Когда ты затмеваешь солнце

      Коля — активный ребёнок. Этими словами тактично выражались учителя в школе, когда речь заходила об успеваемости Яновского. До классической фразы «способный, но ленивый» он не дотягивал. Точнее было бы сказать «не ленивый, а направляющий свою энергию не в то русло». В частности на болтовню. И энергии этой было нескончаемо много. Родители всё уповали на то, что перерастёт, а бабушка, например, давала в руки тяпку и отправляла полоть сорняки на грядках. Огородная работа выматывала даже его, а когда и прикрыться Федей не было возможности, ввиду его отсутствия на даче, так приходилось думать наперёд и волей-неволей сидеть тише воды, ниже травы.       «Вот это здесь у него воспитание,» — многозначительно произносил отец Коли, хмыкая на его притихшую фигуру, сидевшую на скамейке под зонтиком от солнца. В такие моменты мальчишке хотелось язвительно высунуть язык и нарочно учудить что-нибудь эдакое. Однако картофель ещё не до конца прополот, малина не собрана, а бабушка доставала медный таз, чтобы сварить варенье. Как увидит в окно его шалость, подзовёт, отправит работать и сладкую ягодную пенку съест сама без него. Нет, нельзя, нельзя сейчас проказничать.       Пол детства прошло именно по таким соображениям. Правда, в городе особого дела до растрачиваемой Николаем энергии никому не было. Естественно, пока это ни касалось кого-то из родителей напрямую. Хулиганом Яновский не был от слова совсем, так что с технической стороны вопросов не возникало. Всё складывалось несколько проще: Коле всегда хотелось словесно поделиться событиями минувшего дня. Да, выходит, что разговоров в школе и пересказов тому же Достоевскому ему не хватало, поэтому множество вещей он описывал и родителям. Долго, красноречиво, иногда бывало по нескольку раз одно и то же. Ни капли его самого это не утомляло, а прерывала лишь серия многозначительных вздохов или фразы про чрезмерную занятость.       — А кто ж от тебя не устанет? — как-то раз произнесла Мария Ивановна, нарезая огурцы для салата, даже не особо вслушиваясь в рассказ сына, который пусть не так явно, но выражал некоторые переживания в теме взаимоотношений с коллективом.       — А… — коротко отозвался Коля, медленно соскользнув с кухонной табуретки, приняв этот вопрос за намёк на то, что пора бы ему уходить в свою комнату и не маячить перед глазами.       Мать повернула голову и окинула его неохотно ссутулившийся внешний вид своим куда более внимательным взглядом. А затем, казалось, продолжила собственную мысль, лишь чтобы дать совет. Совет ради совета, а никак не ради толку, не иначе.       — Надо уметь собеседников тоже слушать. Наверняка им есть, о чём рассказать, а ты всё также, небось, с ними, как со мной, тараторишь, тараторишь. Интересно тебе будет слушать, как я сегодня в магазин сходила, да картошки вам с отцом наварила?       Коля поднял на неё не до конца понимающий взгляд, а затем машинально утвердительно кивнул.       — Интересно, но ты же не рассказывала, — добавил мальчик, не ожидая от неё последовавшего саркастичного смешка.       — Ну, конечно. Ты мне тут, смотри, не юли.       — Не юлю, — честно ответил он, желая по-настоящему понять преподносимую мысль, хлопая светлыми ресничками широко раскрытых глаз.       — Юлишь, — твёрдо отрезала женщина, не давая вновь возразить и вернувшись к нарезке овощей. — Тебе про моё неинтересно слушать будет, так и другим про твоё. Давно пора уже понять, да ведь находятся те, кто всё ещё это терпят. Ладно в школе, вас там ещё хоть много. А вот, например, Феденька всё как там твой… Да он хотя бы ещё мальчик приличный, а не эти, не пойми где шляющиеся зековские детки. Но поумерить пыл надо, а то, глядишь, совсем все друзья от тебя разбегутся. Я же как лучше это на будущее говорю, — Мария Ивановна поворачивает к сыну голову, а того уж и след с кухни простыл.

