Фонари вдоль дороги

      Капитан Прайс хмуро слушает отчет, кивает головой. Его кабинет просторный: окно, дубовый стол, мощные полки, награды на стенах в рамках. Гарри пытается представить себя на его месте. Плохо получается.       Капитан Прайс спрашивает, почему они не опрашивали администрацию библиотеки? Почему те допустили собрание сектантов в общественном месте? Сотрудники получали процент от прибыли распространенной продукции? Почему они не следили за ходом проведения мероприятия? У Жана нет ответов.       Он выходит из кабинета растрепанным от злости.       — У нас мало времени, — говорит он.       Он раскрывает дорожную карту, рисует пальцем маршрут и прикидывает, что они доедут до места за три часа.       — Это самые ебеня, — объясняет Жан. — Там и дороги-то не осталось. После революции все распидорило.       Жан смотрит на наручные часы. Полдень.       — Куда ты торопишься? — не понимает Гарри.       — Если поедем сейчас, полчаса до библиотеки, минут сорок побеседуем, объедем… Блять, — Жан задумчиво закусывает губу, — Все равно не получается. Тогда сразу поедем по шоссе. В любом случае в Мартинезе будем к пяти. Просто, — Жан трет скулу ладонью. Его взгляд направлен в себя, в голове он спорит сам с собой, ничего не видит. — Просто, Гарри, нам нужно торопиться.       Он ничего не объясняет, захлопывает дверь мотокареты, и Гарри чувствует себя самым униженным человеком в Элизиуме. Когда твой напарник больше не доверяет тебе, а еще хуже — ты не имеешь над ним авторитета — это больно бьет по морали. Жан начал параллельное расследование и отказывается что-либо объяснять. У него своя тайна внутри общей.       В приемной гудит вентилятор. На улице моросит, и в помещениях стоит духота. Жан требует от секретарши, миниатюрной женщины, чтобы их приняли.       — Его сегодня нет на месте, — женщина говорит про начальника связью с общественность. — Он на заседании в администрации района.       Жан требует, чтобы его пустили в кабинет.       В холле библиотеке представлены пейзажи. Небольшая выставка студентов местного училища. Гарри рассматривает акварель. Серый цвет помещает в себе столько оттенков, что, бывает, глаз их не ухватывает.       — О таких вещах нужно договариваться заранее, — отвечает женщина Жану. — Позвоните завтра. Хорошо, запишу вас сейчас…       Ее голос звучит глуше с каждым шагом.       Гарри проходит мимо городских пейзажей: симпатичные улочки Ревашоля, чью привлекательность могут заметить только те, кто ищет красоту в быту. Гарри помнит, что Дора говорила про натюрморты. Конечно, не дословно, но суть в том, что вещи хранят след владельца. Психологизм бытовых предметов. Что-то про фактуру, оттенки и влияние окружения. Как у людей.       Читальный зал пустует. Тишина как в церкви. За угловым округлым столом работает библиотекарь, женщина средних лет, у нее мягкая улыбка. Она отмечает сданные книги, перекладывает карточки, узкие прямоугольники с цифрами, она работает, как механизм.       Гарри показывает ей удостоверение.       — Офицер Гарриер Дюбуа, участок 41.       Женщина спрашивает, чем она может помочь.       — Я хочу видеть читальный билет Джека Алена.       — Слышала, он сменил деятельность, — пальцы женщины перебирают пачку бумажную пачку под буквой «А». — Когда мы в последний раз виделись, он сказал, что хочет стать новеллистом.       Гарри мягко берет протянутый билет.       — Славный парень, он располагает к себе, — женщина улыбается.       В последний раз Джек Ален брал книгу в апреле. В списке детективы, сборники научной фантастики, журналы с современными пьесами, журналы о радиотехнике. Ничего странного. Гарри указал на предпоследнюю строчку.       — Что это?       «Живопись Мартинеза». Сборник акварели, графики и масла берегов Мартинеза. Марина, пленэр, городской пейзаж, портреты. Образ портового города.       — Покажите, — просит Гарри.       