Гори-гори, гори дом...

      Через пять часов езды по дороге, отряд добрался до первого пункта назначения. Выйдя из машины, Фреджа огляделась. Густой, уже полуголый, лес раскинулся перед ними, ожидая, когда отряд зайдёт. «Айке» вглядывалась в темноту этого леса. Казалось, будто он полон тьмы, страшной, злой и голодной темноты, готовой вот-вот поглотить тебя, как только ты ступишь на её территорию. «Криста» видела этот лес каким-то необычно знакомым, будто она видела его раньше, ещё до всех этих приключений. Курт и Клаус видели в этом лесу надежду на спасение. Они видели свободу своей Страны и своего народа в этих ветках, разноцветных опавших листьях, которые валялись на дороге, первом снегу, который уже почти растаял и был ничем большим, чем просто грязью. Курт хотел большего, чем простой победы. На Западном фронте, во время Великой войны, бои в основном происходили на пустынных территориях, где почти не было даже кустика зелёного, не то, что деревьев. А тут — целый лес перед глазами… в этой войне оборона вообще строится в основном на географии местности. Есть лес или лесополоса — прекрасно, нет — ну, будем рыть окопы.       И только Джереон, глядя на этот лес, вспоминал янтарные глаза Германа, эти глаза… а как эти волосы цвета каштана, развевались во время бега на поле боя. Он очень дорожил Германом, отчего был очень опечален. Это был один из пары его подчинённых, с которыми он общался очень даже хорошо, даже когда была миссия или приближался бой. Джереон смотрел в глубь этого леса, и понимал, что пути назад нет. Либо он докажет, что он тоже чего-то стоит, либо умрёт здесь. Достойно умрёт.       — Что делать сейчас будем, херр фельдфебель? — обратился Курт, всё ещё осматриавая лес.       — Сейчас будем высматривать мины пехотные, друзья. Увидите — доложить мне, а я пока буду составлять путь безопасный до пункта. Исполнять, — отчеканил Штрекер и сел на землю, раскрыв карту.       — Есть!

***

      Через полчаса ходьбе по окрестностям и отчётам об этом Штрекеру, фельдфебель составил план движения и взял с собой сумку с припасами. Курт взял радиостанцию, Фреджа и Сюз взяли оружие. Оглядевшись и убедившись, что никого рядом нет, отправились в лес. Шли «змейкой», особо не торопясь — у них ещё два с половиной дня в запасе есть, успеют. Джереон сверялся с картой и говорил, куда идти. Сюз с Фреджей общались, Курт иногда вкидывал в разговор какие-то чёрные шуточки. На войне без чёрного юмора никуда. Да хоть с каким-то юмором! На войне настолько хреново, что с катушек слетает каждый второй после её окончания. А какие зверства на ней самой происходят…       После очередной вкинутой шутки Курта, девушки не сдержали себя. Округа сразу наполнилась звонким смехом. Джереон окинул их грубым взглядом, из-за чего Фреджа и Сюз притихли, но продолжили смеяться. Клаус тоже присоединился к беседе, и, как итог, затронули тему смерти. Сразу «Айке» прошиб пот, Фреджа стала мрачнее, Хайке опустила взгляд. Все трое вспомнили, как по своей же тупости и неудаче, погибли их первые два друга — Оллдрич и Хелфрид. Раффаела вспомнила своего боевого товарища, что погиб в начале войны — Райнер Риттер; как погибли её родители, на её глазах. Сложно описать те чувства, что переживала каждая из девушек. А Джереон, услыхав, о чём болтают его бойцы, вспомнил лицо Германа. Обескураженное, бесчувственное, бледное и окровавленное лицо его близкого друга… Как же больно осознавать, что больше он не сможет вместе со Штрекером посмеяться в лицо смерти; не удастся вместе понестись в бой, круша и убивая всё на своём пути; не удастся больше пообсуждать в плохом ключе эту войну, будь она проклята, власть, будущие задания… Ничего из этого. Этого больше никогда не будет… смысл тогда вообще пытаться забыть его? Пусть останется в памяти. Да, это будет больно, но всё-таки это нужно сделать, чтобы хотя бы немного утихомирить эту внутреннюю боль.       — Херр фельфебель, когда жрать? — спросил Курт, останавливаясь. — а то с утра ничего даже в грызло не кинули!       — Ты как всегда, Курт… ладно, привал. А там уже пойдём дальше, — сказал Штрекер, скидывая сумку с плеча и садясь на землю.       Бойцы сразу обрадовались. Они уселись вокруг Джереона и ждали своего пайка, параллельно переключившись на другу тему, дабы все отошли от тяжёлых воспоминаний. Рейхгег начал что-то тихонько напевать, а другие подхватили мелодию, Раффаела начала отстукивать ритм по ляжкам. Ну, а Джереон просто закатил глаза и улыбнулся. Достаточно было лишь одного присутствия хотя бы трёх людей из его отряда, и на душе сразу становилось легче.       Неожиданно для Штрекера, он услышал знакомый мотив антивоенной песни. Он думал, что ему показалось, и он посмотрел на Клауса с недоумением.