***

      Немного-немало, а дети всё подчистую впитывают как губки. Даже если сами того не понимают, где-то в подсознании возникают определённые установки, коим подчиняется весь организм. Оставаясь наедине с самим собой, со своими мыслями, Яновский как-то невзначай прокручивал в голове дневные диалоги, начиная задумываться о том, не сказал ли он лишнего, не растянул ли что-то, что можно было уместить в паре слов. Впервые он начал всерьёз задумываться над количеством отправленных им сообщений. А если ему долго не отвечали, тянулся к кнопке удаления. Уговаривал себя, что это глупо и трусливо, а затем вдруг представлялся образ собеседника, который, возможно, с такими же сомнениями тянется к кнопке «заблокировать».       Вся эта спесь, наверное, так бы и проела его насквозь, если б не внимательность чуткого бабушкиного сердца.       — Чего нос то повесил, разъехались что ли все?       Коля почти сразу поднял взгляд от экрана телефона на прозвучавший голос.       — Почти, — он пожал плечами, ещё как бы размышляя, стоит ли озвучивать некое «но» в своём ответе. Однако старушка, казалось, читала людей насквозь, хоть никогда этого и не признавала вслух, поэтому молча ожидала весомого дополнения. — Завтра Федя приезжает.       — Это ж хорошо.       — Мне кажется, я ему надоел, — монотонно пояснил Коля, посмотрев в чужие глаза, словно ожидал честного подтверждения своей догадке.       — Что за глупости? — бабушка в недоумении свела брови к переносице. — Приехать не успел ещё, а уже надоели? Неужто он тебе так сказал?       — Нет, конечно нет, просто… — внук немного замялся, пытаясь подобрать какой-то обоснованный аргумент, но кроме прямых упрёков матери ничего в голову не приходило.       — Вот и причин нет никаких что-то там себе надумывать. Ты пади, ежели только кажется, да сам прямо спроси, — предложила она, уверенно качнув головой. — А то что ж за дружба, когда слова лишнего не сказать. Эх, вот в моё время о таком даже мысли не возникало. Дружили сами собой, как придётся. Собирались все одним большим двором, да кто кого встретит, с тем и гуляет. Сплетен вон сколько пускали, да все безобидные. А говорили, говорили сколько! Так вечерком, когда солнечное пекло спадёт, собирались где-нибудь на лавочке, кто гитару принесёт, кто семечки, и долго-долго сидели, пока комары ни искусают или пока всех по домам не разгонят. Да ведь я с твоим дедом так и познакомилась, — бабушка вздохнула, ловя себя на том, что больно уж углубилась в воспоминания, отойдя от темы насущной. — А сейчас, вон, по домам все прячутся, точно света белого совсем не видали. Другое время, но ты пойми, что и затворникам лучи света необходимы. Вон, гардению мою помнишь? Вовремя не польёшь, она ж не закричит от жажды, но всё равно увянет. А человеческий язык тем хорош, что позволяет доносить информацию. А уж тот, кто им пользоваться не боится, тот по-настоящему силён.       Коля внимательно слушал свою бабушку, хоть тогда и не совсем понимал, при чём тут её знакомство с дедом, а потом вдруг полив её давно умершего цветка. Тем не менее, он старался наматывать всё на ус, надеясь, что когда-нибудь озарение придёт к нему в полной мере. А пока удалось лишь уловить маленькую размытую суть, заключающуюся в искренности.       Яновский так и не спросил Федю напрямую. Слишком сложным ему показалось воплощение столь откровенного действия. Однако судить можно было даже по той реакции, которая возникла у Феди, на вопрос о совместном времяпрепровождении. Коля, наверное, сказал тогда слишком много, но это всё то, что в моменте приходило на ум. И если уж Достоевский спокойно принял это, стало быть, Николай последовал верному пути.

