Обратная сторона рая

Конечно, здесь было тепло — в раю по умолчанию вечное лето, в меру жаркое, в меру ласковое. Здесь полагается беспечно радоваться и наслаждаться. Сверкающий неоновый рекламный слоган «Все для вашего удовольствия!» можно было бы прихерачить к небесам вместо радуги. Вот только мне было холодно до озноба. В бар к Эллен сегодня набилась хренова туча народа и мне волей-неволей приходилось делать счастливый вид, подобающий герою-победителю. Я растягивал губы в неживой резиновой улыбке, хлопал по плечам тех, кто подходил обняться — а подошли все, кого я мало-мальски знал и вдвое больше — тех, кого я впервые видел. Я кивал и отвечал на приветствия, подносил к губам стакан с виски и делал вид что пью, отмечая каждый тост в свою честь. Я обнял маму, вытер слезы с ее щек и поклялся, что теперь все обязательно будет хорошо — у всех нас. Я даже пожал руку отцу, пытаясь не замечать, как он неловко отводит глаза. В общем, старательно проделывал все, чтобы не смотреть на сидящих за шатким столиком у окна Кастиэля, Джошуа и прибившегося ним Бобби. Совсем не смотреть не получалось — их поминутно окликали, благодарили, пили за их здоровье — как будто здесь оно было кому-то нужно. Эллен цвела улыбкой, разрумянившийся Билл не выпускал руку дочери, Чарли строила глазки какой-то незнакомой блондинке в умопомрачительно коротких шортах. Кетч у стойки бара рассеянно слушал треп изрядно поддатого Эша и иногда косился в мою сторону, хмурясь, словно ему тоже было здорово не по себе. Я смотрел на веселящийся народ и пытался почувствовать хоть что-то кроме вымораживающей тоски. Они были счастливы, они снова были вместе. Все было так, как должно быть, и я с каждой секундой все сильнее чувствовал себя чужим. Кто-то снова завопил: «Кастиэль», раздались аплодисменты, я поймал взгляд Каса, но он тут же отвел глаза, возвращаясь к должно быть очень важному разговору. Что ж, все правильно — ему и Джошуа еще долго придется разгребать то дерьмо, что наворотил Метатрон. Какой-то полузнакомый парень сунулся ко мне со стаканом виски, явно намереваясь потолковать о нашей с Кетчем победе, и я понял, что больше не выдержу. Импала была припаркована за баром, я погладил запыленное крыло, отстраненно подумал, что стоило бы помыть детку, но это потом. Присел на нагретый солнцем капот, разглядывая темно-зеленую островерхую гряду дальнего леса и жалел, что не курю — трудно придумать более удобный повод свалить по-тихому. Я вдруг понял, что мне некуда идти. Можно было бы, конечно, напроситься к Бобби, но… да блин, кого я обманываю? И Бобби, и любой другой начнут задавать вопросы, ответов на которые у меня не было. По крайней мере — пока. А вернуться в дом, созданный Касом, я не мог. Не мог — и все тут. Конечно, нам придется поговорить, но сейчас у меня не было на это сил. А ведь где-то совсем рядом, в уютном домике, окруженном кустами роз и белым заборчиком меня ждали — мои почти жена и сын. Наверное, стоило бы пойти туда, но одна мысль об этом вызывала такое отчаяние, что меня замутило. Надо было что-то решать, я понимал, что вот-вот кто-нибудь из восторженных поклонников героя припрется посмотреть, куда это я подевался. И тут меня осенило — я уже был дома! Мой настоящий дом всегда был со мной, сверкал на солнце хромированными дисками и ждал лишь поворота ключа. Я сел за руль и знакомый скрип двери согрел мне сердце. Двигатель заурчал сыто и ровно, бак был полон — и я точно знал, что искать заправку не понадобится. Я уже тронул носком ботинка педаль газа, когда пассажирская дверь распахнулась и взъерошенный Кетч плюхнулся рядом: — Сваливаешь? Понимаю. Давай, не тупи, газуй! — Что опять? Кетч, ты задолбал. Чего тебе надо? — Газуй, говорю! Или хочешь вернуться на вечеринку? Тогда вылезай нахрен и гони ключи. Лично я сваливаю. — Что вдруг? — Блять, Винчестер! Газу, ну? Кажется, это называется «дежавю» — пыльная пустая дорога, ровный гул мотора, почти неслышный за грохотом музыки, чуть заметная дрожь руля — похоже, разболтались подшипники, надо