       Я смотрю с неё в лицо Киллиана и обратно и вижу, как его губы изгибаются в кривой, понимающей улыбке. И я поддаюсь шальному порыву — наклоняюсь и провожу по тёплой ленте языком, с груди до самого верха, где перехожу на шею и впиваюсь губами в точку пульса.       Мне кажется, что он бьётся для меня, только для меня, и этот взгляд из-под полуопущенных век, сверкающий тучами вызова и удовольствия, несгибаемости и податливости — для меня. Руки, две минуты назад грубо сдавливающие, теперь нежно оглаживающие горящие после ударов места на ягодицах, словно бы просящие прощения за грубость, оставившую на мне россыпь красных пятен — тоже для меня.       Отступивший было экстаз, прежде шальной и неконтролируемый, накатывает постепенно и медленно, неотвратимым новоднением, с глубокими проникновениями члена, заставляя зажмуриться и протяжно застонать в предвкушении.       — Открой глаза, — произносит Киллиан требовательно, и снова его пальцы сжимают мою ягодицу крепко, а вторая рука ложится на грудь, зажимая чувствительный сосок между пальцами и сдавливая.       — Киллиан, — скулю я, вжимаясь в него бёдрами сильнее, и вожу влево-вправо, не отстраняясь ни на сантиметр, ни на секунду, ни на выдох. — Пожалуйста…       — Амала, посмотри на меня, — повторяет Киллиан, сжимая сильнее грудь, и я послушно распахиваю глаза, поддаваясь власти его низкого голоса.       Движение бёдер. Задрожавшие ресницы, затянутый дымкой экстаза грозовой взгляд. Едва заметный изгиб губ, дрогнувших в неуловимой улыбке, оставившей лишь отпечаток света прямо на моем сердце.       — Кончай.       — Я люблю тебя, — всхлипываю я, едва осознавая, что именно говорю, зачем и почему, задыхаюсь в чувствах, теряюсь в оргазме, в пульсации члена внутри себя, в тихом стоне прямо мне в губы, и прижимаюсь влажным лбом к щеке Киллиана, уже слегка колючей после утреннего бритья. В теле приятная слабость, а встать сейчас и вовсе — без шансов, поэтому я так и лежу сверху, наслаждаясь лёгкой дрожью в теле, приятной, почти стихнувшей пульсацией между ног, постепенно замедляющимся дыханием мне прямо на разгоряченный лоб.       Киллиан приходит в себя почти сразу, в отличие от меня, и бережно перекладывает на кровать.       — Не уходи! — прошу, когда он собирается отойти от постели, где я совсем не хочу оставаться одна. Киллиан открывает рот и показывает в сторону двери, но, передумав, кивает и ложится рядом, привычно притягивая меня себе под бок. Такой большой и горячий, что даже после удовлетворения возбуждения я не могу удержаться и жмусь к нему, словно кошка. Вожу носом по шее, задевая бледный круг засоса, за который мне ещё прилетит его укоризненный взор. Вдыхаю глубоко, до головокружения, подставляясь под его ладонь, поднятую к моему лицу в ласке по щеке. Киллиан убирает растрепанные волосы мне за ухо, глядя сверху вниз посветлевшими глазами, снова впустившими в себя солнечные лучи нежности, и тихо смеётся.       — Что смешного?       — Ты зачем подслушивала?       — Я не… — пальцы на моей талии предупреждающе напрягаются, и я сдаюсь, виновато улыбаясь. — Не специально. Мимо шла, да и услышала всего пару фраз. Не упрекай. Как будто ты никогда не слушал разговоры за дверьми.       — Не слушал, Амала. Если мне что-то надо, я подойду и спрошу. А если ко мне не приходят разговаривать, значит, это не нужно.       — Да я тоже это поняла, просто… после, — понимая всю нелепость сказанного, хихикаю, боднув Киллиана лбом в подбородок. — Хватит меня учить. Мы уже поняли, что учитель ты такой себе.       Повисшая тишина звенящая, предупреждающая, и я в предвкушении замираю, прикусывая губу. На спину я перекатываюсь с готовностью, даже не оказывая сопротивления нависшему сверху Киллиану. Он скользит взглядом по моему лицу медленно, задумчиво, с оттенком оценки. А потом наклоняется и ведёт кончиком носа от уха вниз к шее.       — Ты хочешь, чтобы я тебя наказал? — спрашивает, касаясь кончиками пальцев моего бедра изнутри и слегка царапает, не комментируя, что я тут же послушно их развела. — Всерьёз? — вторую руку он просовывает между моей головой и подушкой, наматывает мои волосы на кулак, и тянет, причиняя лёгкую боль. — Жёстко?       — Д-да, — пытаюсь кивнуть, но кулак сжимается сильнее, и я прикусываю губу, глядя снизу вверх в снова потемневшие глаза.       — Хорошо, — он победно улыбается, резко отпуская мои волосы, в секунду спускается ниже и оставляет поцелуй у меня на коленках по очереди. Я прикусываю щеку изнутри, глядя на то, как он продвигается губами выше, неотрывно смотря мне в глаза, и я вижу пляшущих там дьяволов.       Дойдя до верха, где я уже чувствую предвкушающую прохладу снова выступившей влаги, он поднимает на меня многозначительный, твёрдый взгляд.       — Неделя без секса.       — Ты… что? Что ты сказал? — хлопаю глазами, не уверенная в том, что услышала.       — Неделя без секса. Ты наказана. Всерьез. Жёстко, — Киллиан кивает веско, без тени юмора, и я чувствую, что открываю рот в идеальную «О», но не нахожу в себе ни слова, ни звука даже. Я не знаю, сколько времени проходит, пока я буксую, не понимая, как все повернуло в такую неправильную сторону, и что теперь с этим делать, когда на лицо Киллиана выползает довольная, широкая улыбка, делая его похожим на озорного мальчишку.       — Надо было камеру приготовить, — он посмеивается, а я наконец закрываю рот, преисполняясь вместо облегчения возмущением.       — Ах ты гад! — вслепую хватаю подушку и бью его по голове, но попадаю в мгновенно выставленную руку.       — Домашнее насилие наказуемо, миссис Лайтвуд.       — Да тебя любой судья засудит, если я скажу то, что ты мне сейчас сказал!       — Только если судьей будет женщина, — он все еще посмеивается, отбрасывая подушку, и возвращается наверх, чтобы обнять меня.       Тревога, послушно спрятавшая голову под натиском других эмоций, снова приходит в движение и принимается царапать грудь изнутри мелкими коготками. Киллиан тяжело вздыхает, как будто ему не составило труда словить ход моих мыслей.       — Кофе? Я сделал, хотел тебе принести.       — Спасибо, я потом выпью, — отзываюсь отстраненно. — Что мне делать теперь? Он же поедет туда.       — Ты же все уже решила. При чем сразу же.       — Я не хочу такого решения, а другого не вижу. Отправить его туда одного — не решение! — добавляю резко, не давая набравшему воздух для ответа Киллиану высказать эту чушь.       — Решение. Оно просто тебя не устраивает. Я могу другое предложить.       — Ну-ка? — воодушевленная, приподнимаюсь на локте, с надеждой заглядываю в его лицо. Он вскидывет брови, будто все очевидно.       — Я поеду с ним. — Разочарованная, опускаю голову вниз и упираюсь лбом ему в плечо. — Это хорошее решение, Амала. Ты будешь в безопасности, а я за ним пригляжу.       — Хорошее? Хорошее решение, да? Вместо того, чтобы сходить с ума от беспокойства за Кирана, я чокнусь ещё и от беспокойства за тебя. Долго думал? Решатель. Я поеду… Зачем ему туда вообще? Ты знаешь?       — Нет, он не сказал. Что он говорил в гостиной — ты слышала. Ничего другого я не знаю. Не заводись раньше времени, ведь не факт, что одно с другим связано.       — Откуда ты вообще знаешь, что я была там, — бурчу, впрочем, риторически. — Боюсь, что очень даже связано. Считай это моим ощущением. И я буду рада, если ошибаюсь. Отвезешь нас до аэропорта?       Киллиан смотрит на меня долго, молча что-то продумывая, и я слишком поздно осознаю свою ошибку: его глаза уже затягиваются мраком гнева.       — Ты думаешь, я тебя отпущу туда? Одну? К этому убийце? Долго думала? — возвращает он мне мой же сарказм, только у него получается настоящая угроза, а не безобидная шпилька.       — А я бы тебя прям отпустила бы! Ладно, давай будем не ругаться, ясно все уже. Меня тут Сана подменит, а тебе-то отпуск дадут? Ещё и так неожиданно…       — Разберусь, не переживай.       Послушно киваю, утыкаясь ему в шею, и тяжело вздыхаю. Не надо сильно напрягаться, чтобы понять: эта поездка станет серьёзным испытанием прочности наших отношений. Особенно если неожиданный интерес в отпуске Кирана как-то связан с девушкой, похожей на хрупкую птичку.