«Wo alle Straßen enden

Hört unser Weg nicht auf

Wohin wir uns auch wenden

Die Zeit nimmt ihren Lauf…»

      Нет, не показалось. Это была та самая песня, которую, в своё время, Джереон пел в школьном хоре, на мероприятии, посвящённому дню Мира в Аугсбурге. Там родился и он, и его отец, и его дед с прадедом… он пел эту песню в надежде на то, что всегда будет мирное небо над головой, не будет больше тех ужасов, что были во время Второй Мировой войны… Клаусу стали подпевать остальные бойцы:

«Das Herz verbrannt,

Im Schmerz verbannt

So ziehen wir verloren durch

Das graue Niemandsland.

Vielleicht kehrt keiner mehr

Zurück ins Heim atland…»

      — Пхах… даже забавно, — сказал Джереон. — поём антивоенную песню, а на дворе война. Мы сами на войне, что уж тут говорить! Сами воюем, убиваем тех, кто нам, по сути, ничего не сделал! Вот, скажите мне: СССР вам что-то делал? Вот именно вам? Может, тебе, Клаус? Или, может, тебе, Рафф?       Все сразу замолчали и опустили взгляд. Штрекер был прав абсолютно: Советы им, собственно, особо ничего не сделали, а у правительства свои проблемы с этим. Может, фюрер просто головой поехал…       — Ну чего вы преуныли? А вот как идти воевать — мы все пошли сразу… спрашивается — почему? Мы с вами, вроде, не настолько тупые, чтобы идти в штурмы, как только услышали, что нашей стране опасность угрожает. Вот, Рафф, ты с какого года на фронте? Ты же до того, как ко мне попала, ещё где-то была, верно? — девушка кивнула.       — С трид… цать де… вятого, — еле выговорила Айзенбергер.       — А ты, Клаус? — обратился к Рейхгегу фельдфебель.       — Я? А… дык это… тоже, получается, с тридцать девятого. Хотя не, подожди, я ещё в Австрию заходил при её присоединении к нам, — ответил Клаус, почесав затылок.       — Ещё лучше… Фреджа, Айке, Криста, а вы с какого года?       Девушки переглянулись между собой, а потом ответили:       — С сорокового. Во Францию заходили с ребятами вместе.       — Ну вот. Я тоже с сорокового, только я попал чисто на первые бои, а там ранение получил, серьёзное. Ну, полгода госпиталя, а там как раз на СССР уже хотели нападать, как я понял. Нас стали усердно готовить, стали чаще в поля отправлять пострелять. Я сразу почуял, что дело пахнет керосином. Ну, и, собственно, оно так и произошло.       — А если бы тебе выпала возможность… — начала говорить «Геринг». — не знаю, предотвратить всё это, ты бы ею воспользовался?       — Если бы я был правителем — конечно. Но я простой солдат, меня Адольф Гитлер даже слушать не станет. Мы, — армия — для него… чисто охрана границ и оборона на случай чего, — Штрекер цокнул. — но вот так выходит, с этим ничего поделать нельзя.       Клаус задумался. Ненадолго лишь погрузившись в раздумья, он мгновенно вышел из них и усмехнулся.       — Песня «Die graue Kompanie»! — торжественно объявил солдат, и, встав и оттряхнувшись, он начал нащёлкивать мотив пальцами.

«Die graue Kompanie kennt nicht Litze

Und nicht Schnur.

      Курт… а что Курт? Он стал подпевать сразу же, как только прозвучала первая строчка. Мужчине очень нравилось слушать эти песни, особенно в исполнении его боевого товарища.

