Когда ты затмеваешь солнце

      Серыми облаками заволокло весь видимый небосвод. Мелкий дождь барабанил по шиферным крышам. Однако в чужом доме обстановка казалась подозрительно тихой. Колина мама указала на комнату сына, коротко поздоровавшись с Достоевским. Тот, в свою очередь, разувшись, последовал вдоль давно знакомого коридора. Правда, под ногами протянулся совершенно новый ковёр вместо узорчатого старого с проведёнными по краям жёлтыми полосами на красном фоне, по которым они с Колей время от времени балансировали как по канату. Тот самый, от которого они в сжатые сроки придумывали как оттереть пролившийся йогурт на самом видном месте — едва ли не по самому центру. К слову, кисломолочные продукты в своё время успели побывать уже на абсолютно всевозможных тканевых поверхностях от одежды до, собственно, ковров и простыней.       Федя поднимает взгляд, смотрит на стены, которые раньше были увешаны картинами с природой, по поводу коих они с Яновским в шутку спорили, какая всё ж смотрелась лучше других. Коля постоянно тыкал на летний пейзаж с двумя лошадьми, утверждая, что они смотрятся милее унылых деревьев и что он сам хотел бы завести таких во дворе. Бабушка его тогда вздыхала, разводя руками, мол: «вырастишь — делай что хочешь, хоть целый ипподром». В то время как Фёдору симпатизировала картина с изображением зимы, напоминавшая ему «какое-то стихотворение какого-то там Пушкина».       В конце коридора висело зеркало — тоже новое, не пошарпанное, без чёрных точек по углам. Достоевский всего на мгновение осмотрел своё отражение, скривив нос на влажные волосы и стягивающий горло воротник дурацкой рубашки, которую он не успел переодеть, желая поскорее попасть под чужую крышу.       Два коротких стука по двери, прежде чем Достоевский открывает её, юркнув внутрь. Взгляд, на удивление, в первую очередь цепляется не за хозяина комнаты, а за ослепительно пёстрые стены, увешанные кучей самых разных плакатов от каких-то нашумевших фильмов до незнакомых Фёдору видеоигр. Полки стеллажей, как и прежде, были забиты всякой всячиной, но, например, вместо пластинок и классических книг, которые Коля и так, очевидно, не собирался прочитывать, прослеживались разнообразные фигурки, комиксы, самодельные побрякушки и, понятное дело, фантики, огрызки картонок и прочий на веки забытый мусор, вероятно, теперь и взрослыми незамечаемый.       — Федя! — воскликнул Яновский, почти сразу вскочив с игрового кресла, расположенного напротив экрана новенького, очевидно, не дешёвого компьютера.       — Привет, — куда тише отвечает Фёдор, в ту же секунду едва не сбитый с ног налетевшим на него Колей с хорошо знакомыми крепкими объятиями. Снисходительно тёплая улыбка уже сама по себе расплывается на устах, а ладони мягко похлопывают по чужой спине то ли в знак скромной взаимности, то ли в знак «удушающей» капитуляции.       Пробыв в этом положении пару мгновений, Достоевский вдруг подмечает ещё пару новшеств: перед самым носом маячил светлый хвостик отросших на затылке волос, совсем не стриженных в отличии от остальной части головы. Более того, Коля практически склоняется над ним, наваливаясь как-то сверху, пока Федя непривычно упирается подбородком в чужое плечо. Только когда собеседник отстранился, Фёдор прищурился, сделав точный вывод о том, что белобрысая зараза успела вытянуться почти на пол головы его выше. Яновский наконец тоже принял это во внимание и гордо усмехнулся, покачнувшись с мысков на пятки и нарочно наклонившись вперёд, точно делая одолжение, «опускаясь» на чужой уровень. От его последовавшей попытки потрепать по влажным волосам Федя филигранно сумел увернуться, сдвинувшись вбок.       — Что за вид? Ты будто сбежал с одного из своих музыкальных концертов, — невозмутимо изрекает Коля, обводя внимательным взглядом классическую белую рубашку и явно не деревенско-колхозные брюки. Фёдор как бы безразлично вздохнул, мысленно сочтя и своё выражение лица откровенно унылым. Яновский, бывало, замечал подобное далеко не сразу, но уж если и замечал, то задавал максимально прямолинейные вопросы, на несколько мгновений сосредотачивая своё от природы беглое внимание исключительно на собеседнике.       — В церковь заезжали, потом как обычно, чуть-чуть поругались, — Федя махнул рукой, потому как за последнее время эти ситуации всё больше становились обыденными. Он даже не мог потом в подробностях описать ни одну из них, ввиду того, что каждый раз всё начиналось с какой-то беглой мелочи из оперы «лицо поуважительнее» или «что это за складка, где ты успел помять свою рубашку». Потом следовала серия нелепых фактов о жизни Фёдора, в которых ему припоминали всевозможные грехи, вынуждая при этом не отводить взгляда. Весь этот снежный ком превращался в настоящую лавину, бил по давно «выеденным» точкам, сдирал только-только образовавшиеся корочки на свежих ранах. Федя мог сколько угодно злиться, предпринимать попытки возразить, сжимать кулачки до отпечатков в форме полумесяцев, но в конце концов был вынужден «закрыть рот» и предаться «виноватому» молчанию. Выслушать всё «от» и «до», а затем выразить нечто наподобие признания чужой правоты.       Но всё это молчание только начинало копиться. Пускай у Фёдора не получалось выделить конкретный случай, но зато детское сознание в полной мере запоминало сдавливающее грудь чувство, сжатые челюсти, желание укрыться где-нибудь далеко, где ни одна гнилая душа не достанет его со своими упрёками. Как он отсчитывал секунды в машине до приезда, когда тесное пространство салона перестанет давить своей тяжкой атмосферой, точно камера с ядовитым газом. Как с лобового стекла за ним пристально наблюдали три иконы, как бы насквозь опознававшие, что мальчик желает высунуть в их сторону язык, несмотря на личное уважение ко всему святому. Он терялся в том, где заканчивается его мысль и начинается уверение, навязанное со стороны.       Мальчик первым выпрыгивает из машины, пульс неожиданно подскакивает. Он бежит не к своим воротам — ноги сами несут его к соседским. Перспектива выдержать ещё хоть несколько секунд гнетущего неодобрительного взгляда в свой адрес, потому что извинений за невесть что из него так и не вытянули, кажется самым большим кошмаром. Края строгих брюк тут же промокли от влажной травы, неприятно опалили прохладой щиколотки. Остаётся надеяться, что зелёный пигмент на них не отпечатается, иначе домой, в таком случае, можно действительно больше не возвращаться.       Всего на секунду Достоевского одолевает какое-то сомнение, страх, когда он уже стоит у двери в Колин дом, миновав ворота калитки. Что-то в этом неправильное, что-то сковывало его действия. Возможно, напрягали последствия такого не совсем привычного для него «резкого» поведения. Из-за этого раздумья волосы от моросящего дождичка намокли куда сильнее. Однако ж вот он здесь, прямо перед Колей, перед его бегающими сияющими глазками, и всё «неправильное» хоть немного, но отступает от глубоко встревоженных дум.       — Бывает, — блёкло добавляет Достоевский, пожав плечами, готовый сквозь землю провалиться, едва только некий голос свыше решил интерпретировать происходящее с точки зрения среднестатистического взрослого: «плакаться пришёл; если тебе действительно всё равно, не строй такой жалостливый вид».       В тот же момент Коля вдруг потянул его за руку, кивнув головой в сторону шкафа. Да, действительно, пачкать буквально «вылизанный» комплект одежды сейчас на себе совершенно не хотелось. Но обыденный ритуал одалживания вещей вдруг преподнёс новые интереснейшие открытия.       — С каких пор твой шкаф превратился в набор для модного приговора? — Федя скептически выгнул бровь, наугад вытянув из скомканной кучи наверняка прессом утрамбованных в полки вещей, ярко-розовые махровые штаны с изображением мордочки «Hello Kitty» на бедре. Коля не воздержался от звучного смешка, на секунду отвернув голову.       — Бери их, если понравились, — глумливо изрекает он, усаживаясь на крутящийся стул задом наперёд, удобно скрестив на спинке руки и положив на них подбородок, точно модный критик, готовящийся посмотреть на картину перевоплощения своей «модели» во всех подробностях с первых рядов.       Федя лишь фыркнул, уже предпринимая попытки выудить из тканевого моря что-нибудь посущественнее. У Яновского и без того с вещами, в том числе и с одеждой, как известно, творился полный кавардак, а минувший учебный год только преумножил его объём. Вначале вещи казались интересными, но спустя всего пару минут стало очевидно, что один хлам заменился на чудаковатый новый, однако, по-прежнему, хлам.       Тут послышалась новая серия не слишком-то скрываемых хихиканий.       — На улице двадцать градусов, Федь, ты уверен, что… — Яновского прорывает новая смешинка чуть ли не до слёз, отчего он даже отворачивается к столу, но его радушно приветствует отражение на погашенном мониторе.       — Откуда ты только это берёшь, — пробурчал Фёдор, почти брезгливо махнув длиннющим рукавом очередного свитера, рассчитанного на кого-то сильно приближенного к Пьеро из фильма про Буратино. В сложившейся ситуации это выглядело как никогда забавно, нюанс, правда, был в том, что не разница их скачков роста настолько велика, а свитера действительно были чересчур большими, бесформенными и точно специально растянутыми. Пол полки, как выяснилось, занимали ещё более старые вещи, найденные на чердаке в ходе долговременной уборки. Если сороку тянуло на всё блестящее, то Колю на всё, что попадалось ему на глаз, и, как правило, имело какую-то специфическую особенность. Десятки лет в пыли и потрёпанная ручная вязка относились как раз к ряду таких особенностей.       Коля изменился. Не только всем, что внешне успел заметить Фёдор, но и чем-то таким, глубоко внутренним, скрываемым за блеском сияющих глазёнок. Достоевский, к слову, всматривался в них с каким-то необъяснимым волнением. Вероятно, что он именно в тот момент стал ценить каждую последующую минуту на капельку больше, столь приятно отсрочив для себя «смертный приговор», грозивший ему за выходки в собственном доме.       — Ты главное двумя ногами сразу вставай, а то он тебя сбросит.       — Он, что?.. — Федя вернулся в реальность в тот момент, когда Коля стоял напротив, держа его за обе руки и предлагая опробовать двухколёсное чудо техники, об которое Достоевский благополучно споткнулся, проходя от стола к кровати. Ибо нечего пихать такие бандуры абы куда и абы как, превращая помещение в минное поле.       Нога уже была поднята, а стоило ей нерешительно коснуться поверхности датчиков движения, устройство, точно живое, забрыкалось, издало громкий писк и как назло неприятно отлетело Феде по опорной ноге. Феде, который поморщился, едва не дав волю «нехорошим» выражениям, тут же начавшим терзать язык при мысли о новом синяке из-за этой ерунды.       — Я ж говорю, надо сразу вставать, — Яновский невозмутимо цокает языком, не дав оппоненту забрать руки из своей хватки, ногой подвинув двухколёсное недоразумение обратно между ними.       За считанные минуты Коля успел и на своём примере показать, как пользоваться устройством, успешно вписавшись одним колесом прямо в ножку стола из-за недостатка места в комнате, и всё-таки поставить на него Федю из сидячего положения на кровати.       — Всё, — в первую же секунду заявил Достоевский, вцепившись в чужие руки, как только колёса под его стопами непроизвольно вильнули.       — Что — всё?       — Всё.       Подразумеваемая мысль Фёдора сводилась к тому, что ему хватило и этого, а странная колёсная штуковина вместо ног — это баловство, отнюдь Феде не по душе. Однако, чувствуя неустойчивость, он наклонился вперёд, уже почти нарочно пользуясь чужой «подстраховкой», перенося на собеседника вес своего тела. Коля чуть замешкался, запоздало раскрыв глаза шире, как только воспроизвёлся очередной «дёрг» колёс, потому что датчики стали слабо чувствовать возлагаемые на них стопы. Федя тоже дёрнулся, окончательно навалившись на Яновского, отпрыгнув с колёс как от огня.       Подобные вещи почти никогда не привлекали внимания Достоевского. И одного вечера с головой хватило, чтобы убедиться в том, насколько в этом отношении он рознится с Колей. Яновский в каком-то смысле показался ему наиболее типичным представителем круга сверстников, с которыми Фёдор не водился в силу «экономии внутренней энергии». За исключением тех редких случаев, когда внешние силы сами шли с ним на контакт, и он, в большинстве своём, им не отказывал. Типичное «привет», как правило, сводилось к типичному «дай списать», в некоторых случаях даже «дай списать, пожалуйста». Но именно в этом Коля отличался от большей части окружения Феди: их связывали не столько обстоятельства, сколько они сами. Перейди Достоевский в другую школу, одноклассники о нём и не подумают, а переедь он теперь в другую деревню — белобрысая бестия, очевидно, увяжется за ним и не поленится каждые утро и вечер наматывать добрые несколько десятков километров на излюбленном велосипеде, до поры до времени бесцельно пылившемся в стареньком сарае.

