Фонари вдоль дороги

      Волны качались, шипели, несли на гребнях белые короны, уходили к горизонту и возвращались, с новой силой бросаясь на берег. Они слизывали песок, оставляя пену, соревновались, кто дальше кинется, уходили. По водной глади развалился утренний туман. Белые осязаемые облака едва касались воды. Сонные чайки ждали на гнилых досках причала.       Каменная стена маяка изрезана временем. Он существовал задолго до рождения Гарри и простоит дольше, чем Гарри проживет. Мох и сырость не съедят камень.       Дверь моталась на ветру. Тяжелая, скрипучая, Гарри держался за нее, освещая фонарем жилую комнату. Пусто. Разобранный камин, стул без ножки, приставленный к стене. Единственное окно затянуто паутиной.       Они проходят дальше, осторожно ступая по обвалившейся штукатурке. На втором этаже вместо окна прямоугольник, как разинутая пасть, балки свалены набок. Снаружи прямая линия горизонта и тучи, сваленные у воды. Стекло хрустит под подошвами. Пол усеян мусором, из щелей растет трава. Жан удивляется тому, что кто-то включил маяк, хотя внутри разруха. Тут никто не был лет сто.       — Склад топлива, — подсказывает Гарри. — Механизм заводится на масле. Маяк работает на системе противовесов, как часы-ходики. Было бы кому это делать.       Жан спрашивает, откуда Гарри знает, как работает маяк.       — Слышал где-то, наверное, по телевизору, — отвечает Гарри. — Просто всплыло в голове, понимаешь.       Они поднимаются выше, вверх по винтовой лестнице. Свет фонарика прыгает по ступеням.       Жилая комната: на полу разбросаны спальные мешки и матрасы, книги, картонные коробки, переносная плита, кофейник, кружки стоят друг на друге стопкой, в кастрюле сохнет лапша. Вместо окна круглый иллюминатор. На расшатанном столике стоит лампа. Жан говорит, что здесь живут люди, они должны быть на маяке.       Они выходят на смотровую площадку, и ветер резко бьет по лицу. Дверь смотровой комнаты качается. Гарри заглядывает внутрь. Здесь могло поместиться около трех человек. Как раз, чтобы проводить радиоэфиры. На полу клубятся провода, черные толстые веревки. Они тянутся к аппаратуре, название которой Гарри не знает. Он видит множество рычажков, кнопок, стрелок, клавиш — все это пищит и издает тихий гул. Два микрофона, радиокомпьютер, печатная машинка. Гарри удивлен, как группе людей удалось перетащить технику по болотистой местности и поднять так высоко. Она выглядит тяжелой.       Прижимаясь боком к корпусу радиокомпьютера, на потрепанном стуле сидит женщина. Волосы убраны в растрепанный пучок. Массивные наушники сжимают виски.       Ее голова болтается на груди, губы двигаются.       — Бардо? — угадывает Гарри.       Женщина не отвечает. Она не видит их, смотрит на сложенные руки. Она напевает детскую песенку. Мама-кошка потеряла котят. Белого она нашла в снегу, черного — в саже, рыжего — на пшеничном поле. Они пошли домой, а утром котята снова разбежались. Мама-кошка потеряла котят. И по новой. Песенку можно пропевать бесконечно, история зациклена, кошка обречена терять детей и находить их, чтобы утром снова пойти искать. У этой истории нет конца.       Жан мягко толкает женщину в плечо. Наушники падают. Из них слышно какую-то болтовню, как на радиопередаче, где диктор читает рассказы.       — Офицеры Викмар и Дюбуа, — Жан показывает удостоверение. — Как Вас зовут?       Женщина смотрит на него пустым взглядом.       — Джейн Краузе, — после долгого молчания отвечает она.       На вид ей за тридцать. Джинсы и растянутая кофта, на плече разошелся шов. Ее не волновало, как она выглядит, ее уже ничего не волнует.       — Джейн, — мягко продолжает Жан, — Вы ведете радиоэфир «Безвременье»? Бардо — Ваш псевдоним?       