будет подтянуть. Только рядом не было Сэма, но Кетч вел себя вполне прилично — молчал, отрешенно глядя в окно. Импала уносила меня все дальше от бара, от друзей и родных, и будь я проклят, если знал, куда и зачем еду, вдавливая в пол педаль газа. Лес надвинулся, скрывая бьющее в глаза солнце, стволы деревьев мелькали, сливаясь в сплошную буро-зеленую стену. Под колесо попал камень, отскочил, гулко стукнув по днищу машины. Кетч пошевелился: — Останови. — Укачало? Не дай бог, блеванешь в машине — убью нахуй! — Просто останови. — Зачем? — Надо поговорить. — Мне — не надо. — Дин. Пожалуйста. Дорога взбегала на мост через быструю, порожистую реку, похоже, ту самую, что брала начало в холмах, где… Нет. Не сейчас. Не хочу вспоминать. Хотя, подозреваю, что Кетчу приспичило поговорить именно об этом. Все-таки я идиот. Надо было выпихнуть его из машины, или стартовать от бара на полминуты раньше. Вынос мозга — последнее, в чем я сейчас нуждался. Я остановил машину ровно посередине моста. Нет, это не было знаком или чертой, разделяющей все на «до» и «после». Просто так получилось. В реке водились форели — я заметил мелькнувшую между камней крапчатую спинку, потом еще одну. Сесть бы с удочкой вон на тех камнях, выловить пару рыбин, развести костер… Можно и хижину на берегу смастерить, сложить из круглых белых камней очаг, сидеть у воды, смотреть на пляшущее пламя и ждать, когда черная тоска сменится глухой равнодушной печалью. Все проходит, нужно лишь подождать. Кетч ждать не собирался: — Знаешь, у меня никогда не было друзей. По правде сказать, я в них и не нуждался, работать предпочитал один, без напарника. Вся эта романтическая хрень типа «своих не бросаем», хороша до первого серьезного боя. Дважды мои напарники бросали меня, спасая свою шкуру, хоть в общем-то и действовали по уставу. У нас так принято — если ситуация выходит из-под контроля — сначала спасайся сам, потом проанализируй ошибки, вернись и исправь их. Когда в третий раз мне попытались навязать напарника, я прострелил ему колено и выполнил задание один. Я был уверен, что прав, потому что я всегда прав. Пока не встретил вас — тебя, Сэма и Мэри. — Кетч, ближе к делу. Нахрена ты поперся со мной? Чего тебе в баре не сиделось? — По той же причине, что и тебе. Не получается радоваться, верно? — Допустим. Так валил бы к себе, на пустоши, чего ты за мной увязался? Я не Убер, если ты вдруг не заметил. — А я теперь бездомный. Нет никакого домика в Шотландии, похоже, Метатрон учился кидалову у русской мафии. — И что теперь? Предлагаешь срубить шалашик и поселиться вдвоем? Кетч, ты берега не попутал? — Нет. И в отличие от меня, у тебя есть дом, но ты упорно пытаешься просрать собственное счастье. — Да ебаный в рот, а! Что ж все кроме меня точно знают, что я должен делать, чувствовать и где мое счастье? Не пойти бы тебе нахуй, причем прямо отсюда? — Не пойти. Дослушай меня, Дин. В том, что происходит — моя вина. И я постараюсь все исправить. — Уже неинтересно. Со своей жизнью я как-нибудь сам разберусь. Вали к Джошуа, к… да хоть к кому, пусть наваяют тебе хоть дом, хоть замок, а меня оставь в покое. — Вот именно, Дин. К… — Кетч многозначительно кашлянул на букве К в имени, которое я не смог произнести, — думаю, он нас неправильно понял. И если позволишь, я продолжу. — Интересно, если я сейчас сигану с этого моста и разобью себе башку о камни, это заставит тебя заткнуться? — Дин, ты помнишь Мика? Мика Дэвиса? — Которого ты грохнул? Кетч вздохнул: — Да, его. Он был упертой канцелярской крысой и той еще занозой в заднице, но иногда говорил правильные вещи. Например, что все проблемы людей, ну, почти все, можно решить обычным разговором. — Свежая мысль. И что? — А то, что ты должен поговорить с Кастиэлем. Объяснить, что он неверно интерпретировал наши с тобой отношения. — Епт, а у нас отношения? Как же это я не заметил? — Дин, заткнись и дослушай. Вспомни, что произошло там, на поляне у входа в тюрьму? Что ты помнишь? — Все. *** Серый, изрытый лапами шедимов песок, с