«Die graue Kompanie kennt

Das eine nur:

Gebt den Glauben uns zurück,

Den ihr gestern uns geraubt,

Die graue Kompanie marschiert.»

      Девушки тоже в скором времени подтянулись к песне. Они положили руки друг другу на плечи и качались из стороны в сторону.

«Gebt den Glauben uns zurück,

Den ihr gestern uns geraubt,

Die graue Kompanie marschiert!»

      — Эх, вы, певцы оперного театра… — покачал головой Джереон, улыбаясь.       — А чего мы-то сразу, херр фельдфебель? Чуть что, сразу мы! — возмутился Курт.       — Ты на Рихарда похож… из нашего отряда. Интересно, он жив? — спросила сама у себя «Айке».       — Он по-любому должен выбраться. Он обещал вам, что вернётся, — сказал Джереон, вставая. — все поели? Тогда выдвигаемся.

***

      — А какие ты ещё песни знаешь, Клаус? — спросила Сюз, оказавшись наравне с «музыкантом», как его уже прозвали в отряде.       — Спрашиваешь ещё… конечно знаю. Но сейчас не могу спеть, мы подходим к русским позициям, опасно.       — Согласен с Рейхгегом, — тихо сказал Джереон, остановившись. — нам осталось примерно… пять километров, а в тишину всё слышно очень далеко, — фельдфебель принюхался. — так, кто курит?       — Я, херр фельдфебель, — сказал Курт. Штрекер подошёл к мужчине, отобрал у него сигарету и втоптал её в траву. — э, за что?       — Табачный дым за версту слышно, идиот! Нас обнаружат ещё до того, как ты просто докурить успеешь! — прикрикнул Джереон. — если ты сдохнуть захотел, могу пристрелить.       — Понял, понял… больше не буду, херр фельдфебель.       — Вот и хорошо. Пошли дальше, ребят. И вообще: когда покончим с этим пунктом, хоть запойтесь, закуритесь и затанцуйтесь на трупах советских солдат. А сейчас — тише воды, ниже травы. Всем понятно?       — Так точно, херр фельдфебель!       — Вот и всё. А теперь — идём. Только тише, мы скоро будем уже у их позиций. Через киломерта три, наверное, придётся чисто ползти. Так что, особо не расслабляться.       Дальше старались идти молча. Редко перекидывались парой слов, но не столь громко, чтобы не привлечь внимания солдат противника. Пару раз останавливались и брались за ножи, когда слышали громкий хруст веток где-то поблизости. Оказывалось, что это кто-то из отряда наступал на сухую ветку и сам пугался этого резкого звука. Джереон стал даже контролировать маршрут, чтобы, не дай Бог, не напугать ещё раз кого-то — вон, у Курта сердце слабое, уже паренёк-то не молодой.       Пройдя уже два километра по лесу, Джереон заметил, что солнце уже потихоньку начало садиться. Нужно успеть сделать всё до наступления ночи. Штрекер предполагал, что русские могут выдвинуться ночью, продвигаясь в наступлении. Ближайшие позиции немцев были в паре десятков километров отсюда, а сейчас, при этой вылазке, Джереон и его отряд — единственная надежда командования. Ну, ибо своих генералов отправлять на заведомо провальную операцию, где нужны мозги нынешние, способные заглянуть в будущее, а не офицеры и генералы давних войн, которые только начинают понимать, что вообще происходит на фронте — самоубийство собственной страны самым изощрённым способом.       Раздался тихий лязг. Клаус застыл на месте, стараясь даже не шевелится. Солдаты сзади начали подгонять парня, но тот не думал даже сходить с места, на котором встал. Джереон, заметив, что отряд не идёт за ним, подошёл к Клаусу и попросил остальных пройти вперёд, а Рейхгега оставить на месте.       — И чего встали, сержант Рейхгег? — скрестив руки на груди, спросил фельдфебель.       — Я… посмотрите вниз, Штрекер, — Джереон удивился, но вниз посмотрел. Он увидел круглые очертания тёмно-зелёного, скорее болотного цвета. — я наступил на мину…       Штрекер встал, как истукан. «Только этого мне не хватало…» — подумал он. Всё, что он смог сказать на эту ситуацию, это было:       — Блядь.