Гарри замечает разбросанные салфетки с подтеками крови. На щеках Джейн засохшая кровь, будто она вытирала нос ладонью.       — Где сейчас находится Джек Ален? — аккуратно спрашивает Жан.       Женщина озирается. Она будто впервые видит место, где просидела всю ночь. Ее глаза красные от лопнувших сосудов, черные от недосыпа веки.       — А? Джек? Он сказал, что спустится вниз, — отвечает Джейн. — Что-то его долго нет. Нам нужно… — Она замирает. — Где мой кофе? Куда я убрала все кружки?       Кружки стоят на полу, их около десятка, в каждой недопитый кофе.       — Оставайтесь здесь, — просит Жан. — Мы за Вами вернемся. Вам нужна помощь. Хорошо? Джейн, хорошо?       Женщина кивает, но ничего не может понять.       Они выходят на смотровую площадку, смотрят вниз, на берег, и Жан указывает на лодку у причала. Гарри видит, как фигура мужчины опускается за веслами.       — Быстрее, — кричит Жан.       Их топот разрывает тишину.       Светает. По ощущениям уже пять утра.       Жан держит пистолет, кричит, чтобы Джек Ален оставался на месте. Над ним проворчала чайка.       — Я не собирался никуда отплывать — вас ждал, — спокойно отвечает Джек Ален.       Нам нем пиджак, и вроде бы он выглядит солидно, но, присмотревшись, замечаешь, что пиджак на размер больше и потрепанный на швах, отчего Ален выглядит нескладно и маргинально. Черные волосы зализаны назад. Они блестят на макушке. Красная футболка мятая, растянута на горле. Так выглядит человек, который убедил как минимум троих, что самоубийство — единственное решение одиночества и страха.       — Офицеры Дюбуа и Викмар, участок 41, — представляется Гарри, показывая удостоверение.       Джек кивает.       — Вас привел Ренард? Я слышал, как лают его собаки.       Перед ними ответы, но Гарри не может придумать вопрос.       — Вы арестованы. Вылезайте из лодки, — говорит Жан.       — Офицеры, — приятным отрепетированным голосом начинает Джек. Он показывает ладони. На Гарри смотрят два круга с точками посередине. — Поверьте мне, я с радостью поеду с вами в участок, но у меня незаконченное дело.       — Меня не ебет, — рычит Жан. — Вылезай.       Джек с улыбкой вздыхает. Он умеет вести переговоры, он знает, как говорить с разными людьми, какие слова выбрать, с каким тоном преподнести. Он профессиональный ведущий, подстраиваться под собеседника выходит у него незаметно, само по себе.       — Что мне предъявлено? — спрашивает Джек Ален.       — Дохера всего, послушаешь в участке, — грубо отвечает Жан.       — Куда ты плывешь? — вырывает у Гарри.       Джек оглядывается за спину.       — Вы арестовали Эдит, да? Она рассказала вам про Итана Тылу?       — Эдит Таумбаум мертва, — сухо ответил Гарри. — Она ничего не успела сказать. Но мы все знаем. Мы слушали твои записи.       — Вы ее подстрелили? — Джек удивлен.       — Самоубийство, — объясняет Жан.       Джек Ален хмыкает.       — В общем, вон там, — он указывает на горизонт, затянутый туманом, — Мы обнаружили мощный сигнал Серости. Туда я и плыву. Считайте, что это акт самоубийства, девяносто девять процентов, что я смогу вернуться.       — Зачем? — не понимает Жан.       Волны шипят. Джек Ален молчит, нахмуривает брови, обдумывая, как лучше ответить.       — Что сказала Колет Морган перед смертью? — Жан задает вопрос.       — Да так, ничего особенного, — Джек разводит руки. — Говорила, что за все лето так и не побывала на пляже.       — Почему ты ее не отговорил? — Жан убирает пистолет. Он искренне заинтересован.       На дне лодки стоит радиоприемник с длинной антенной. Переносная рация, к ней подключен микрофон, наушники. Батареек хватит на несколько суток.       — Почему? — повторяет Джек Ален. — Я часто задаю этот вопрос. Почему моя сестра повесилась? Почему она решила вопрос таким способом? Почему? Почему она не сказала нам? Почему она ушла с праздника и сделала петлю из колготок? Почему именно колготки? Я не знаю. Я не знаю, почему не отговорил Колет. Наверное, потому что она все равно бы это сделала.       Взгляд Жана устремлен внутрь, в свои мысли. Лодку качает на волнах.       — Сегодня годовщина смерти моей сестры, — признался Джек Ален. — В прошлый раз я засиделся на работе, прослушивал запись нашего эфира. Мне показалось, что мой микрофон фонит, и я проверял, как это звучит на записи. И тогда я снова услышал Агнесс. Ей всегда останется двадцать, а мне уже тридцать семь. Вот он я: облучен Серостью, уже забыл, как завязывать галстук, потерял всех, кого ценил.       Вот оно. То самое грандиозное событие.       — Знаете, офицеры, все упирается в деньги, — Джек взялся за весла. — Было бы достаточно денег, мы бы успели за год сделать прорыв, но нам постоянно не хватало. Как бы я не подгонял ребят, мы все равно не успевали. А потом я потерял команду. Сам-то я нихера не понимаю в технике. Время и деньги — вот те проблемы, которые мешают мне снова связаться с сестрой. Я просто хочу услышать ее и спросить: «Почему ты нас бросила? Там, где ты сейчас, лучше, чем с нами?»       Гарри вспоминает, как набирал знакомый номер и вслушивался в гудки, надеясь, что ему не ответят и одновременно желал услышать ее голос. Страх сковывал, пальцы леденели.       — Я не хотел, чтобы так случилось. Колет, Итан, Эдит, Джейн — они стали моей семьей. Даже Ренард мне как родной. Мне было тяжело их терять.       — Ты правда веришь в то, что говорил? — голос Жана дрогнул.       Джек помолчал.       — Я хочу в это верить. Умирать так одиноко.       На днях Гарри видел сон, где Дора считала уличные фонари. Они шли вдоль безлюдной дороги, и Дора вслух отсчитывала: «Одиннадцать, двенадцать, тринадцать, четырнадцать… Мы далеко ушли». Они прогуливались вдоль сломанного моста, обходили дыры, а под ногами — черная вода. Дора тогда сказала, что если они упадут, то вместе, так не страшно.       — Мое тело принесет примерно в конце сентября, — сказал Джек. — А теперь, извините, меня ждут дела. Удачи, офицеры. Серость поглотит вас.       Он медленно отплыл.       — Мы не остановим его? — спросил Гарри, когда фигуру съел туман.       — Будет меньше писанины в отчете, — ответил Жан.       Щелкнула зажигалка. Запахло дешевым табаком. Так пахнет Жан Викмар. Он молча курил, смотря вперед, пытаясь разглядеть в молочной стене лодку. Гарри достал сигареты.       — Я часто представляю, какими будут мои последние минуты, — признался Жан. — Мне этого так хочется, а потом мне становится страшно. У меня же есть друзья, ты, работа, мне есть, ради чего жить. Так глупо… Но на самом деле я — трус. Я боюсь смерти и не способен на…       Жан закуривает.       — Мы блуждали здесь всю ночь, — вдруг понял Гарри.       — Перекусим в том кафе, напротив участка? — предложил Жан.       Чайка сложила крылья, камнем упала под воду и взлетела, неся в лапах рыбу.       — Сейчас бы выпить чего-нибудь покрепче, — мечтательно вздохнул Гарри.       Жан кивнул.       — Нужно возвращаться домой, нас там уже ждут, — Гарри кинул окурок в воду. Черная волна унесла его, раскачивая.       Жан докуривал. Он пускал плотное облако дыма, как кит. Он очень красив, когда неспешно наслаждается сигаретой. Сейчас Гарри больше всего хотелось, чтобы Жан Викмар, пахнущий табаком и мылом, печальный и родной, самый близкий и преданный, лучший друг и напарник, жил вечно.       Серое небо смешалось с горизонтом. Где-то там, в тумане, одинокий человек слышит нескладное, но милое пение девушки. Она мурлычет забытые слова. Ее пение навсегда осталось в Серости, зацикленное, как пластинка, по которой скачет игла. Как детский стишок про маму-кошку, которая нашла своих потерянных котят.