***

      В деревенских домах, даже в самых новых, постоянно скрипят половицы. Как бы аккуратно Фёдор ни старался по ним ступать, каждый шаг сопровождался неприятным, громким среди утренней тишины звуком.       — Федя.       Приглушённый голос заставляет мальчика повернуться, замерев уже практически в дверях собственной комнаты. Он встречается взглядом с матерью, чей взгляд для Феди останется, наверное, одной из самых сложных загадок жизни. Не упрекающий, плечи оставались расслаблены, но и ни единого намёка на открытость или улыбку, которую Достоевский явно запомнил на её лице в возрасте помладше.       — Я позавтракал у… — он чуть опустил голову, подозревая, что от него ждут не такого ответа. — Рубашка чистая, я её сегодня поглажу. Извини, что не предупредил, где переночую.       За этим не последовало ни глубокого вздоха, ни цоканья языком, хотя то являлось зачастую мелькавшей привычкой отца. Мать подошла, медленно взмахнув рукой так, будто бы их речь могли услышать. Её тонкие пальцы коснулись тёмных волос сына, провели по макушке. Фёдору хотелось верить, что за этим жестом не скрывается никаких «но», несмотря на то, что осознавал собственный косяк.       — Отец очень недоволен, — проговорила она, точно ожидая на эти слова какой-либо выразительной реакции. Однако её не смутило последовавшее молчание, и ладонь повторно прошлась по голове сына. — Держи телефон всегда рядом, хорошо?       Достоевский вынужденно кивает, чувствует, как мамина рука аккуратно ведёт вдоль его плеча, останавливается на кисти и вдруг приподнимает его ладонь.       — Что это? — спрашивает Мария Фёдоровна, внимательно всматриваясь в чужие пальцы. Фёдор и сам вначале не понимает, в чём дело, и только потом его обдаёт каким-то зябким холодком. Он размыкает губы, но ничего не произносит, лишь покосив глаза в ту сторону, где находился Колин дом. — Давай сегодня все ещё немного остынут.       Достоевская после короткого, но ощутимого в моменте сжимания, отпустила руку сына, посмотрела выразительными глазами, посыл которых Федя уловил даже боковым зрением. Что-то близкое к настороженности отразилось на чужом лице, и после этого Фёдор, всё так же промолчав, окончательно прошёл к своей комнате, прикрыв дверь. Он чуть нахмурился, предвкушая намечавшийся день сурка, прерываемый разве что походами к ванной, не попадаясь на глаза отца, с попытками оттереть от ногтей тщательно не им подобранный дерзкий, блестящий чёрный лак.

***

      «Особый вид проявления любви» присущ каждому человеку. Нельзя сказать, что любовь Николая была выделяющейся только потому, что он каждый раз теребил свою косу, подолгу засматривался на объект своего обожания и держал зрительный контакт, не потому что он навязчив или хочет его этим рассмешить, а потому что если отведёт взгляд, то будет выглядеть ещё куда более смущëнно. Когда любишь человека, любой вид проявления некой «привязанности» кажется более заметным и особенным чужому глазу. А так, он свято верил, что не является настолько «открытой» книгой для Достоевского.

