Когда ты затмеваешь солнце

      С годами у детей автоматически возникает больше вседозволенностей, но вместе с тем и рисков нарваться на неприятности. Коля к своим двенадцати представлял из себя уже не просто непоседу, а самого настоящего шута. Вкусив плод начала обучения в средней школе, он также вкусил прелести любым способом добиваться окружающего внимания. Своими шутками, импульсивностью, странноватыми идеями…       К счастью, до какого-нибудь малолетнего вандала ему было далеко: несмотря на своих тараканов в голове, он был приятным, довольно воспитанным и дружелюбным собеседником. Тёплая душа, которая вечно получала замечания от учителей, участвовала в любой активности ради прогула уроков, переживала кризис скачущих оценок от «отлично» до «неудовлетворительно» и наоборот.       В этот период он по-настоящему начал раскрываться. Талантливость его стала проявляться и в деятельности на театральном кружке, где что-то задержало от ухода, в отличии от того, как это происходило почти со всеми досуговыми секциями. Примерять на себя различные роли, подстраивать под них свои эмоции, сотворять невидимые маски — всё это было похоже на самую настоящую сказку. Сказку, которой Коля действительно жил.       Не просто так говорят и то, что в учебный год и летом протекает совершенно разная жизнь, порождающая совершенно две разные личности в одном человеке. Яновский, на самом деле, несильно менялся в поведении, а, скорее, его мировоззрение становилось чуточку ярче. Пожалуй, рядом с Федей он становился более откровенным.       Лето было раем для человека, не любившего рутинные школьные будни. Зато полноценным адом для человека, не привыкшего к огородной работе. И тут речь идёт уже о Фёдоре, который на подсознательном уровне должен был показывать себя с лучшей стороны даже в тех аспектах, которые ему вот ну ни капельки не давались и не нравились. В его семье всегда ценился уровень интеллекта, умение преподносить себя и прочие порой лицемерные вещи, которые нужно было познавать, будучи ещё ребёнком.       Он словно уже не чист перед лицом Бога, хотя честность, порядочность и вера также оставались неотъемлемой частью должного поведения в обществе.       Чёртовы сорняки. Чёртов Коля, которому не просто на месте не сидится, а обязательно требуется объявить всем и вся о том, как ему скучно. Видимо, Фёдор был не самым интересным собеседником, и в конце концов бабушка Яновского предложила детям отличное, полезное занятие в виде прополки грядок.       Достоевский не мог отказать и отмахнуться чем-то вроде «я этим никогда не занимался и не имею желания». То прозвучало бы как дурной тон, а Достоевскому нельзя упасть в грязь лицом и полноценно доказать, что в каком-то смысле многие вещи за него всегда делают другие. Можно было назвать это разбалованностью или ещё не совсем — не имело значения. Имело значение то, что элементарно помыть за собой посуду не входило в некую привычку в его жизни, а уж огородные дела, которые Фёдор и на своём участке за километр обходил, и того подавно.       Колина бабушка — прекраснейшей души человек. На взгляд Достоевского именно с ней Яновский находился в самых тёплых отношениях из всей семьи, которая постепенно будто отдалялась от мальчика. Готовила к чему-то.       Фёдор не раз слушал пересказы из уст Коли какой-нибудь интересной истории, сказки или легенды, которые он узнал от бабушки. Не раз Фёдор и сам становился свидетелем подобной картины, даже немного завидуя непринуждённости и неофициальности их общения. Достоевский помнит множество раз, когда она варила варенье, а Коля как настырный кот крутился у старушки под ногами, выжидая возможности заполучить новую порцию сладкой пенки. Это выглядело так глупо, но так весело.       