бурыми пятнами впитавшейся крови. Голова гудит, но боли больше нет, даже перекушенная рука не болит. Кто-то склоняется надо мной, кто-то знакомый, спрашивает встревоженно: «Дин, как ты»? Я прислушиваюсь к ощущениям, понимаю, что под головой что-то мягкое, теплое, кто-то легко касается волос, ерошит их. Чьи-то руки тормошат, тянут, заставляют подняться, я сажусь и понимаю, что все это время лежал у Кетча на коленях, а он то ли бережно поддерживает, то ли обнимает меня. Джо и Чарли суетятся вокруг, Джо всхлипывает, Чарли крутит головой, глядя то на меня, то куда-то в сторону. Я смотрю в направлении ее взгляда и вижу Каса, глядящего тревожно и печально. Я пытаюсь улыбнуться, позвать его, но он чуть заметно качает головой и отворачивается. И тогда мне становится холодно. Джошуа подходит, вытирая руки, как хирург после сложной операции, спрашивает, все ли с нами в порядке, потому что он не особо силен в исцелениях — и я понимаю, что лечил нас он, а не Кас. Почему? Джошуа говорит, что у меня был серьезно поврежден позвоночник, а у Кетча сломаны три ребра справа, и удивляется, как это мы смогли так бодро прыгать и отбиваться от шедимов. А Кас… Кас стоит в стороне, о чем-то беседуя с притихшими, виновато склонившими головы ангелами. Я вспоминаю про Билла, Джошуа кивает и уходит в тоннель. Вот и все. Потом, в баре я попытаюсь понять, что же, собственно, за херня происходит, и до меня дойдет — я же все видел, просто не захотел принять: он — ангел, я человек. Всего лишь человек. Прежние мы остались воспоминанием там, на Земле, а здесь… Я видел его крылья цвета грозового неба, я помнил неистовую мощь, исходящую от него, понимал, что он — истинный командир гарнизона, что бы там из себя ни строил полоумный Метатрон. А старый тесный дом, где по теории Кетча Кас на время становился человеком — лишь уступка, жест, сделанный из жалости, который я не мог принять. Наше неравенство слишком очевидно, обидно лишь, что я понял это слишком поздно. *** — Я все помню, Артур. И у меня хватает мозгов, чтобы принять разницу между ним и мной. Так что я теперь тоже бомж, впрочем, спать в машине мне не привыкать. — Ты не бомж, Винчестер, ты идиот. Или Джошуа действительно настолько хуевый лекарь, раз у тебя мозги так на место и не встали. Ты что, не видишь, что Кастиэль просто ревнует? — Что, блять? Не смеши меня. Кас ревнует? К кому, к тебе? — Ты считаешь меня недостаточно привлекательным? Не хочу хвастаться, но… — Заткнись. Кас понятия не имеет о ревности, он слишком другой, не знаю, как объяснить… Он Ангел, он настолько выше этого, что… Да вообще, с чего ты это взял-то? — С того. Я спросил. И он ответил, что рад за нас, а когда я попытался возражать, он просто повернулся и ушел. — Блять, Кетч! Ну ты и сука! А раньше сказать не мог? — А когда? В баре, где туева хуча народу, музыка орет, и ты сидишь как мумия со стеклянным взглядом. Надо было вытащить тебя за шкирку, навалять как следует, чтобы в чувство пришел. Но вышло вот так, и, пожалуй, так даже лучше. Давай, позови его. Он придет, я знаю. — Не придет. И я не уверен, что ты прав. К тому же, у него сейчас достаточно забот и без меня. — А ты позови. Ну? — Дин? Что случилось? — глуховатый голос за спиной, самый лучший, родной. — Ты ранен? — Кас… Но я не звал тебя. — Я позвал. Сказал, что тебе нужна помощь. — Сука, ты Кетч. — Хм. Сочту за фирменную винчестерскую благодарность. А теперь давай ключи, мне как-то добираться отсюда надо. Знать бы еще, куда. — Вот уж хрен тебе! Пиздуй пешком! — Артур, — Кас положил руку на плечо Кетчу, — сделай шаг. Кетч изобразил шутовской полупоклон, приподнял воображаемую шляпу, буркнул: «Джентльмены», сделал шаг и исчез. Я смотрел в синие глаза Кастиэля и понятия не имел, что делать дальше. А потом решился: — Кас, дай руку. — Зачем, Дин? — Смотри сам. Все, что захочешь. Его пальцы дрожали, я сжал их легонько и поднес к своему виску, проваливаясь в муть воспоминаний. *** Мне восемь, Сэму четыре, какой-то безымянный задрипанный мотель, спящий Сэмми жмется ко