Когда ты затмеваешь солнце

      Не зря, видимо, говорят, что человеческое сознание порой стирает из памяти эмоционально негативные или травмирующие события. Потому что этот период жизни Фёдор припоминает значительно хуже других. На самом деле ничего глобально серьёзного не произошло, однако в детском сознании что-то переменилось, стало яснее, заставило, наконец, задуматься о чём-то подозрительно серьёзном.       За четыре с половиной года дружбы с Колей у Достоевского сформировалось чёткое понимание того, что от друг друга они никуда не денутся. Это было очевидно не только ввиду близких отношений между их семьями и каждого проведённого бок о бок лета, но и в незамысловатых регулярных сообщениях в течение всего учебного года. Всплывающие уведомления в любое время дня и ночи поразительно быстро стали такой обыденностью, что с трудом представляешь, какого бы было без них. Коля делился едва ли не каждым шагом своей жизни, обсуждая кого-то, кого Федя знать толком не знал, делясь пересказами сновидений, устраивая влоги в стиле «научу поджигать кухню по щелчку мизинца» и записывая подкасты прямо с уроков. Достоевский обычно прослушивал это всё накопившееся за раз, после предположений о своей «смерти» по ту сторону экрана. Невольная улыбка проступала на устах не только тогда, когда в видео-сообщениях звучали нелепые шуточки, но и тогда, когда Яновский, записывая что-то при ком-то постороннем, отвечал на вопросы невесомой фразой: «это для Феденьки».       Той зимой родители Фёдора решили приехать на новогодние каникулы в деревню. Федя сам по себе мотаться туда-сюда не жаловал, однако позитивный луч света в лице Коли всё же присутствовал. Яновские любили дачу, им, в отличие от Достоевских, это было далеко не в новинку, поэтому и приезжали они на свежий воздух во все Колины школьные каникулы и едва не на каждые выходные. Тогда Федя ещё не задумывался о том, какие у такого расклада событий бывают последствия.       Николай был очень рад получить от Достоевского сообщение о его приезде. Кажется, их машину тогда он встречал прямо на дороге. Несмотря на зимние холода за окном, мандарины вместо яблок и валенки вместо шлёпанцев, между мальчиками, вроде, было всё как обычно. Всё та же крепкая дружба, те же посиделки под пледом, стащенные конфеты под подушками и тот же тихо сдерживаемый смех. А потом Коля сказал, что хочет Федю кое с кем познакомить.       То оказалась небольшая компания таких же деревенских ребят, проводящих здесь по меньшей мере столько же времени, сколько и Яновский. Конечно, такой активный общительный мальчик не мог не найти друзей в общем-то абсолютно где угодно, просто Фёдору не доводилось это лицезреть воочию. Все эти доводы казались далёким «там», когда «здесь» всегда складывалось общение лишь один на один. Впрочем, в компаниях должно быть веселее, так считал Федя, судя по дружеским группкам одноклассников в школе, с которыми у него отношения особо не клеились. В каком-то смысле Фёдору может и хотелось стать частью чего-то такого, заставляющего смеяться, а не наблюдать за чужими улыбками. Оттого представшая картина ему показалась прекрасной возможностью на первый взгляд, но, к сожалению, не всегда всё идёт так, как нам того хочется.       Уже после первого такого дня Достоевский почувствовал себя не в своей тарелке. Чуда не произошло, он остался всё тем же наблюдателем. Ребята, чьих имён Фёдор предпочтёт не вспоминать, оказались столь же шумными и активными как сам Коля. В этой компании уже успели сформироваться свои шутки, каждый громко излагал свои мысли, а остальные бодро подхватывали. Первое время Яновский всё время поворачивался к Феде и кратко излагал суть сказанного, но вскоре и сам с головой погрузился в происходящее, пока Достоевский так и оставался молчаливой тенью. Стоило ему попытаться что-то сказать, как кто-нибудь умудрялся перебить, заглушить или вовсе не услышать его, поэтому пришлось оставить эти жалкие попытки.       