Фёдор в такие моменты залипал в одну точку, представляя, как сам проживает подобные эмоции, хотя лицо его в данный момент ничего не выражало. Затем Колина бабушка обязательно напомнит внуку о присутствии гостя и предложит тоже попробовать варенье. Достоевский скромно откажется и почувствует себя не в своей тарелке. Лишним он зачастую чувствовал себя среди сверстников — сам не мог быть инициатором общения, но и его никто не обязан развлекать. Это, кстати, одна из причин, по которой он не понимал дружбы Яновского. Но сейчас это лишь зарождающаяся мысль, словно навязчиво пробившийся росток, прямо как чёртовы сорняки в огороде.       Достоевский и метра грядки не прополол, а нежные бледные ручки уже были покрыты царапинами и грязью прямо сквозь огородные перчатки. В это же время Коля энергично расправлялся со злосчастной травой раза в три, а то и в четыре быстрее. Больше всего в этой картине восхищало то, что Фёдор не переставал стараться, принимая это как данность. Правда, следующий рывок привёл к тому, что сорняк, похожий на осоку, так и не поддался махинации вырывания, зато сильно проехался по ладони. Достоевский снял тканевую перчатку, которая по ощущениям ничем вообще не спасала, разглядывая новую полосу на руке, мгновенно налившуюся алыми бусинками крови.       — Эй, Феденька, — это более ласковое прозвище со стороны Коли совсем недавно прижилось в адрес Достоевского. Изначально это было неким передразниванием, потому что такой формой имени к нему обращалась только матушка и то не на постоянной основе. Чаще всего всё более ходовой формой становилось официальное «Фёдор», потихоньку перестающее казаться неким грубым и устрашающим вызовом на «серьёзный разговор».       — Всё нормально, — безразлично отмахнулся Достоевский, небрежно отряхнув ладонь о ладонь, о чём мгновенно пожалел, едва ни шикнув от колкой боли. Чужой взгляд стал ещё пристальнее, а Фёдору стало ещё неуютнее. Он старательно сделал вид, что разглядывает что-то интересное вдалеке.       В следующий же момент Яновский поразительно быстро оказался прямо перед Федей, в привычной для себя бесцеремонной манере взяв чужие запястья, чтобы как следует разглядеть. Достоевский машинально хотел согнуть пальцы в кулачки и уйти от хватки, но мягкий жест Колиных рук не позволил. Он этим как бы мирно напомнил, что от сжимания кровоточащих царапин будет только больнее.       Хотелось сказать что-то ещё. Но Фёдор молчал, словно в чём-то провинился, ожидая вердикта. Наверняка что-нибудь привычно глупое, смешное, что заставит неловкую паузу рассеяться в детских улыбках. Коля всегда напоминал ему лучик света. Нет, не тот банальный луч в кромешной тьме, хотя в каком-то смысле и это тоже. Это такой лучик, за которым хочется бежать под мелким дождичком. Тот лучик, с которым обожают играть кошки. Лучик, который назойливо слепит глаза по утрам в кровати, при поездке в машине, на улице. В конце концов тот самый единственный лучик, который проходит по каплям дождя под нужным углом, создавая прекраснейшее явление природы — радугу.       — Цветок, — вдруг изрекает Яновский, застав Фёдора врасплох. Он осторожно проводит пальцем ровно по месту уцелевшей кожи, задумчиво прикусив нижнюю губу. Коля никогда не был похож на философа, мыслителя или хотя бы просто человека, которому было бы привычно так задумываться. За исключением таких моментов. — Ты как гардения, такой же хрупкий и прихотливый, — Коля улыбнулся ярчайшей улыбкой, не подумав перехватил чужую ладонь, чтобы потянуть за собой. — Ой, извини! — тут же весёлый взгляд сменился пристыженным, когда он отпустил пораненную руку, заметив, как Федя сдержанно поморщился. Действительно саднило.       — Не помню, чтобы ты увлекался ботаникой, — Фёдор опускает руки вниз, скрывая их длинными рукавами кофты. На улице жара, а он всё равно вздрагивает от любого ветерка. Вылитая гардения.       — Бабушка в прошлом году растила этот цветок в своей комнате, столько ругалась на его хилость! А потом сквознячок и… — Яновский внимательно проследил за чужим жестом, продолжив сосредотачивать взгляд на ладонях.       Коля не казался на первый взгляд ребёнком, который подмечает детали. Напротив, он, скорее, очень рассеян и невнимателен. Но каким-то чудом ему удавалось замечать самое главное.       — Так не пойдёт, пошли за перекисью, — от этого слова Фёдора всё чаще внутри что-то передёргивало. Он так не любил этот мучительный процесс обработки ссадин, но умудрялся их зарабатывать едва ли ни на каждом шагу. Коля настойчивее потянул Достоевского за рукав на себя, и сопротивление было бесполезно.       Вообще-то это Яновский всё время совал свой нос куда не надо и всё лето ходил в каких-то мелких синяках, царапинах — плёвое дело. Но заживали они столь же быстро, как и появлялись новые. Круговорот ушибов в природе на Колином теле. Фёдор сам не раз предпринимал попытки обрабатывать чужие раны, а этому балбесу хоть бы хны. Плюнул слюной на ближайший подорожник, приклеил, и насмарку весь бережный труд Достоевского. Уже на следующий день буквально всё заживает, но он умудряется с самого утра заработать новых. При чём Фёдор знает, как жалостно Коля может пищать от какой-нибудь занозы, умоляя оставить её в коже или ампутировать сразу весь палец целиком.       Достоевский был сдержаннее в этом вопросе. На его лице читались некоторые нотки пассивной агрессии. Он ещё ни разу ни при ком не пускал слезу и не просил «подуть, чтоб не щипало». Просто безразлично ждал, пока это закончится. Возможно, безнадёжность в нём каждый раз вызывала мысль о том, что с той или иной царапиной или следом от неё предстоит ходить ещё пару недель. Организм Фёдора восстанавливался крайне медленно, что от болезней, что от физических увечий.       Пока Яновский лазил за огромной коробкой с медикаментами, он её же едва ни надел себе на голову. Феде пришлось вновь пожертвовать ладонями, перехватив груду лекарств с другой стороны, чтобы плавно опустить её на диван. Даже не поморщился на сей раз.       Коля принялся с каким-то необъяснимым упорством выкладывать из коробки всё подряд, устроив своеобразный беспорядок. Он даже закусил губу, строгим взглядом ища бутылёк со знакомой надписью, пока Достоевский ни обратил на себя его внимание, указав на соседнюю полку, где одиноко стояла нужная перекись водорода. В свой адрес он получает комплимент за внимательность, но это уже ничуть не впечатляет.       Яновскому, как упоминалось ранее, нравилось участие в театральных постановках. Особенно в тех, где было не так много текста, который пришлось бы мучительно зазубривать, а было бы множество активных действий и акцент составлялся на эмоциях. К слову, как и для большинства детей, смотреть спектакли Коле было достаточно скучно, а поход на балет вообще вспоминался как страшный сон, единственным просветом в котором был перерыв, по-умному именуемый антрактом, — во время него он с бабушкой отсиживался в буфете, уплетая домашние пирожки. Одним словом, смотреть на искусство ему было скучно, а вот участие — это уже по его части. И можно было бы сказать, что Фёдор в этом вопросе является его противоположностью, но отнюдь не всё и не всегда поддавалось этому правилу.       Перекись мгновенно зашипела, стоило её совсем небольшому количеству попасть на Федины ладони. Коля никогда никому не обрабатывал «ранения» столь крайним в его понимании способом. Сам-то он, как мы помним, несильно заботился о таких вещах на своём теле, зато, попадись с этим матери на глаза, придётся проходить все круги дезинфекционного ада. Яновский терпеть не мог жгучие штуки вроде перекиси или зелёнки, вопя как последний потерпевший. Мать строгим взглядом заставляла оставаться на месте и дула на место вспышки боли, внушая, что уже «не болит».       В случае с Федей Коля почти интуитивно хотел повторить этот жест, но нечто всё же его остановило. Всё-таки в одном случае так делала мама, а в этом переигрывать с ролью «взрослого» для друга было бы как-то неловко.       Засмотревшись на химическую реакцию, Яновский не сразу вернул взгляд на чужое лицо, но как только это сделал, то сразу укол беспокойства пронзил его грудную клетку. Взгляд Фёдора оказался совершенно пустым. Нет, не по-обычному безразлично пустым, а прям ужасно пустым. Он заметно стал дышать глубже и чаще. Лицо его показалось ещё более бледным, чем обычно, хотя Коля не мог утверждать, что это не плод его детского воображения. Достоевский пошатнулся, и, только когда глаза его начали закатываться, Яновский очнулся от ступора, отбросив бутыль с перекисью в раковину, ринувшись поддержать Фёдора за плечи.       — Тебе больно? Это не должно быть настолько… — бормотал Коля себе под нос, судорожно соображая, что ему делать в такой ситуации. Мысленно он уже обрисовал всевозможные исходы, как его друг погибает у него на руках, когда уже чисто машинально взял чужое запястье, поднёс к лицу и подул, приговаривая: — Сейчас, сейчас пройдёт, только не падай и не умирай, Феденька, пожалуйста…       Следующее мгновение Яновский запомнит, очевидно, на всю жизнь как одно из тех, которые детский разум будет ещё очень долгое время осмыслять, чтобы смириться: ванная комната наполняется звонким смехом. Смехом, чёрт возьми. Коля бы даже не сразу понял, откуда исходит этот звук, если бы ни содрогающееся тело, которое он «героически» поддерживал последние несколько панических секунд. В следующее мгновение он осмысляет своё положение, почти слишком резко отстранившись на целый шаг. Выражением лица он хочет выразить полнейшее возмущение: он ведь искренне испугался за Достоевского. Но ему упорно мешал всё ещё стоящий смех, из-за которого он почувствовал тепло на своих щеках. Всё лицо как будто свело судорогой, которую невозможно было подчинить. Брови к носу не сводились, а губы, наверное, остались неопределённой полосой: смесью улыбки, её противостоянию и прикусыванием её внутренней стороны.       Смех, особенно такой ярко выраженный, со стороны Фёдора был редкостью. Той самой жемчужиной на дне бескрайнего холодного океана его типичного поведения. Юмор у него тоже был до безумия своеобразным, отчего никогда понятия не имеешь, что от него можно ожидать в следующее мгновение.       — Совсем не больно, — наконец констатирует Фёдор, утерев краешек глаз тыльной стороной запястья. На его лице ещё красовалась лёгкая улыбка, а Коля всё никак не приходил в себя с этим дурацким выражением лица. В этот момент он распознал это самое чувство стыда, которое его накрыло огромной волной. Он попытался также улыбнуться, сделать вид, что действительно не произошло ничего такого, но, кажется, вышло ещё хуже чем было. — Ты должен был подумать, что я падаю в обморок от болевого шока, а не сразу умираю, — начинает разъяснять он, но слова попросту не долетают до Колиного осмысления. — Ладно, извини, плохая шутка, — настроение Фёдора падает также быстро, как и поднималось. Если Коле не показалось, на чужом лице можно было заметить тень смятения и даже вины. Яновский тут же активно отрицательно помахал руками, пытаясь подобрать нужные слова.       — Нет, она очень даже… правдоподобна. Я просто даже не… — Коля вновь запнулся на полуслове, когда посмотрел Феде в глаза. Они смотрели прямо на него не просто любопытно, а выжидающе. Так смотрят именно тогда, когда ожидают не то похвалы, не то отторжения. Тогда, когда каждое слово из чужих уст на вес золота. Сам Коля смотрел таким взглядом на родителей после какого-нибудь спектакля, где он играл эпизодическую роль куста, но в которую на школьной сцене вложил всю свою душу, ожидая одобрения. Неужели Федя, который Федя во всём номер один, тоже нуждался в таком одобрении? — Ты прекрасный актёр, — наконец выдаёт Яновский, чувствуя, как потратил на эту фразу весь воздух из своих лёгких.       — Спасибо, — почти застенчиво произнёс Достоевский, проведя пальцами по своим волосам. — Идём, надо убрать лекарства как были, а то твоя бабушка будет ругаться, — излагает он, взяв из раковины кинутую туда ранее перекись. Коля кивает в ответ, поражаясь тому, как на самом деле быстро меняются чужие эмоции: в один момент их как бы нет вообще, затем проблеск и вновь молниеносное затухание. — Идёшь или мне выключить свет и оставить тебя на съедение монстрам? — Коля тут же реагирует на эту фразу и покидает комнату вслед за Федей.