мне, свернувшись теплым клубком под боком. Отец срывает с нас одеяло, выдергивает меня из постели и отвешивает мне затрещину, так, что я влетаю головой в стену. Отец что-то кричит, Сэм плачет… мимо, дальше, дальше. Мне шестнадцать, девушка старше, имени я не помню. Первый секс, глупый, неловкий и позорно быстрый. Девушка обидно смеется, я торопливо натягиваю трусы, путаюсь в джинсах и босиком выбегаю из комнаты. Первая самостоятельная охота — призраки монахинь, влюбленных друг в друга. Отец дает советы и отпускает ехидные комментарии, прежде чем я уеду. Мне восемнадцать, отец отдает мне Импалу, я впервые по-настоящему счастлив. Сэмми завидует и ноет. Мне двадцать три, Сэму девятнадцать, они с отцом орут друг на друга, Сэм хватает заранее собранную сумку и вылетает на улицу. Я бегу за ним, но он уходит… дальше, дальше. Калифорния, Джессика в ревущем пламени, я тащу Сэма, он кричит… дальше, смотри, Кас — вся моя жизнь сейчас кинопленкой бьется под твоими пальцами. Двери сарая распахиваются, ты идешь ко мне, и я понимаю, что эта встреча все изменит, просто еще не знаю, насколько. Пустота забирает тебя, я остаюсь один и мир перестает существовать. Темный сарай, кровь и запах смерти. Сэм плачет, а я едва могу шевелить губами — боль забирает все силы. Я только прошу его отпустить меня, потому что что устал, потому что оставаться мне незачем. Дальше, Кас, дальше — Метатрон тычет пальцем в коттедж Лизы, связанный Эзра и Кетч с клинком, тени в туннеле, Знак Еноха… Теплая ладонь на щеке, бережное объятие, выдох в губы: — Дин, прости меня… — За что, Кас? — Я усомнился. Я не должен был, прости. Но что это за первое воспоминание? За что твой отец ударил тебя? — Ты не поверишь, но я вернул должок. А это воспоминание… Сэмми было четыре, когда ему начали сниться кошмары. Он не говорил, что ему снится, но просыпался с криком каждую ночь. Мы часто оставались одни, порой надолго. Иногда отец отвозил нас к Бобби или пастору Джиму, но в тот раз он основательно разосрался с обоими и оставил нас в мотеле на неделю. Денег у нас было в обрез, а Сэмми еще и умудрился простыть. Я купил аспирин, но он не помогал. Сэм метался во сне, потом затих и я тоже задремал. Проснулся от его вопля, смотрю — он свернулся в комок под одеялом и орет на одной ноте, пронзительно так. Я пытаюсь стащить одеяло, а он не дает, только орет еще громче. Я отобрал одеяло, а он, оказывается, обмочил штаны и ревет так горько. Я ему: «Да брось, Сэмми, ничего страшного, давай, переоденем тебя», а он вцепился в меня и не отпускает. И рыдает так, что я сам чуть не разревелся. С тех пор он спал со мной, и кошмары ему больше не снились. Он прижмется, обовьет меня руками и ногами и сопит себе. Отец вернулся, когда мы спали. Что уж там ему показалось, не знаю, но он влепил мне нехилую затрещину и сказал, что не потерпит пидорских нежностей. Что его сыновья вырастут настоящими мужиками и все такое. Вот и все воспоминание, Кас. — Дин… Прости. — За что? Ты-то здесь при чем? — Я не мог защитить тебя. — Тебя тогда и близко не было, ты спасал небеса. — Я теперь всегда буду близко, если ты позволишь. Дин? — Да? — Мне надо возвращаться. Ничего не закончилось, шедимы могут вернуться, я не смог надежно запереть их. Ангелы растеряны, нужно организовать патрули, но нас так мало. Я бы хотел остаться с тобой, те твои воспоминания… я бы хотел, чтоб было так. Ох, блин, он же это тоже увидел! Хорошо, что я упирался лбом в его плечо и он не заметил, как я мучительно краснею. Вот стыдоба… Горячая гейская порнуха и мы в главных ролях. Чудненько, нечего сказать. — Кас, патрули я беру на себя. Ты займись поиском артефактов, возможно есть что-то, способное остановить шедимов. Мы с Кетчем соберем охотников, кстати, а куда ты его отправил? — В наш дом, куда же еще? — Кас, ты нормальный вообще? Туда-то зачем? — Я подумал, вы вместе, этот дом твой, вот я и… — Ты идиот, знаешь? Но раз так, дом подойдет для штаба. Сможешь перебросить меня туда с машиной? Детку я не брошу. — Конечно, Дин. — Тогда вперед.