Федя прекрасно понимал, что ему никто ничего не должен, что его проблемы с социализацией — это исключительно его проблемы, и он не вправе требовать особого внимания даже от, как ему казалось, близкого друга. Это осознание почему-то сильно жалило его, граничило с необъяснимой завистью к тем, кто так просто завоёвывал внимание, Колино внимание. С каждой минутой Достоевский чувствовал себя всё более пустым, чудом досидев до конца дня, борясь с желанием уйти домой, чтобы перестать испытывать странное чувство краха.       Быть может, оно к лучшему, Коле нужны именно такие друзья, под стать его духу и темпераменту. Федя не должен его останавливать, нет у него такого права.       А затем незаметно подкрался день самого нового года. Фёдор до последнего отсиживался дома под предлогами неимоверного холода, скользких дорожек и слишком высоких сугробов. Но вечером его всё равно вывели на деревню едва не за ручку, пустив в свободное плаванье к Коле и остальной компании. Всё казалось Достоевскому неимоверно чуждым, он погряз в своих мыслях, не желая валяться в снегу с теми, среди которых являлся не более чем тенью. Что есть он, что его нет. Один только Коля, может, заметит, и то, ему не стоит думать о таком. Думать стоило, когда он выходил гулять без шапки и в лёгенькой курточке, балбес. В какой-то момент Федя молча пожертвовал ему свою ушанку, накинув на белобрысую голову, на которой волосы от снега было уже практически не отличить.       Ночью домой никого не загоняли, напротив, к полуночи на мороз выходило всё больше взрослых, чтобы посмотреть на местный салют. Достоевский помнит, как Коля подошёл к нему, вручая искрящийся бенгальский огонь, как в этот же момент в небе засверкали первые цветные узоры, как Яновский остался стоять рядом, периодически подпрыгивая на снегу, как это незначительное внимание много значило в накипевшем шторме размышлений. Помнит, как поддался порыву, ощущая себя сонным и замёрзшим, приложив голову к чужому плечу. Совершенно машинальное действие, на вопрос «что случилось» он так и не ответил.       Примерно в это же время, как оказалось, на улицу вышла и Федина мать, которую Яновский почти сразу заметил. Тогда он счёт, что Достоевский не хочет показываться без шапки, оттого приобнял друга, перемещая ушанку со своей головы на его. В таком положении они простояли как минимум с пол минуты, неосознанно таким образом пригреваясь, пока Фёдор ни почувствовал лёгкий толчок меж лопаток и характерно разбившийся комочек снега. Кто-то из ребят кинул в них снежок, метко попав Феде прямо в затылок, откуда ледяные кусочки проникли сразу за шиворот, а потом и покатились по спине под одеждой.       — Холодно, — тихо произнёс Достоевский вместо всевозможных назревающих ругательств, крупно вздрогнув.       Хлопья от снега разлетелись на самом деле во все стороны, оставаясь не только под одеждой, но и на ней и волосах. У Коли реакция была куда быстрее, поэтому когда Фёдор всё ещё находился в ледяном оцепенении, он уже отряхивал и себя, и друга, насколько это вообще было возможно, косясь в сторону автора данной шалости.       Одному из ребят после произошедшего не поздоровилось: Николай — тот ещё заступник. Правда, после своей «мести», заключавшейся в обращении злоумышленника в ходячего снеговика, сам он выглядел не лучше. Отхватил ли Коля потом перед родителями и бабушкой за свой внешний вид, Фёдор не знал. Зато чудесно помнил, как после той ночи сам слёг с простудой на весь остаток каникул. В каком-то смысле оно было даже к лучшему — в пределах своей комнаты, своей крепости, не слышно чужих громких смешков, в этих стенах господствовала тишина, книги, иллюзия безопасности, вредоносный кашель и сироп с нарисованным на упаковке цыплёнком.