Он быстро листает альбом. Не тот, который был у Доры, но некоторые картины входят в этот же сборник. Наверное, хрестоматийные работы. Гарри перелистнул страницу. На развороте он увидел красно-белый, как леденец, маяк, закутанный туманом. Джек Ален видел эту картину.       Под картинкой абзац: «…Болота на северной части побережья. Эта туманная местность захватывала воображение художников. Существует легенда, что в тех местах растет Серость, а заходящие в пышный туман теряли путь. Маяк указывал им путь, как кораблям. Художники-энтропонетики использовали…»       Гарри выглянул в окно. У входа в библиотеку, опираясь на мотокарету, курил Жан. Он смотрел на левое запястье, следил за часами.       — Жан! — крикнул Гарри.       Жан задрал голову.       — Ты где шляешься? — крикнул он в ответ.       — Иди в читальный зал. Это важно.       — Мы опаздываем…       — Это очень важно, — прервал его Гарри.       Когда Жан появился в дверях, Гарри подозвал его, помахав рукой.       — Захотелось книжку почитать? — прошипел Жан, не нарушая тишину зала. Он был в бешенстве, но держался.       Гарри показал ему разворот.       — Нам нужно найти этот маяк.       Жан закрыл глаза, будто собирался с мыслями и отгонял злобу. Брови столкнулись над переносицей, губы тянутся вниз, будто он лизнул лимон.       — Маяк? — спокойно спросил он.       — Да, — уверенно подтвердил Гарри. — Стоит у воды, высокий, на крыше можно установить антенну. Читай: «Художники-энтропонетики использовали образ туманной местности, чтобы изобразить свое представление о Серости. Маяк был не только символом надежды, но и помощника, который указывает верный путь». Как думаешь, — победно произнес Гарри, — Чем будет руководствоваться Ален, ничего серьезнее фантастики не читавший? Трудами ученых, а?       Жан хмурился.       — Так говорит моя интуиция, — Гарри приложил палец к виску. — Голоса в голове.       — Пошел в пизду, — прошептал Жан. — Уже два часа дня, а мы хуйней маемся.       — Я прав? — улыбнулся Гарри.       — Звучит убедительно.       Восторг. Гарри повеселел. Даже крупные капли, бьющие по стеклу, не могли испортить его настроение. Мотокарета мчалась по лужам, дальше метра ничего не видно, только фары, Жан молчал, он словно излучал негатив и раздражение, но Гарри хотел петь от радости.       — Я вел тебя все расследование, — говорил он. — Указал на татуировку, привел на завод — ты бы так и сидел целыми ночами у мусорки.       — Да, ты самый пиздатейший мент на районе, — шипел Жан в ответ.       Пробка тянулась по шоссе плотной лентой.       — По субботам показывают самые интересные шоу, — рассказывает Гарри, чтобы занять тишину. — «Рулетка на удачу», «Десятый километр», еще мне нравится «Сто вопросов на миллион» и то шоу, где угадывают песни. Ебать, если бы я участвовал в нем, я бы все песни отгадал. Жаль, что оно заканчивается, когда я домой прихожу. За полночь показывают повторы, только так получается посмотреть.       Жан следит за минутной стрелкой, держит руки на руле.       — Вообще все шоу, где что-то отгадывают, очень интересные. Знаешь, откуда я столько всего знаю? Я смотрю телевизор. Раньше после двенадцати показывали порнуху. Лет пятнадцать назад. Тебе сколько тогда было?       — Двадцать лет, — отвечает Жан.       Гарри удивлен, что он его слушает.       — Сейчас даже эротику не крутят. Если и показывают голых девушек, то в лифчиках и трусах.       Жан следит за дорогой. Мотокарета проезжает немного вперед, останавливается. Из-за дождя ничего не видно.       — Куда ты спешишь? — еще раз спрашивает Гарри.       Жан молчит.       — Что ты от меня скрываешь? Мы что, ведет разные дела?       Жан смотрит на часы. Потом переводит взгляд на дорогу.       — Ну? — взрывается Гарри. — В чем дело, Викмар?       Теперь его очередь сердиться. Жан коротко поворачивает голову, смотрит исподлобья. Он выглядит уставшим, загнанным и решительным. Его губы плотно закрыты.       — Просто поверь мне. Я же всегда тебе доверял, — наконец, отвечает он.       — Это не ответ, — настаивает Гарри.       