Обратная сторона рая

— Кас, обопрись о стену, иначе я тебя не удержу. — У меня руки скользят и голова кружится. — Это была твоя идея с душем, так что терпи. Не бойся, держу, вода не слишком горячая? — Нееет… Еще, Дин, сделай так еще! — Вот так, да? — Да… У меня самого колени дрожали, когда я обнимал его, целуя и одновременно выпутывая из одежды. В душ идти пришлось, потому как оказалось, что проклятый песок набился везде, где только можно. И почему я этого весь день не замечал — ума не приложу. Но стоило снять футболку, как сразу же зачесалось под мышками и, черт побери, в паху. Чесаться в такую минуту было однозначно плохой идеей, поэтому я потащил Каса в душ, кое-как настроил воду и залез под теплые струи. Кас шагнул ко мне и тут я заметил: — Что это? — Вспухший уродливый шрам на бедре, свежий, едва затянувшийся. — Откуда, это, Кас? — Шедим цапнул, тот, что пытался убить тебя. Я отшвырнул его, но он задел меня лапой. — Почему ты не залечил рану? — Это напоминание, Дин. Оно должно остаться. — О чем, блять, напоминание? — Не надо ругаться. Напоминание о том, что я подвел тебя, что едва не потерял, что посмел сомневаться в тебе. — Залечи его немедленно! — Я не стану этого делать, да и не смогу, пока я в доме. — Тогда я сейчас вытащу тебя наружу, в чем есть! — Не надо, Дин. Просто поцелуй меня. — Горе ты мое. — Заткнись уже. Целуй. Он сводит лопатки, выгибаясь, когда я обнимаю его сзади, целую покорно подставленную шею, прикусываю, оставляя метки. Он пытается вывернуться, найти мои губы, но поскальзывается на мокром кафеле, едва не падая. Струйка воды бежит по позвоночнику, к ложбинке между круглых, покрытых пушком ягодиц. Я легонько царапаю пальцами его соски, и он стонет, прижимаясь крепче, запрокидывает голову и тут же захлебывается водой, бьющей ему в лицо. Смеется, отфыркивается, мотает головой, едва не разбив мне нос. Я касаюсь его члена, сжимаю пальцы, он охает и толкается мне в руку так естественно, без тени смущения. Родной, я же сейчас кончу, что ж ты делаешь? Пытаюсь хоть как-то отвлечься и ляпаю: — Ты не обрезан? Я думал, у ангелов так не принято. — Что? — Он озадачен, но соображает туго, — Что я должен отрезать? И зачем? — Крайняя плоть, вот, — я сдвигаю кулак, обнажая и снова скрывая головку члена, — я думал, у вас положено быть обрезанными. И нахрена я это сказал? Помогло отвлечься? Наблюдать за тем, как сам же ускоряю движения, чуть поворачивая кисть, как он сильнее толкается бедрами, как пульсирует в руке горячая плоть, слышать, как Кас тихо вскрикивает, кончая, и пытается сползти на пол, потому что ноги его не держат. Вот, пожалуй, это отвлекло. Потому что он тяжелый, блин. — Так, давай-ка вытирайся и пойдем в постель. — Дин, но ты тоже… — Что я тоже? — Не обрезан. Вот, — он повторяет мои движения, и я пытаюсь не заорать, потому что это… это охуенно, — давай, эякулируй. — Ч-что? — я не успеваю изумиться, потому что раскаленный шар, разросшийся где-то в позвоночнике, вдруг взрывается и я кончаю ему в руку с хриплым стоном, на несколько секунд теряя способность видеть и слышать. Кас подносит руку к лицу, с любопытством нюхает, и даже, о, черт, собирается лизнуть. — Ты что делаешь, дай сюда, — сую его руку под струю воды, — совсем спятил? — Но это же твой эякулят, Дин. Что в этом плохого? — Где ты набрался этих слов? Это называется сперма, Кас. И пробовать ее на вкус не надо. — Но почему? Я видел фильмы, где люди так делали и им очень нравилось. — Знаю я эти фильмы. Только это вранье, Кас. В жизни все не так, поверь мне. — В жизни все будет так, как мы захотим, Дин. И неважно, будет ли это как в фильмах, или как-то совсем иначе. — Философ мой. Пойдем? — Да. А утром я сварю тебе кофе по мексиканскому рецепту. Я делаю это лучше, чем он. — Ты все делаешь лучше. Ты — это ты. *** Я никогда не думал, что мне может так снести башку, ведь не тинейджер все же. Но снесло