***

      После того, как Федя вернулся в город, всё стало как обычно. То же самое время, потраченное преимущественно на учёбу, тот же досуг ввиду занятий в музыкальной школе, те же ежедневные сообщения. Лишь изредка мелькала мысль о том, что где-то «там» кто-то проводит каждый день за активным живым общением, пока Достоевский явно что-то упускает. Но такие суждения казались слишком сложными, несвоевременными. От них следовало отмахнуться, как от назойливой мухи. Примерно так Фёдор и поступил, намеренно отрицая в памяти события нового года.       Прошла целая вечность, прежде чем наступило новое лето. Достоевский явно не был готов окунуться в прежнюю атмосферу оттеснения его от единственного столь сблизившегося с ним друга, но никто и не спрашивал. Да, Фёдор знал о том, где и с какими ребятами гуляет Коля — Яновский постоянно выкладывал фотографии в своём статусе с тех пор, как открыл для себя эту функцию. Но с каждым новым полученным сообщением в личном чате зарождалась некая иллюзия уверенности в том, что, несмотря ни на что, их дружба более особенная чем все остальные. Коля ведь не из тех, кто станет всем подряд рассказывать одну и ту же новость, преподнося как ценный секрет. Не из тех же?       Коротким, но весомым облегчением стало то, что Яновский встретил приехавшего Федю как и раньше — радостно, тепло, а главное в одиночку. Нет, Фёдор не стал бы злорадствовать, подобно сумасшедшему, если б этому предшествовало что-то нехорошее. Однако все его мысли вертелись вокруг данной детали, отчего внимание на это так остро и пало, поэтому не спросить он просто не мог. Осторожное любопытство, а совсем не тревожность, маячившая внутри.       —… на море уехали, те двое в лагерь, а Сашка вообще с температурой слёг посреди лета, представляешь? — Достоевский неоднозначно покачал головой, приходя к выводу о том, что его нынешняя привилегия общения лишь временное стечение обстоятельств. — Даже не знаю, что бы я делал без тебя, нужно приезжать сюда как можно больше!       При этих словах Фёдор посмотрел на собеседника как-то более внимательно, более осознанно. Следовало расценить эту фразу как комплимент, но чёрт дёрнул за язык раньше, чем он успел подумать.       — Подружился бы с кем-нибудь ещё, — спокойно произнёс Федя, повернув голову в сторону. Наверное, звучало грубовато, наверное, нужно было воздержаться, но, как ни странно, Коля легко нашёлся с ответом.       — Зачем мне «кто-нибудь ещё»? — в этот момент мальчик даже театрально выгнул бровь, сдувая невидимый волосок с глаз. — К «кому-нибудь ещё» я не стану лазать через забор каждое утро, чтобы вытащить из постели, — он скрестил руки на груди, точно о чём-то догадываясь или ловя Федю на каждом слове, оставаясь при этом совершенно непринуждённым.       — А если «кто-нибудь ещё» будет лазать к тебе через забор? — где-то на этом моменте Достоевский осознавал, насколько глупо это звучит, но взять слова назад и замолкнуть было бы явно ещё глупее.       — Феденька, я сильно удивлюсь, если ты воспользуешься открытой калиткой самостоятельно, а не будешь стоять как бедный родственник, пока по воле судьбы её кто-то тебе ни распахнёт. Это был бы пик твоего «вандализма», не говоря уже о том, чтобы преодолеть такое препятствие как забор, — он хихикнул себе под нос, едва заметив проступившее возмущение на чужом лице.       — Я не имел ввиду себя, — буркнул Федя, чувствуя себя водимым за нос, но не особо сопротивляющимся.       — Тогда я бы вырыл ров вдоль забора. Или поставил бы колья. О, или ров с кольями! — Яновский восторженно хлопнул в ладоши, восхищаясь собственной гениальностью и уже мысленно обрисовав свой дом как неприступную крепость. — Больно нужны в доме чужаки. А ты, кстати, видел тех рабочих? Жуткие такие со своими инструментами. Они ж иногда сами двери открывают, чтоб хозяев найти. Недавно к нам на участок зашли, так их бабушка чуть ли не с метлой выгоняла. А сколько криков было! — Николай посмотрел куда-то наверх, вспоминая события минувших дней.       Диалог сворачивает в совершенно новое русло. Насколько уж это хорошо — пока непонятно. Однако для Достоевского так и остаётся загадкой, какую степень серьёзности на самом деле несёт каждое Колино слово.