***

      Федя ещё сквозь сон ощутил слишком уж сильное дуновение утреннего холодка со стороны окна. Хотелось верить, что это не то, о чём он думает, но последовал глухой «бамс», а затем болезненное шипение. Достоевский почувствовал толчок бортика кровати, на котором вытянулась его рука, поэтому несложно было догадаться, что незваный гость ударился об него ногой. Не открывая глаз, мальчик натянул одеяло повыше, будто оно могло сработать как мантия-невидимка. Чужой взгляд почти физически сверлил его не меньше минуты, а потом над ухом послышалось знакомое: «Феденька?»       Подобные пробуждения давным-давно перестали быть чем-то новым, однако до последнего всегда верилось, что притворившись едва не мёртвым, можно было бы избежать участи раннего подъёма.       — Я сплю, — привычно буркнул Федя, морща нос на то, как чужие отросшие волосы щекотали ему щеку из-за позы нависшего над ним собеседника.       — Я забыл у тебя кроксы.       — Не сомневаюсь, что ты их уже забрал.       — А ты специально для меня оставил окно нараспашку? — некая улыбка в Колином тоне заставила чуть напрячься. Открыв глаза, Фёдор обнаружил, что Яновский давит лыбу и на своём довольном лице прямо перед ним.       — Не обольщайся и закрой, дует, — произнёс Достоевский, перевернувшись на другой бок.       С самого начала становилось очевидно, что следующие ранние часы эти двое проведут на улице. Из года в год тенденция данных последовательных действий не менялась. Сонный Федя и скачущий во всю прыть Николай, успевающий в первые же секунды прогулки превращать свою обувь в грязное чёрт знает что. Утренняя земля ещё сырая, трава покрыта росой. На деревне ни души. Коля дивился, что те самые бабульки не на своих «постах» в виде насиженных лавочек, а Федя бурчал что-то о том, что в такую рань даже маньяки мирно спят.       Перспектива лазать по липкой земле в поле Достоевскому ну вот ни разу не казалась привлекательной. Зато Яновский уверено тыкал пальцем в сторону ближайшего стога сена, которые заготавливали ближе к осени, с нелепыми фразами в духе:       — Нам это надо! Когда ещё мы на них посидим? Вчера ты говорил, что насекомые съедят, потому что поздно, а сейчас почти никого! Идём!       И он настойчиво тянул Фёдора за руку, вынуждая брезгливо ступать по склизкой поверхности. Достигши цели, Яновский легко запрыгнул на стог, в то время как Федя морщился уже на влажность соломы, от которой вся одежда потом будет в грязи. Он предпочёл постоять рядом, следя за тем, чтобы куски земли не затянули его изгрязнившуюся обувь, подобно болоту, слишком уж глубоко.       — Федь, так не пойдёт, — отметил Яновский, протянув ему руку. — Я больше не верю в то, что это «слишком высоко». На проволоку ногу ставь, вот сюда. Я ж сейчас сам спущусь и подсажу.       — Это угроза? — Достоевский хмыкнул на чужую настойчивость, но не стал возражать не потому что его уговорили, а потому что он изначально был на это согласен. Командный тон в подобных ситуациях был не стимулом, а, скорее, приятной традицией, хоть в некотором роде это было бы неловко признать.       Взгромоздившись рядом, с помощью чужой руки, Фёдор похлопал ботинками друг о друга, свесив их с края, в попытке уменьшить количество прилипшей грязи. Переведя взгляд на беззаботного Яновского, который не побрезговал уложить на мокрую солому свою голову, чтобы смотреть в небо, Федя оставил свою мелочную затею.       — По тебе жук ползёт, — отстранённо констатировал Достоевский, как ни при делах отвернув голову.       — Где?! — подорвался Коля, тут же сев прямо и пытаясь отряхнуть одновременно и волосы и одежду. Мелкой живности как таковой он не боялся, однако их укусы и ощущение ползающих лапок не по своей воле ох как не любил.       — Ну вот же, — Федя театрально цокнул языком, придвинувшись ближе, пока собеседник покорно замер, доверяя убрать насекомое Достоевскому. Но Федя и насекомое? Яновский слишком поздно понял, что здесь скрывается подвох. Федя терпеть их не может, хоть раньше и мог с лёгкостью выносить из дома сороконожек прямо в руках. — Сидит на таком видном месте, — добавил Фёдор, после чего Коля почувствовал щекочущий мягкий тычок в области рёбер.       — Эй! — протестующе воскликнул он, но Достоевский уже вошёл во вкус своей маленькой мести за каждое пробуждение, которое устраивал ему Николай именно таким подлым образом.       — Шустрая букашка, — тихо приговаривал Федя, продолжив свои манипуляции щекоткой под чужой смех. — Не дёргайся, как за шиворот заползёт, — на его лице тоже проступила улыбка от заразительного хихиканья. Яновский повалился обратно на спину и старался прикрыться в свою защиту руками, но выходило не особо эффективно.       — Ты подлец! — возвестил Коля, когда наконец от него отстранились, и появилась возможность вздохнуть полной грудью. — Ты знаешь это?       — Кто бы говорил, — хмыкнул Достоевский, заправив свои чуть растрепавшиеся волосы за уши. Он сел прямо, взглянув в сторону восходящего солнца. Ещё немного и оно начнёт конкретно припекать, несмотря на остатки утренней прохлады. Некая сонливость продолжала терзать глаза, отчего приходилось их периодически лениво потирать.       — Прямо как нимб, — вдруг произносит Яновский, разглядывая профиль друга со своего лежачего положения снизу вверх. — Солнце как нимб над тобой, — поясняет он, прищурив один глаз и очертив в воздухе круг около Фединой головы. Как только удалось привлечь к себе достаточно внимания в виде неловко-удивлённого взгляда, Коля изобразил пальцами объектив воображаемого фотоаппарата. — Не двигайся, сейчас вылетит птичка, — он играючи нажал на воображаемую кнопку, почему-то издав при этом звук шипения, который вызвал новую волну тихого хихиканья.       — Это фотография или запуск ракеты в космос? — уточнил Достоевский, иронично после этого чихнув. — Вот, правду говорю.       — Бе-бе-бе, — передразнил его Коля, состроив кислую рожицу. — Ведёшь себя как взрослый, — наигранно фыркнул он, распластавшись звёздочкой и прикрыв глаза.       — Повзрослее некоторых, — Фёдор отчего-то ухмыльнулся в этот момент, склонившись над собеседником. Сколько раз Яновский уже заставал Федю в подобной позе по утрам? У Достоевского вообще-то очень чуткий сон, однако стоило лишь представить, что его могли и подолгу разглядывать в столь непрезентабельном положении, так желание плотно затворять окна каждую ночь существенно возрастало. А сейчас он ставил Колю на своё место, испытующе уставившись на него своим взглядом, пока тот ни приоткрыл один глаз, разведывая обстановку. Словно обжёгшись, Яновский сразу его закрыл, сделав вид, что ничего не произошло.       — Ты мне солнце затмеваешь, — вальяжно махнув кистью руки и закинув ногу на ногу, цитировал Коля, но в следующее мгновенье подавился на середине своего же вырвавшегося смешка, потому что собеседник резко положил ему на грудь голову, намеренно сделав это достаточно болезненно.       — Так лучше, Ваша светлость? — театрально поинтересовался Федя, продолжив ёрзать головой до тех пор, пока ни послышалось сдающееся:       — Вполне.       Теперь у них оставалось ещё около получаса, чтобы успеть вернуться по домам до пробуждения старших и отмыть обувь с помощью огородного шланга. Такие прогулки в «неположенное» время по началу были крайне волнительными, но со временем становились всё более и более расслабленными, вплоть до пробежек наперегонки вдоль домов по главной дороге. Затем шутливое шиканье друг на дружку под кукареканье ранних петухов, пока Коля ни приметит не зашторенное окно в своём доме.       — Не успели, — задумчиво протянет он, встав подле забора в попытке разглядеть того, кто уже проснулся, в окне.       — Ну, каждому своё, — хмыкнув, Федя сочувственно пожимает плечами, совершив шаг в сторону своего дома, но его настоятельно останавливают за рукав.       — Я у тебя позавтракаю, — извещает Коля, прищурившись, так и продолжив всматриваться в свой дом меж досок забора.       — Это уже наглость, Николай Васильевич, — формально возмущается Фёдор, а в следующий миг его уже резко и настойчиво толкают к его дому. Это Яновский вздрогнул, едва заметив кого-то на крыльце, а не в окне, и что уж из этого было в глазах ребёнка страшнее — непонятно. Однако ж спасение в отговорках «я был у него, а он был у меня» всегда срабатывало, при чём в две стороны. Взрослые сочтут безрассудством, опасностью, и может в этом тоже есть своя доля правды. Но для детей каждый беззаботный поступок называется куда проще и примитивнее — детство.