начисто от гладкой горячей кожи, от крепких мышц под моими жадными руками, от запаха горького меда и мускуса, от его хриплого прерывистого дыхания и коротких, низких стонов. Не было ни неловкости, ни смущения, только грохот крови в ушах и желание врасти, вплавиться в него своим телом. Я вылизывал его живот, оставляя мокрые дорожки, прикусывал тазовые косточки, забирался языком в пупок, чувствуя, как он цепляется за мои плечи, крепко сжимая пальцы, словно боится упасть — или взлететь. Я коснулся губами открытой головки члена, лизнул, ощущая терпкую горечь, потерся носом о бархатистую нежную кожу, слушая как Кас шепчет, повторяя словно в бреду: «Дин, Дин». Я сполз с кровати, встал на колени, чтобы было удобнее, обхватил его бедра руками, потянул на себя, разводя их, и тут он вскрикнул от боли. Я понял, в чем дело, потому что под моей рукой пульсировал могильным холодом едва затянувшийся шрам. — Родной, больно? Прости! — Ничего, Дин, это не важно. Пройдет. — Хренасе неважно! Подняться сможешь? Давай-ка на улицу и избавимся от этого кошмара. — Нет, Дин. Я уже объяснил тебе. — Кас, это безумие. Какого черта ты вдруг стал таким мазохистом? — Ты не понимаешь, Дин. Я должен нести эту кару, должен! — Да с хрена ли ты должен? И кому? — Себе, Дин. Если бы ты знал, насколько я виноват перед тобой… ты бы проклял меня. — Кас, да что с тобой? — Я так сильно люблю тебя, Дин. Так сильно, что забываю обо всем, о том, кто я и что должен делать. Это моя вина, понимаешь? Это я поставил Небеса на грань уничтожения, потому что был занят своей тоской по тебе. Я не видел ничего и никого, я не замечал уловок Метатрона, потому что ждал тебя. Я все думал, что мы встретимся, будем вместе и я создам для тебя тот рай, какой ты захочешь. Я мечтал, что покажу тебе горы, где солнце обжигает, но не может растопить снег, я создал бы для тебя тропические острова в океане, показал бы бескрайние пустыни на рассвете, когда тени сползают с барханов, словно шелковые покрывала. Я хотел построить нам дом, где бы мы были вместе, дом твоей мечты. — Ты и построил, Кас. Дом моей мечты тот, где есть ты, чего еще нужно? — Я не заслуживаю тебя. — Кас, прекрати. Ты меня пугаешь. Ну вот что ты навыдумывал? Иди ко мне. — Не надо, Дин. Ты не понимаешь — я так ждал тебя, что… Я хотел твоей смерти, Дин! Я хотел, чтобы ты умер! Потому что только так я мог быть с тобой. Джек запретил ангелам возвращаться на Землю, а я так скучал, что… Мне нет прощения, и этот шрам останется, чтобы я помнил, каждую секунду помнил, какое преступление совершил. — Но в моей смерти нет твоей вины, я сам сплоховал. И я тоже скучал, очень. Да ты сам все видел, родной. Так что давай, поднимайся и пойдем тебя лечить. Будешь капризничать, потащу силой. — Нет. Я так решил, прими это, Дин. — Да вот нихера. Теперь вместо нормальной жизни ты будешь хромать и скорбеть о всякой фигне. Я уж не говорю о… ну вот об этом самом. — Я не буду хромать, и этого я тоже хочу, очень сильно хочу. Если ты не передумал, давай продолжим? Ты не бойся, я потерплю. — Нет, ты точно рехнулся. Кас, прекращай это. И кстати, почему ты до сих пор ничего не сказал о Джеке? Ты связался с ним? — Да, сразу же, как только покинул тюрьму. Но он не ответил, наверное, не услышал. Может быть, он очень далеко, может быть, занят. — А потом пробовал? — Нет, Дин. И это еще одна причина. Мне стыдно. Он верил в меня, верил, что я сделаю все, что обещал, а я… Как я посмотрю ему в глаза, Дин? — Так, ангел Кастиэль, командир гарнизона! А ну отставить истерику! Блин, ты голый, был бы плащ, я бы хоть за шиворот тебя мог взять и встряхнуть хорошенько. Будешь и дальше истерить, потрясу за член и ни разу не нежно! — Ай, Дин, больно! — А ты как хотел? Знаешь, давай спать, чудо мое упрямое. Он осторожно улегся рядом, уткнувшись горячим лбом мне в плечо. Я потянул его на себя, обнимая, прижимая крепко, зарываясь лицом во