***

      Одна из ночей стала особо беспокойной за это лето. Помимо разразившейся грозы за окном Фёдор и сам долго не мог уснуть, а даже когда это произошло, дремота прервалась звуком входящего сообщения. Странно, обычно он не оставляет телефон рядом с собой на кровати. Привычка пошла ещё со слов родителей о вредном излучении, а потом уже прижилась ввиду расположения розеток исключительно у стола. Сейчас же мальчик щурится от света экрана, пытаясь разглядеть расплывающиеся буквы.       Накануне он вернулся домой один. Под вечер, но не так поздно, как это бывало в дни полноценных прогулок. Возможно теперь он немного жалел об этом. Но с другой стороны так уж обернулись против него обстоятельства.       Как и предполагалось, момент, когда та деревенская компания вновь собралась полным составом, настал. Всего какая-то пара дней прошла в активном режиме, но Федя чётко понимал, что ему здесь не место. И теперь уж не только тараканы в голове сопутствовали этому факту. Сами сомнительно-опасные развлечения, через чур уж порой дикий лексикон… А хуже неприметности в новом коллективе оказалась только чужая интуитивная недоброжелательность к кому-то столь «правильному» как Фёдор. Никто не говорил вслух, но это было написано на выражениях их лиц, запечатано в каждой громкой фразе и каждом косом взгляде, подразумевающим нечто в духе: «о, точно, ты же тоже здесь».       И когда кто-то сказал Достоевскому подождать их на лавочке, если он не хочет бегать, Федя, подобно брошенному котёнку, провёл на ней не меньше сорока минут в одиночестве, пока ни начали приставать назойливые комары. Быть может стоило побрести в сторону, где скрылись все ребята, но много ли было бы в этом смысла? Он ушёл домой, не получив ни единой весточки до настоящего момента.       Такого контакта в своём телефоне он не помнил. Номер небезызвестен, однако экран то и дело расплывался, а взгляд на тексте не фокусировался. На каком-то интуитивном уровне Фёдор понимает, что послание от того Сашки, а может и от его приятеля, или от мальчика в очках. В любом случае гадать незачем, когда контекст передавал глупую, детскую, но больно жалящую суть: «Ты скучный и с тобой никто не хочет общаться, так что…»       Сердцебиение ощутилось вставшим комом в горле. Как же по-дурацки звучала эта недочитанная фраза, над которой правильнее было бы посмеяться, но Феде было не до этого. А как же Коля? Мог ли он также легко отказаться от него? Какие-то полосы гуляли перед глазами, затем в груди что-то туго стянуло и последовал глубокий прерывистый вдох. Второе пробуждение.       Перед глазами всё ещё его комната. За окном темно, слышны звуки дождя. Достоевский ловит себя на учащённом дыхании через рот. Садится на кровати, утерев влажную каплю с краешка пересохших губ тыльной стороной ладони, откидывает одеяло. Кажется, что в доме немного жарковато. Поворачивает голову и обнаруживает спящего Яновского подле себя. Растрёпанные волосы, поза в раскоряку, занял больше половины чужой кровати. Как обычно.       Чёртов сон во сне совершенно сбил Фёдора с толку. Всё казалось таким реалистичным, но в верной реальности события были не такими. Вчера Достоевский действительно ушёл домой, но ушёл не один. Коля заметил. Не мог не заметить. Совсем не как в том жестоком сне. Последовал за ним. Вечер они провели вместе, началась гроза. Тогда-то, наверное, Федя и провалился в сон. Ранее испытываемое чувство бессонницы тоже было плодом воображения. Как и тревоги, как и сообщение. Дурацкое сообщение.       Исключительно «на всякий случай» Федя проверяет свой телефон. Ни единого намёка на что-либо схожее с его кошмаром. Последовал глубокий вдох-выдох. Давно пора завязывать с отяготяющим самокопанием. В конце концов, какой из Достоевского друг, если он так цепляется за обыденные вещи?       