***

      Ближе к вечеру, как бы невзначай, было принято решение, что Достоевский может остаться ночевать у Коли. Это, на самом деле была достаточно частая практика и порой довольно спонтанная. Надо отдать должное — Фёдору не всегда нравился такой расклад событий, особенно в первые разы, когда заснуть в чужом месте казалось чем-то невообразимым. Он вообще как-то подозрительно напоминал взрослого в теле ребёнка, который запросто мог приводить в аргумент фразу: «у меня своего дома что ли нет?» Но всё приходило со временем.       Федю в общем и целом всё ещё следовало считать «домашним» ребёнком, которому во многих материальных благах не отказывали, но он особо ничего и не просил. Он мог быть в чём-то несамостоятельным, но в вопросе чужих удобств мог ох как позаботиться даже в ущерб себе. Именно поэтому «ночёвки» зачастую приносили ему порцию стресса: полностью расслабиться нельзя, помёрзни, если вдруг ночью одеяло перетянули, сиди на уголочке, чтобы другому было точно достаточно места, просыпайся рано, потому что необходимое тебе количество часов сна не совпало с чужим.       Коля, как могло показаться, и здесь был его сущей противоположностью. Ему палец в рот не клади — с долей наглости отгрызёт всю руку под корень. Хотя, скорее, в его детском понимании не было таких вещей, которые могли бы принести вину за лишний перетянутый кусочек одеяла, он просто не обращал на это внимание.       Даже сейчас: раскинулся на половину кровати, бренчит по струнам какой-то старой гитары, найденной сегодня его бабушкой на чердаке, совершенно невпопад, что измученный, музыкально развивающийся слух Фёдора откровенно вянет. Яновский в перерывах ещё успевает сунуть себе ложку клубничного йогурта в рот и тыкнуть её краем Феде на кончик носа, забавляясь его растерянности и неловким попыткам то слизать, то утереть это безобразие.       — Ты же в свою музыкалку не просто так ходишь! Неужели гитаре там совсем не учат? — не в первый раз протягивает Коля, в очередной раз встретившись с не самым довольным взглядом.       — Мой инструмент — виолончель, — тоже не в первый раз повторяет Достоевский, готовый придушить собеседника не только за отсутствие различия техник игры на абсолютно разных инструментах, не только за фальшь раздающихся безобразных звуков, но и за то, что гитара эксплуатировалась в его руках не более чем как сомнительного вида гусли. Нет, ребёнок не ожидал от другого ребёнка виртуозного мастер класса, да и сам преподать его не мог бы. Но лишь это сдерживало в Фёдоре маленького музыкального критика с позиции слушателя.       — Какая разница? На ней тоже струны есть, — Яновский лучезарно улыбнулся, слушая чужой глубокий вздох.       — На виолончели смычком играют, — для хоть какого-то примитивного различия произносит Федя, но оппонента это только больше воодушевляет.       Короткое «о» из уст Коли не сулило ничего хорошего. Он отложил гитару в сторону, а сам потянулся к своей прикроватной тумбочке, заваленной кучей мелочей вроде канцелярии, мелких резиночек, фантиков, фигурок и брелочков. Всё это он стал, не глядя, передавать в руки Феди, пытаясь что-то раскопать в этом маленьком завале.       На прямой вопрос Достоевского Коля отвечает не сразу, но затем бубнит что-то про альтернативу для смычка. Фёдор выгибает бровь, ответив, что это так не работает, но кто бы стал его слушать. В следующий миг Яновский, по-прежнему не глядя, пихает в сторону Феди упаковку наполовину недоеденного йогурта, для которой в чужих руках уже просто не осталось места. Без «подстраховки» она сразу заваливается набок, пачкая воротник Фединой кофты. Коля замечает это, только когда рядом раздаётся недовольный шик.       — Ой, прости!       