***

      Стоя в полной темноте в закрытой ванне, дабы проявить фотоплёнку, пытаясь наладить фокусировку стекла от очень старого фотоаппарата, коему смело можно было прибавлять приставки «пра-пра-пра…», Коля самозабвенно улыбался. Улыбался не просто потому что «загорелся идеей» возиться с этой древней штукой, с утра пораньше зайдя к Достоевскому и весь день таская его по улице в поисках идеального кадра, а потому что Фёдор вообще на это согласился. Согласился и, как был уверен Коля, на всех снимках должен был выйти просто великолепно.       «Федя, замри», «Федя, повернись», «Федя, идём к той травинке»… Федя, кажется, за всю свою жизнь не нахаживал столько шагов по вдоль и поперёк знакомым окрестностям, включавшим огороды и тропинку вдоль поля к речке. Его настолько не выматывали даже многочасовые походы по магазинам одежды, доводящие до необъяснимой тошноты от одного только вида определённых кусочков ткани. Однако на «съёмочной площадке» он на это не подал ни малейшего намёка. Шаг влево, шаг вправо, снисходительный взгляд и замирание дыханья, пока «оператор», даже не задумывавшийся о полученном так просто чужом доверии, нажимал на кнопку.       С таким же успехом Яновский изображал из себя фотографа ещё в далёком первом классе с кнопочным телефоном и малюсенькой камерой на нём. Ни один листочек, ни одна ягодка и ни одна трещинка в асфальте не остались без детского внимания и слабо-пристальной фокусировки объектива несчастной камеры.       Где-то за спиной раздаётся «чирк» об спичечный коробок, а затем Фёдор подходит ближе, любезно подсвечивая Яновскому чудаковатую для современных подростков конструкцию, с которой Николай упорно возился почти вслепую. Коля хочет сказать «спасибо», но молчит, на секунду приостановившись. Его вдруг одолело то странное чувство, когда не контролируешь собственные движения, а мысли сгущаются в вязкую кашу. Глупая заторможенность. Затем он более основательно поворачивает стекло под нужным углом и поправляет фотоплëнку, окунутую в химический раствор. Пальцы чуть дрогнули.       — Романтично, — неожиданно раздаётся шёпот где-то почти над самым ухом Николая, который не улавливает суть комментария, да и к тому же настолько потонул в своих мысленных чёртиках, что не сразу сумел вернуться в реальность.       — Что говоришь? — в пол тона переспрашивает Коля, поворачивая голову к едва не склонившемуся над ним рядом стоящему Фёдору.       Тот едва уловимо улыбается одним краешком губ, насколько это вообще можно было различить в полумраке, пока перед его лицом маячил игривый огонёк пламени от зажжённой спички. Сейчас бы праздновать какой-нибудь Хэллоуин и в подобном освещении рассказывать страшные истории после марафона по фильмам ужасов. Возникшее волнение в царящей обстановке тоже очень напоминало мандраж, какой бывает после гнетущего скрипа где-то в соседней комнате или случайно само собой распахнувшегося окна посреди ночи из-за образовавшегося сквозняка.       — В следующий раз возьмём небольшой фонарик, или тогда уж сразу свечи для полного погружения в доисторическую… — Николай не дослушивает фразу и тут же задувает спичку в чужих пальцах, потому что сдерживать свою проступающую глупо трепещущую улыбку, — совсем не ту «весёло-будничную», а такую, более «особенную», — столь долго не получается. Феде необязательно видеть её сейчас и совсем не обязательно знать, что Коля вовсе перестал его слушать, после слов «в следующий раз». В темноте раздаётся лишь замаскированно ироничный смешок.       Тогда Яновского что-то как бы кольнуло в плечо — Федина рука легко опустилась на него, одарив фантомным электрическим разрядом. Вслух больше ничего не произнеслось. Лишь тихое присутствие наполняло тёмное пространство. С той встречи должен был запомниться новый опыт работы с диковинным фотоаппаратом, но Коля помнил лишь то, как слышалось чужое дыхание, чуть булькал иногда раствор и то, как планы на проявление идеальных снимков рухнули уж до боли банально — снаружи нажали на выключатель и зажгли внутри свет. Изображения мгновенно потемнели, а досада вспыхнула сильнее только от крепче стиснувшихся на плече пальцев.       Казалось, что можно было махнуть рукой, забыть об этом недоразумении, сделать новые снимки в конце концов. Но Коля, неожиданно для себя, обнаружил одно так и не проявленное фото. Последнее, нетронутое проявляющим раствором. О его наличии он Феде так и не сказал — провернул все действия для проявления самостоятельно.       Возможно, он не замечал сильных изменений в Феде, не думал о том, почему тот чаще остаётся у него на ночь. Но будто бы именно с проявлением фотографии, оставшейся на руках Яновского, при каждом взгляде на снимок, на зелёный лиственный фон, на тень, падавшую на половину Фединого лица, на приподнявшиеся кончики волос от лёгкого ветерка, на пушистые ресницы, выделявшиеся на светлой коже, в Коле начало вспыхивать что-то сравнимое с болезнью, лёгкой простудой, подцепленной из-за гуляния без шапки. Но в его случае, скорее, без переплетённых с Федей лишний раз пальцев.