взъерошенные темные волосы и гладил его спину, пока он не задышал ровно, засыпая. *** — Н-да, кофе в постель откладывается. Кас. Кааас? Вот не знал, что ангелы могут храпеть. Ладно уж, дрыхни, сурок пернатый. Внизу, у кухни тоже была душевая, и я пошлепал туда, чтобы не будить Каса. Подивился тому, что пол мокрый, и пообещал себе проверить изоляцию — скорее всего, протекает та душевая, что наверху, вон, даже полотенце на раковине влажное. За шумом воды я услышал звон посуды и улыбался, представляя, как Кас хлопочет, варит кофе, расставляет чашки. Кое-как вытерся и решив, что одеваться — это лишнее, шагнул в кухню, вытирая голову полотенцем. Полуголый Кетч возился у плиты, одной рукой держа дымящуюся джезву, второй приглаживая мокрые волосы. — Какого хуя, Кетч? — И тебе доброе утро. Вот, зашел по-соседски. Кофе? — Да блять, — я лихорадочно обматывал полотенцем бедра, проклятая тряпка вертелась как живая, выскальзывая из непослушных пальцев. Сука Кетч ехидно улыбался, наблюдая, — тебе же дом состряпали, хули ты тут опять трешься? Тут я вспомнил мокрый пол в душевой, аккуратно сложенное влажное полотенце на раковине, сложил два и два и вызверился окончательно: — Ты и в душ тут сходил? Тебе что, шалаш без нужника соорудили? Или ты на спальный мешок согласился? — Отнюдь. Просто я вышел на пробежку, вспомнил, что кофе у меня нет и решил зайти к вам. Не принять душ перед завтраком — дурной тон, Дин. Кстати, не в курсе, где тут ближайший Walmart? Хотелось бы сделать кое-какие покупки. — Какой нахуй Walmart? Это рай, не забыл? И с какого перееба ты наш сосед? — Но так же гораздо удобнее, Дин. Можешь выйти и посмотреть, лично мне очень нравится, как получилось. Я вылетел на крыльцо, придерживая сползающее полотенце и замер, в изумлении открыв рот. Низкая живая изгородь из аккуратно подстриженных кустов и пара ярдов — вот и все, что отделяло наш с Касом дом от небольшого, изящного шале во французском стиле. На открытой веранде легкий стол и три шезлонга, в больших, до пола, распахнутых окнах парусами плещутся на ветру легкие занавески. — И ты не мог принять душ у себя? Два шага не дойти было? — Не видел смысла. Все равно кофе есть только у тебя. Думаю, стоит предложить мистеру Сингеру поселиться рядом. Удобно и практично. — Ага, чтобы мне от вас вообще никогда не избавиться? — Нет, чтобы штаны вовремя надевать! Шучу, Дин, не дергайся. И вы можете приходить в любое время, дверь не заперта. — Зато я начну запирать, а заодно и окна тоже. — Ну, окна, это слишком. Зато у нас будет свой Кастивилль, поселок для друзей. — Угу, деревня Кастиэлевка. Очешуенно. Дверь за нашими спинами скрипнула, и на пороге появился заспанный Кас, тоже не потрудившийся одеться: — Дин, он исчез! — Блять, Кас, штаны! И кто исчез? — Шрам, Дин. Его нет, но я не выходил из дома. Вот, смотри! Зачем ты меня толкаешь, тут светлее и лучше видно! — Затем, что видно не только мне! Живо наверх! — Но Дин, нет ничего постыдного в наготе. — Ты еще про Адама и Еву вспомни. Наверх, говорю! Я захлопнул дверь спальни и присел, рассматривая гладкое бедро, покрытое мягкими волосками. Никакого следа шрама, словно и не было никогда. Я погладил теплую кожу, намеренно задевая рукой и пах, зарываясь пальцами в темные колечки волос: — Родной, так это же здорово, что его нет. Не болит? Ну-ка, согни ногу. — Нет, и это странно. Думаю, дело в тебе, — Кас прикрыл глаза, наслаждаясь, — ммм, Дин, еще! — Что именно? Вот это? — я покачал на ладони его яички, чуть сжимая и оттягивая. — Или это? — лизнул заинтересованно поднимающийся член, — Или что? — целуя живот пониже пупка. — Диин… Все сразу, пожалуйста! Внизу, в кухне что-то упало, раздался звон бьющегося стекла, и я очнулся: — Стоп, родной. Пока не избавимся от гостей, никакого продолжения. Да и все равно пора заниматься делом. Натягивай штаны и пошли. Как всегда, у нас есть работа, будь она неладна!