Их разговор прерывает гудок мотокареты. Жан давит на газ, они едут в тишине, пока не останавливаются, прижатые со всех сторон.       — Вчера ночью я был на заводе, — медленно начал Жан. — Прослушивал эфир их станции, — Гарри не нужно объяснять чей. — Он сказал, что послезавтра важный день. Случится что-то потрясающее.       Жан будто избегает имен, хотя они оба понимают, о ком идет речь.       — Я подумал, что, — протянул Жан, — Он хочет устроить массовое, ну, знаешь… Массовое самоубийство. Чтобы стать частью Серости. Как он всегда говорил, — Жан говорит медленно, подбирая слова. Гарри, замерев, слушает его. — Я подумал, что если не завтра, то мы никогда не арестуем его. Мы никогда не узнаем, что там происходило, — Жан уже привычно бросает взгляд на часы. — У меня к нему много вопросов. Я хочу знать.       Мотокарета едет вперед, набирает скорость и снова останавливается. Дождь редко барабанит по крыше.       — Мне просто интересно, что он сказал Колет Морган перед смертью. Почему он ее не отговорил?       — Почему ты поехал один? — интересуется Гарри.       Жан приглаживает волосы у виска.       — Есть вещи, о которых хочешь подумать в одиночестве.       Жан включает радио. Разговор окончен.       Мотокарета сворачивает влево, съезжает к главной дороге. Они едут второй час. Дождь перестал. Чем ближе к берегу, тем гуще туман. Сначала он прозрачный, еле различимый, но чем дальше, тем плотнее, пока не напоминает сладкую вату. Жан сверяется с картой, говорит, что теперь нужно проехать до конца деревни. Битый асфальт заканчивается. Дальше — песчаный ковер.       Они едут вдоль берега, а по радио играет легкомысленная песенка. Хит лета 51, его крутят на всех радиостанция, какую ни включишь. Радостный мотив диссонирует с серым вечером.       Мотокарету бросает вперед. Колеса застревают.       — Минус еще одна, — шутит Гарри.       Жан дергает руль, шипя ругательства. Он дергает коробку передач, отъезжает назад — колеса визжат, и сворачивает. Мотокарета качается, как лодка.       — Мы в болоте, Жан, — пытается объяснить Гарри.       Его затыкает оглушительный визг. Радио словно проигрывает все радиостанции одновременно. Жан затыкает уши ладонями. Ультразвук режет перепонки.       — Что происходит? — кричит Жан.       Гарри сжимает голову.       Фары мотокареты мигают, как праздничные огни. Стрелки бешено бьются, мотор рычит. Радио меняет звук: то пронзительно громко, то до шепота тихо, снова шипение, голоса ди-джеев, отрывки песен, реклама, веселый тон диктора. Жан пытается выключить приемник. Рация бессвязно болтает. Гарри думал, что никогда больше не встретиться с Серостью в живую. Он думает, как объяснить Жану, что сейчас они слышат безвременье, отзвуки прошлого, которое переживает настоящее. Жан вываливается из салона на мягкую кочку.       — Боже, блять. Боже, блять, — повторяет он, зажимая виски.       Гарри чувствует стук сердца в горле. По усам течет что-то теплое.       — Кровь, — испуганно говорит Жан.       Гарри вытирает нос пальцами.       — Это… Как на той записи, — медленно говорит Жан.       Да, отвечает Гарри. Серость.       — И что нам делать? — Жан кивает на мотокарету. Фары вспыхивают и потухают. Салон взрывается от воя.       — Идти пешком.       Свет фонаря прыгает по болоту. Ноги промокли до щиколотки. Гарри идет за Жаном, за его фонариком, и не видит ничего, дальше вытянутой руки только белесый тесный туман. Он понимает, что они ушли очень далеко, когда брошенную на милость Серости мотокарету не слышно. Над клубнями тумана виднеется крыша маяка. Красно-белого, как леденец.       — Как мы уедем? — спрашивает Жан.       Это проблемы будущих офицеров Викмара и Дюбуа, отвечает Гарри.       — Я хуею, — рычит Жан.       Еще одна разбитая в хлам мотокарета, ругается он. Он причитает, что очередной штраф убьет их участок, как он мог поступить так тупо и опрометчиво, куда он спешил, нужно было продумать маршрут, найти несколько вариантов. Это все влияние Дюбуа. Они слишком долго работают вместе, нужно менять напарника.       