***

      Какие-то вещи определённо точно не хочется знать и понимать, но рано или поздно они настигают каждого человека, не беря во внимание состояние и возраст. Обстоятельства не спрашивают, как им обернуться, они обрушиваются несокрушимой волной, образовывают водоворот и ещё долго продолжают затягивать в него, преследуя в воспоминаниях и снах.       Звонок Яновского высветился на экране очень поздно. Так поздно, что воспроизведись он минутой позже, Достоевский бы уже не ответил, провалившись в дремоту, отложив телефон с беззвучным режимом.       — Да? — почти шёпотом спрашивает Федя, чтобы родителям в соседней комнате уж точно не было слышно.       После короткой тишины Фёдору показалось, что он готов услышать что угодно, но последовала серия тихих сдержанных всхлипов. На вопросы о том, что случилось, Коля отвечал не сразу, если скомканное бормотание вообще можно было счесть за ответ. Он периодически шмыгал носом, и если б Достоевский только знал, в каком неудобном положении Николай при этом устроился на шаткой табуреточке на чердаке дачного дома, он бы определённо сказал гораздо больше ещё в самые первые минуты звонка. Впрочем, несложно было догадаться, судя по периодическим порывам ветра прямо в трубку: на Колином чердаке было всегда ужасно душно, поэтому находиться там представлялось возможным лишь с открытым нараспашку окном.       — Вы приехали на дачу? — аккуратно спросил Фёдор, расслышав в ответ скомканное угуканье, а затем, наконец, дождался словесного дополнения:       — Рано утром, когда… — он запнулся, вновь впав в фазу несвойственного ему жалкого заикания.       — Ничего, я подожду, — уверил Достоевский, глянув на часы и мысленно припомнив, что завтра ещё нужно будет вставать в школу.       Между своими невнятными звуками Яновский вдруг начал извиняться. Это продолжалось как минимум несколько минут подряд, несмотря на уверения, что всё в порядке, и речь пошла бы легче, узнай Фёдор причину такого состояния собеседника. Приходилось ходить по тонкому льду, одновременно не выпытывая объяснений, но и далеко не отходя от этих в корне важных деталей.       Как потом выяснилось, в этот день Колина бабушка ушла из жизни. Часу в пятом утра родители разбудили мальчика, сказав, что они сейчас же поедут в деревню. Янковскому никто ничего не объяснял, но и без того по тону и расторопности стало ясно, что ничего хорошего это не предвещает. В машине проскользнуло что-то о плохом самочувствии ночью, а итогом был вызов скорой помощи. Первая половина дня прошла в давящем молчании, ожидании. Любое слово пресекалось предупреждающим взглядом, отчего тянущее чувство подобно желчи скапливалось и подступало к горлу. Дачный дом тоже замолк без хозяйки под крышей. Осенний ветер стал особенно холоден, сырость просачивалась через каждую малюсенькую щёлочку, вызывая волны мурашек по телу, а в небе сгущались серые тучки.              Затем поездка в местную больницу, где при ребёнке абсолютно каждый не хотел ничего произносить вслух и считал своим долгом бросить укоризненный взгляд на один только факт нахождения Коли в этих стенах. Но самому мальчику это было не так важно как просто, наконец, увидеть бабушку, узнать, что всё это недоразумение, что с ней всё хорошо, и сейчас они вернутся домой, купив по дороге переспелый сладкий арбуз. Однако всё это было лишь желанием, фантазией, которая в корне отличалась от суровой реальности.       