Достоевский давно мог открывать нескончаемы счётчик того, сколько раз он это уже слышал от него. И каждый раз одно и то же.       Тот начинает поспешно перекладывать вещи обратно на свою тумбу, пока Фёдор брезгливо косил взгляд на свою заляпанную кофту, как самый настоящий аристократ, которого так бесцеремонно посмели осквернить. Затем была предпринята попытка вытереть пятно любезно предложенной салфеткой настолько, насколько это было возможно. В конце концов Яновский махнул рукой, слез с кровати и прошёл к шкафу с одеждой.       — На одну ночь возьми что-нибудь у меня, а твою кофту потом постираем, — он пафосно распахнул дверцы, словно в бутике демонстрируя коллекции своих многочисленных вещей.       — Мне до дома недалеко, — как бы невзначай отвечает Фёдор, ожидая услышать какой-нибудь нестандартный комментарий на эту тему, которому будет лень воспротивиться, но вместо этого получает нечто куда хуже. Щенячьи глазки. И, нет, в них, казалось, не было ни капли ангельства, ни доли убеждения их подлинности по крайней мере для Достоевского. Это, скорее, те глаза, которыми Коля мог смотреть на родителей в моменты, когда они заходили в комнату проверить, чем они вдвоём с Федей занимаются. А они буквально секунду назад душили друг друга подушками не на жизнь, а на самую настоящую смерть. И примеров таких ситуаций было просто море. Настоящий чёртов актёр. — Ладно-ладно, — Достоевский сделает вид, что повёлся на поддельную грусть от своего ухода и оценивающе взглянет на одежду.       Разница в возрасте у них с Колей составляла всего полгода, а рост, на момент окончания пяти классов, не отличался больше чем на пару сантиметров. Тем не менее, похоже, этого было вполне достаточно, чтобы первая попавшаяся Феде кофта смотрелась на нём довольно великовато.       — Тебе идёт, — то ли комплимент, то ли очередная дразнилка последовала с чужой стороны.       В полумраке взгляд Яновского периодически так и сверкал, добавляя остроты его высказываниям. Эта улыбка по поводу и без. А ещё внимательные глаза, как у любопытного совёнка, не отрывающиеся ни на мгновение от Фёдора, не привыкшего к такому вниманию во время переодевания.       Прошло не так много времени перед тем, как Достоевского начало клонить в сон, и он был готов заснуть прямо посреди беседы. Тогда, наконец, было принято решение выключить настольную лампу и полноценно ложиться спать. Обычно Яновский каждый раз заявлял, что нужно обязательно бодрствовать до утра, а в итоге первый и засыпал. В этот раз что-то пошло не так, и организм Фёдора решил проигнорировать факт нахождения не в своём доме и позволить засыпать как все нормальные люди, а не утопать в своих мыслях и бессонницах ещё несколько часов. Или, может быть, это место стало несильно отличаться от того, что зовётся «домом».       Фёдор был готов к просмотру пятого сна, как вдруг над самым ухом его робко зовут по имени. Он протягивает сонно-раздражённо-вопросительное «м», но чужое молчаливое требование ждёт, пока чужие глаза откроются.       — Ну что ещё? — более внятно переспрашивает Федя, предприняв попытку проморгаться, хотя сгонять сонливость очень не хотелось.       — Ты спишь? — Яновского так хотелось треснуть чем-нибудь в этот момент, что веки сами собой обратно плотно закрылись.       — Да, — настойчиво выдаёт Фёдор, перевернувшись спиной к собеседнику.       Воцаряется томительная тишина. Коля уже должен был яростно возразить ему, но что-то помешало. Правда, подумав об этом, Достоевский вновь почти окунается в сон, но его вновь же будит чужой голос.       — А ты плотно закрывал дверцу шкафа, после того как брал кофту?       — Чего? — Фёдор вновь открывает глаза, подозрительно уставившись на Колю, словно это ещё более глупая глупость, которую можно было сказать, чем вопрос про спаньё. — Ты издеваешься? — строго цедит он.       — Нет же! — тут же запротестовал Коля, вскинув две ладони в защитном жесте. — Посмотри сам! — он тыкает пальцем в сторону шкафа, а затем плотнее накрывается одеялом. Достоевский проследил за его возбуждённым невесть чем взглядом и не увидел абсолютно ничего сверхъестественного.       — Ну и?       — Что «ну и»?       Фёдор устало потёр лоб, словно ему не одиннадцать, а все шестьдесят.       — Я прекрасно вижу, что дверца закрыта, спи давай, — бросает Федя, как когда-то ему бросала собственная мама, если заставала в поздний час ещё не спящим. Он уже хочет перевернуться обратно, но Коля так просто не унимается:       — Ты не видишь эту огромную щель?! — почти с обидой и возмущением спрашивает Яновский, вдруг придвинувшись гораздо ближе на кровати.       Фёдор глубоко вздыхает, воздерживаясь, чтобы не прокричать в подушку. Вот почему спать с кем-либо — это плохая идея. Столько чёртовых сложностей…       — Сколько тебе лет? — голос Достоевского звучит с явным упрёком. В этот момент Федя не тот мальчик, которым ему положено быть. Сейчас он тот, кто умело пользуется фразами взрослых, толкуя «скучные» реалии жизни.       — Ну вдруг там что-то… — Коля замялся, ведь такие мысли для его возраста и впрямь, наверное, слишком наивны.       — Это твой же дом в конце концов. Ты можешь подозревать, что в моём шкафу сидит барабашка, потому что не знаешь наверняка. А свой шкаф ты сам буквально недавно открывал, — Федя закрывает глаза ладонями, лёжа на спине. Судя по всему, его убеждения не особо работали. — Ты хочешь, чтобы я пошёл и открыл?       — Нет, — тихо, даже почти пристыженно отвечает Коля.       — Включить свет? — это уже звучит более снисходительно, хотя предложение как идея казалось ужасно отстойным.       Получив новый отрицательный ответ, Фёдор чувствует, как к нему придвигаются ещё ближе. До этого момента казалось, что уже ближе и некуда. Однако Яновский ставил всё новые рекорды по исчезновению личного пространства. Достоевский посчитал, что мысленно смирился с этим, но что-то каждый раз ёкало внутри при новой подобной ситуации.       В конце концов он «придвинулся» в ответ, почти физически ощутив чужую улыбку. В темноте было бы не разглядеть, да и лицом Яновский нагло зарылся Феде в плечо, как кот, добившийся своей порции сметаны, но она определённо была.       — Федь, твоя рука… — Коля почувствовал, как Достоевский поворачивается, в попытке улечься поудобнее, а руку элементарно некуда было ещё деть, кроме как накрыть ей плечи прижавшегося к нему горе-фантазёра.       — Заткнись, — буркнул Фёдор, наконец-то наслаждаясь желанным сном.

***

      — Невинность — это всегда не то, чем кажется. Кто он тебе такой, чтобы заниматься такой щедрой благотворительностью? — пожилая женщина вздыхает, звучно размешивая ложкой горячий чай. — Тебе о делах насущных думать надо. И без того проблем хватает, а ты давай, разбрасывайся накоплениями, шляйся с кем попало, думай, что с учёбой всё само пронесётся! От реальной помощи ты отказываешься, но ведь помяни мои слова, что жертвы твои пойдут в никуда.       — Я уже взрослый человек, чтобы…       — Взрослый, а молоко на губах не обсохло! Влезай в долговую яму, окончательно отключи мозги! А что сказала бы мать? Думаешь ей бы это понравилось? — у раковины раздаётся звон посуды. Парень стискивает намыленную губку в пальцах, стараясь «железкой» не проломить зажатую в ней тарелку. — Так и знай, что глаза свои наконец раскроешь, когда будет слишком поздно.       — После моего совершеннолетия, не желаю больше видеть Вас в моей квартире.