Конечно же, он шутит. Горько и печально.       Когда Гарри поднимает взгляд, отрываясь от ботинок, утонувших в воде, его окутывает темнота. Фонарика не видно.       — Жан? — позвал Гарри.       Казалось прошла минута, а Жан Викмар исчез.       Гарри помнит: в тот январский теплый день, когда они шли по туманному берегу, Жан крикнул, потому что поскользнулся. Он чуть не наступил в воду. Он тогда еще сказал, что у него закружилась голова на секунду, это все блядские таблетки.       И тогда Дора не расстроилась, что пошел ливень. Наоборот, она была рада, что дождь смыл жару. Они ели горячую кукурузу, и Гарри обжег пальцы, а Дора дула на них, смеясь. Это она закрывала его полотенцем, когда Гарри засыпал под солнцем, напившись. Когда он, искупавшись в холодной воде, падал на песок и мгновенно засыпал, убаюканный шепотом волн и алкоголем, Дора закрывала ему лицо шляпой с длинными полями, а грудь и ноги — своим полотенцем. Было душно. Вечерело.       — Ложись сюда, — Гарри услышал свой голос, или похожий на свой, но очень-очень сердитый. Почти крик. — Нет, ложись. Мы будем разговаривать. Ты поступила, как дура. Давай, скажи это: «Я дура». Ненавижу, когда ты делаешь такое виноватое лицо. Я тебя обидел, и ты вся такая обиженная будешь плакать. Я так и знал, что так будет. Ты хотела знать, что я думаю. А я хотел выспаться, протрезветь и поговорить утром, но ты меня вывела!       — У нас закончились деньги, — такой же сердитый тон. — Дело даже не в них. Совсем не в деньгах, а в твоем поступке. Я же слышал, как ты сказала маме: «Мам, у нас все хорошо, нам хватает». Я потратил последние реалы на еду. Найди хорошую работу. У нас не хватает денег для двоих.       — Я не мог такое сказать, — проговорил вслух Гарри. Он шагал по мягким кочкам. Голова моталась. На виски давило. — Это был кто-то другой. Это был не я.       — У меня было плохое настроение, я устал. Мне хотелось прогуляться с тобой, — он продолжал слышать свой голос, который, как из колонок, доносился из тумана. — А ты мне его испортила еще больше.       — Ты ничего не делаешь, — обвинение.       — Я боюсь стать инвалидом и жить на гроши. Я боюсь, что ты оставишь меня, инвалида, одного. Кому я буду нужен? Но страшнее всего, если ты останешься, и я уведу тебя на дно, — слезы в голосе.       Когда-то давно прошлый Гарри говорил это вслух. Когда-то давно он проживал эти моменты.       — Жан! — крикнул Гарри.       Из-за спины вынырнул белый свет фонаря. На плечо упала ладонь.       — Гарри! Что ты тут делаешь? — со смехом спросил Жан. Он широко улыбался, будто не видел его много лет и рад встрече.       — Где? На болоте?       Жан не убрал улыбку. Он смотрел с недоверием, будто его разыгрывают. Он огляделся. Губы расслабились, смех сменился ужасом.       — Не понимаю, — пробормотал Жан.       — Сколько времени?       Часы сходили с ума. Минутная стрелка моталась вперед, часовая шла в обратную сторону. Секундная крутилась хаотично: то влево, то останавливалась, то шла в обычном темпе.       — Мы зачем-то сюда пришли, — припомнил Жан.       — Да. Мы хотели покончить с собой вместе, — уверенно сказал Гарри.       Туман сгущался.       — Пистолет, — Жан достал оружие. — На счет три?       — Раз, — Гарри покрутил барабан. Жан повторил за ним. — Два, — они одновременно приложили дуло к виску. Ни одной мысли не было в голове. Взгляд Жана спокойный, он давно мечтал это сделать. — Три.       Ничего.       — Мы шли на маяк, — вспомнил Жан.       — Ты можешь сказать, кто я? — попросил Гарри.       Они убрали пистолеты.       — Ты — Гарриер Дюбуа, лейтенант дважды-ефрейтор, мент. В прошлом физрук. В настоящем — запойный алкаш. Я, — Жан указал себе не грудь, — Жан Викмар. По-моему, так назвала меня мама. У меня глубокая депрессия.       — Интересно, где сейчас моя мама? Она жива? — с грустью спросил Гарри.       — Я ненавижу свою мать, потому что она насильно привела меня в этой ебаный мир. Какой сегодня день недели?       — Не знаю, — Гарри покачал головой. — Понедельник?       — Блять, нам утром на работу. Заводи мотокарету. Какого хуя мы тут делаем? Я отдыхал с парнями, мы отмечали, а потом ты… Ах, — Жан медленно кивнул. — Мы шли на маяк.       Они оглянулись. Туман стоял стеной. Жан потер виски пальцами.       — Это из-за Серости, да? — уточнил он. — У меня голова раскалывается.       Гарри увидел круг света, как луна облачной ночью. Зажегся маяк. Он напоминал уличный фонарь, окруженный чернильной темнотой, теплый и успокаивающий.       — Пойдем на свет, — сказал Гарри. — На свет фонарей вдоль дороги. Там нас уже ждут, там наш дом.       — Нет-нет-нет, — Жан испуганно схватился за его запястье. — Я еще не готов. Дай мне время. Последняя сигарета, — в панике бормотал он, передавая фонарь Гарри.       Руки тряслись. Жан закурил. Вытащил пистолет. Взвел курок и прижал дуло к виску. Перевел дыхание. Они смотрели друг другу в глаза.       — Я часто бывал там, — тихо пропел Жан.       — В той крошечной церкви, — улыбнувшись, подхватил Гарри.       — Офицеры, — прозвучало из тумана.       Жан резко принял стойку. Дуло вперед, руки прямые — милицейская хватка. Гарри светил в сторону голоса. В белом круге щурился обросший бородой мужчина. Третий глаз посередине лба.       — Доброй ночи, офицеры, — мужчина протянул Гарри ладонь. — Ренард Ришар. Очень приятно.       Гарри пожал сухую ладонь.       — Мы виделись пару раз, — мужчина обменялся рукопожатием с Жаном. — Заблудились? Да, тут это запросто.       — Нам нужно на маяк, — сказал Гарри.       Мужчина покачал головой, поджав губы.       — Далеко вы зашли.       — Вы знали Колет Морган? — спросил Жан.       — Да, был знаком, — мужчина уверенно пошел по мягким кочкам. — До меня дошли слухи, что она повесилась. Очень жаль девочку, она была славной. Добрая такая, улыбалась, зачесывала волосы в высокий хвост, как девушки эпохи диско. Все время говорила о смерти.       Гарри чувствовал себя вымотанным. Он будто уснул, но сон был максимально реалистичным и долгим. Он посмотрел на Жана. Тот держал остывший окурок и озирался, явно осознавая произошедшее.       — Эдит Таумбаум мертва, — сказал Гарри.       Мужчина задумчиво хмыкнул.       — А вот это неожиданно, — произнес он.       — Вскрыла себе горло.       — Странно… Она самая сильная в нашей команде. Была, получается. Можно сказать, на ней держалось вообще все. Не Ален лидер — Эдит, — мужчина вздохнул. — Мне нравился ее вздернутый носик.       — Что было между Эдит Таумбаум и Итаном Тылу? — продолжал спрашивать Гарри.       — Любовь.       Туман распутался. Оборотень шел уверенно, он хорошо знал дорогу, он не замечал туман. Болотистый ковер сменился галькой. Слышалось волнение волн.       Они остановились у заросшей высокой травой тропинки. Из камней рос маяк. Мох покрывал его бок. Разбитый причал держался за ржавые гвозди. Гнилое дерево скрипело. По песку тянулась лента из треугольных флажков, серых от сырости и времени.       — Будут еще вопросы, офицеры? — спросил мужчина.       Море пело под аккомпанемент чаек.       — Что случилось в конце июня? — Жан пришел в себя.       — Июня? В конце июня… В конце июня, — вспоминал мужчина, — Итана унесло волной. Вот там, — он указал пальцем за горизонт, где серое море умиротворенно покачивалось, — Мы нашли хороший сигнал Серости. Итан решил заплыть еще дальше. Ален сказал ему, что в грозу сигналы сильнее. Не знаю, откуда он это решил. Вот и все. А теперь, прошу прощения, — мужчина салютовал Жану и Гарри по очереди. — Спешим.       Мужчина пошел обратно, в туман. Послышался радостный лай собак, и спину в черной футболке скрыло в белых облаках.       — Как думаешь, сколько сейчас времени? — спросил Жан после долгой гнетущей тишины.       Гарри поднял голову. Небо, затянутое черными тучами, в просветах имело голубоватый отлив. Свет маяка разрезал море. Чайки подпевали волнам.       — Около четырех? — угадал Гарри.       Он никогда не мог поймать утренние часы.