Фёдор лёг на кровати, больше не накрываясь одеялом. Относительно долго смотрел в одну точку, думая о том, что раз за разом Коля не давал поводов усомниться в себе. Между весёлой компанией и скучным Федей он всегда выбирал второго. А даже если б не выбрал, это его право. Его свобода. Откуда ж лезут эти бессмысленные тревоги? Достоевский был готов замычать в подушку, как вдруг со спины на него накидывают одеяло. Он неохотно поворачивается, медленно стаскивая с себя удушающе тёплую ткань. Следом ему в лицо прилетает подушка. Мгновенная реакция позволяет тут же вернуть груз отправителю, издав многозначительный кашель, словно на его лице только что побывал сгусток перьев в чистом виде.       — Так и знал, что не заснул! — послышался ликующий шёпот Яновского над ухом, укладывающего подушку на место.       — С тобой поспишь, — изрекает Фёдор с очевидным оттенком сарказма.       — Под грозу совсем не спится, — дешёвое оправдание шила в одном месте.       — Почему не у себя дома? — поинтересовался Достоевский, стараясь не прозвучать слишком грубо.       — Ты рано уснул, а дома мне всё равно делать нечего, так что я сделал вид, что тоже сплю.       — И тебя не будили?       — Я имитировал очень крепкий сон, — с некоторой долей гордости заявил Коля, чем вызвал глухой смешок при мысли, как это всё выглядело со стороны.       — Ясно всё с тобой, а теперь действительно надо спать, — напущенная строгость преследовала Федю словно зловредная привычка. В корне может быть именно это было основой его «скучности»?       Последовал недовольно-протестующий звук.       — Давай на грозу посмотрим? — наконец звучит заманчивое предложение, вместе с чем Яновский навязчиво нависает над Федей. После небольшой паузы слышится глухое:       — Ладно, давай.       В следующее мгновение мальчишки уже стояли у окна, «спрятавшись» от вида комнаты за занавесками. Коля ожидаемо запутался в тюле, дёрнул головой так, что карниз чудом не свалился ему на голову. Под злобное шиканье с чужой помощью ему удалось выпутаться. Перед носом сразу пригрозили указательным пальцем. Ещё через мгновенье Яновский предложил придвинуть к подоконнику стулья. Раскаты грома не заглушили его наивную попытку действительно «придвинуть», скрипнув ножками по полу, прежде чем он додумался приподнять стул и донести.       — Только попробуй оставить хоть единую царапину на полу, — проговорил Достоевский, ставя к окну один из стульев и любезно приглашая Колю уже в конце концов сесть, пока из-за мелких шумов не проснулись его родители.       Какое-то время они смотрели на тёмное небо, озаряющееся электрическими полосами. Занавески были откинуты за спинами, создавая подобие шатра, отгораживающего их от обычной комнаты, создающего какой-то свой маленький уютный мирок.       — Так шалаш было бы намного проще строить. Почему мы раньше так не делали? — шёпотом поинтересовался Коля, глянув куда-то наверх, оценивая их маленькое убежище.       — Потому что без входа в шалаш рано или поздно станет душно, — не особо задумываясь, произнёс Федя, пропустив момент, когда Яновский потянулся к оконной ручке. — Нет, стой! — но было поздно. Попытка впустить немного воздуха превратилась в потоп подоконника с предварительным потоком ветра, из-за которого обоих мальчиков чуть не пришибло оконной рамой, которую не сразу удалось захлопнуть с громким стуком. — Блеск, — пробурчал Фёдор, поджав ноги, чтобы на них не капала вода.       — Зато комната наверняка проветрилась с одного захода, — невинно-извиняющееся протянул Яновский, задумчиво надув губы.       Сейчас совершенно не хотелось искать в темноте тряпку и убирать внезапный кавардак. Они остались неподвижно сидеть ещё какое-то время, пока Коля ни наклонился ближе к окну, прислонив голову к его боковой части.       — Шалаш всё равно был бы хороший. Такой обзор…       — Ага, сидишь-сидишь себе, а потом откуда-нибудь с низу окна чья-то голова как выскочит на тебя в ответ посмотреть поближе, бум! — Федя пугающе вскинул руки прямо в такт сверкнувшей молнии, отчего Яновский моментально вздрогнул и тут же отпрянул от окна.       — Ну Феденька! — жалобно протянул он, зарывшись носом в подогнутые к себе колени.       — Да ерунда это всё, — чуть ухмыльнулся Достоевский, заметив проступивший страх на чужом лице.       — Но не посреди ночи в грозу! — слабо возмутился Коля, бросив на собеседника обеспокоенный взгляд. — У окна страшно.       — Пойдём в кровать? — предложил Федя, уже приподнявшись со своего стула.       — А там ещё темнее! — и тут запротестовал Яновский, создавая некий тупик мысли. Фёдор хотел было спросить про его немаленький возраст, однако вместо этого протянул руку. Всего на мгновение она задержалась где-то на уровне чужих волос в нерешительности, а затем взяла Колину ладонь.       — Идём, включим ночник.       Николай с мгновение оценочно смерил уверенный вид друга, после чего поднялся и последовал за ним. Благо в такую бурю не отключили электричество, иначе было бы совсем худо. Они вдвоём вновь устроились на кровати теперь под тусклым светом ночника. Прошла, наверное, всего минута тишины, прежде чем её нарушил на удивление не Коля.       — Я завтра не пойду гулять, — решительно заявил Фёдор, упорно пялясь в потолок.       — Почему? — машинально спросил Яновский, но, не дожидаясь ответа, стал самостоятельно рассуждать. — Мокро, да? Можно и дома посидеть. Думаю никому не захочется на улицу в такую погоду. Но лужи — это тоже здорово! Хотя если ты не хочешь, можно, например, разобрать коллекцию марок у меня на чердаке. Её совсем недавно бабушка нашла, они все такие разные-разные!       — В смысле если ты хочешь, ты можешь пойти гулять. Тебе необязательно всё время сидеть со мной, если ты…       — Ты не хочешь проводить со мной время? — резкий вопрос застаёт врасплох. Что-то в тоне Яновского меняется всего на миг, но этого вполне достаточно, чтобы отличить это от его привычного будничного тона. — Но ты прав, это, наверное, тебе надоело уже, так что хорошее решение и должно звучать как-то так.       — Что? Нет, — Достоевский чуть хмурит брови, поворачивает голову к Коле, и его выражение лица становится несколько озадаченным. — В смысле я имел ввиду совсем наоборот, — на этот раз в полумраке два внимательных глаза уставились на него, требуя выдавить все приходящие в голову слова. — Если ты хочешь гулять, ты не должен отказывать себе в этом только потому, что я не хочу того же самого. И мир не крутится вокруг меня, а с твоими друзьями я не особо лажу, так что… так что лучше я останусь дома.       — И всё? — с такой серьёзностью спросил Яновский, что ему удалось посеять явные сомнения в собеседнике. — Федь, ты иногда говоришь, что я задаю глупые вопросы. А сам ничуть не лучше, — он ложится на спину, подложив ладони под голову, разглядывает однотонный потолок. — То общение не заменит мне и крупицы даже одной сегодняшней ночи. Я здесь, потому что этого и хочу. Так что завтра мы отправляемся разбирать коллекцию марок, идёт? — краем глаза он глянул на Федю, а затем приподнялся на локте. — И вообще, родители тоже говорят, что это дурная компания. Есть многие вещи, которые мне тоже не нравятся. О, клянись на мизинчике, что не станешь курить, — Яновский настойчиво протянул ему свой мизинец, а Федя машинально подхватил этот жест. — Вот, я тоже клянусь. Мне не нравится смотреть на это, просто иногда выбор невелик.       Они окончательно укладываются под одеялами и следует ещё несколько тихих полусонных фраз. Достоевский куда более остро стал ощущать риски потери, но вместе с тем и ценность этого общения. Кажется, что одной проблемой меньше, но чем дольше живёшь, тем больше их незаметно накапливается.

***

      — Федь, ты же не куришь, — спустя почти четверть часа от Фединого «я на минутку» хозяин комнаты, наконец, самолично заглядывает на балкон.       — Не курю, — коротко отзывается Достоевский, действительно не затягиваясь, а лишь задумчиво вертя окурок в здоровой руке, не удостоив собеседника и взглядом.       — Сколько ещё будешь прятаться по углам?       Вопрос тяжело повисает в воздухе. Фёдор не знает на него ответ, лишь глубоко вздыхает. Быть может, ближайшую вечность?       — Ещё пару минут.