В реанимацию на посещение их не пустили. Врачи что-то ещё говорили родителям Коли, но, естественно, без детских ушей. «Ибо ребёнок — это жизнь, а это место — это…» Бред полнейший. Может Яновскому нечто в этом духе даже элементарно почудилось. Он как никто ощущал пульсациями нарастающее напряжение. И в больничных стенах, и за их пределами. Мать была особенно бледной, такой Коля её никогда ещё не припоминал. Она крепко стискивала мальчика за плечи, пока вела к машине и совершенно машинально потом выполняла какие-то действия вроде готовки поесть на скорую руку.       Траур таким образом воцарился ещё за несколько часов до окончательно добивающего известия, после которого у Коли случился некий провал глубоко внутри. Словно шагнул в бездонную попасть и поначалу ощущал пустоту пространства вокруг, а затем удар, который теперь и выливался тихими слезами по щекам.       Он прекрасно понимал, что выплёскивать подобное горе на кого-то ещё не стоило. Но Федя не был «кем-то ещё», однако и здесь главную роль сыграло невообразимое чувство одиночества. Совсем не верилось в то, что зайди он сейчас в бабушкину комнату, её там не будет. Родители молчали, и создавалось впечатление, точно кто-нибудь произнесёт слово, и этому кому-нибудь непременно влетит. Лишь поэтому Яновский забрался на чердак, дабы его эмоции не были слышны дополнительным ножом по сердцу. Не добивающим, а именно что ворошащим уже и без того нанесённую раскрытую рану. Было б только кому залечить и его самого…       С Федей они оставались на связи долго. Ночной разговор походил больше на всплески, когда после пары минут молчания Коля вдруг заговаривал, делая существенные паузы, пока Достоевский слушал, а затем отвечал на каждую прерывистую фразу, уделяя особое внимание деталям. Что мог сказать ребёнку в такой ситуации такой же ребёнок? Видимо, Фёдор нашёл что. Сам он должен был бы судить о смерти, как о понятии обыденном, простом. Столько молитв он наслушался, столько его этим понятиям учили, что можно было смело подаваться в священники. Но когда посреди ночи близкий друг всхлипывает в трубке телефона, в первую очередь подключается человеческое сочувствие. У кого повернётся язык твердить о лучшем мире, когда ребёнок ещё даже не верит в произошедший «уход»? Абсолютно без всякого религиозного подтекста Федя сказал лишь то, что ему говорили, когда он был ещё совсем-совсем маленьким: притча о том, что на небе среди обычных облаков можно отыскать глазами самое светлое облачко, и именно с этого облачка на тебя продолжает смотреть тот, кого ты хочешь увидеть, тот, кто ушёл из людского мира.       Как-то постепенно, помаленьку, им удалось чуть-чуть отойти от угнетающей темы. Достоевский сумел убедить Колю и в том, что под открытым окном он простынет, поэтому пришлось спуститься в дом. Говорить с риском быть подслушанным Яновскому решительно не хотелось, тем более уже почти наступало утро, а у него ни в одном глазу. Тогда Федя неожиданно предложил почитать ему что-нибудь, если Коля найдёт наушники. Голос Достоевского звучал приглушённо, так как за стенкой тоже находились родители, которых нельзя было разбудить, а дикция и выражение использовались с особой вдумчивостью даже для его возраста.       Так прошло ещё около часа, пока усталость с обоих концов звонка ни взяла своё. Напоследок послышалась ещё одна тихая сонная благодарность, на которую Фёдор сипловато угукнул, потирая уставшие глаза, перед коими уже начинало рябить от режущего их света настольной лампы. До будильника оставалось едва не меньше двух часов, но, ничего, пережить всего один день без должного сна совсем не казалось весомой потерей.