Шёпот цветов

В воде отражаются яркие лучи солнца, отскакивают от зеркальной поверхности воды и почти слепят Джисона. Ноги аккуратно покачиваются из стороны в сторону, иногда плеская воду вдаль пруда. Спину начинает напекать утреннее солнце, ветерка совсем нет, хотя хотелось бы прочувствовать весь вкус влажного воздуха, который разбавляется приторными ароматами цветов с поля. В левом ухе жужжит пчёлка, которая спокойно пролетает мимо, а кузнечики стрекочут так громко, словно у них сольный концерт на пол сотни тысяч человек, ну или насекомых. Джисон щурит глаза, глядя на солнце и слегка улыбается, приподнимая краешек губ, когда слышит приглушённые шаги сзади. Он узнаёт его по этим шагам. Это проще простого. Не подаёт виду, что понял, кто за ним и продолжает плескать воду, всё ещё улыбаясь, ждёт, пока он что-нибудь предпримет. Минхо снова хочет напугать его, но в этот раз не выйдет. Хан чуть пошатывается вперёд, когда руки хёна ложатся на его плечи и слегка толкают его в сторону воды, пытаясь напугать. Не страшно. Совсем не страшно. Руки Минхо держат его крепко, цепляются за худощавые плечи. Эти касания обжигают даже сквозь ткань футболки. Минхо не позволяет телу младшего окончательно окунуться в воду, он чуть поглаживает те места, где держал его. Джисон смеётся заливисто, слыша, как хён делает тоже самое. Внутри бушует что-то особенное, и не ураган, как многие говорят, точно нет. Ураган-это что-то разрушающее. А Минхо-исцеляющий. Как мёд, стекающий с сот, как горячий чай, что обжигает горло только для того, чтобы вылечить его. —Почему ты не испугался? –слегка обиженно бубнит старший, обходя Джи и присаживаясь на край пирса рядом с ним. Он оставляет обувь в стороне и с удовольствием окунает ноги в прохладную водичку, чуть шипя от резкой смены температуры. Его пушистые волосы, падают на глаза и не позволяют любопытному Хану рассмотреть лицо полностью. —Потому что я слышал тебя, хён, –с нотками веселья тянет Хан, всё ещё пялясь на пришедшего парня. Он одет в яркую футболку и шорты, на голове одна из его кепок, в этот раз светлая. Волосы вылетают из-под плотно сидящего головного убора, а щеки его чуть розовые, это последствия долгого нахождения на солнце. Губы его изгибаются в лёгкой улыбке и от это очень приятно. Джисон заставляет его улыбаться? Они виделись с ним вчера. Вчера утром и вечером тоже, но кажется, что прошло больше времени, намного больше. Он успел заскучать по этому парню. На колене Минхо не было повязки, но то, что ему всё ещё больно-факт. Он всё ещё жмурится от боли, когда садится, сгибая колени, всё ещё прихрамывает, всё ещё не может долго стоять, и поэтому даже на тренировках усаживается на жёсткий газон. И его это раздражает. Хан видит, как его глаза заливаются ненавистью к себе, видит, как он винит себя, когда понимает, что не может показать команде приёма, который требует. Джисон всё видит и от этого на душе кошки скребут. Джисон поджимает губы, раздумывая над тем, чтобы спросить об этом. Это наверняка не приведёт ни к чему хорошему, наверняка. Минхо станет злиться, а может и вовсе уйдёт, потому что это в его стиле-убегать от разговоров, потому что он из тех, кто всегда слушает, но никогда не говорит. Ли резко прерывает ход мыслей, словно чувствуя неприятный вопрос, что вертелся на языке у Хана. —Давно тут сидишь? –младший отрицательно мотает головой снова возвращая на лицо маску расслабленности. Он качает ногами под водой, разглядывая мелких рыбок, что плавают вокруг. —Минут пятнадцать, не больше, –отвечает он, чуть подумав. Видит, как Минхо хмурит брови, словно хочет наругать, но вовремя прикусывает губу. Тяжело выдыхает и поворачивает голову к младшему, рассматривая его профиль. Это неловко. —Ты спал? –Джисон бегает глазами по поверхности деревянного пирса, водя рукой по своей ноге. Его волнение слишком заметно. Особенно Минхо. Молчит. Думает, чтобы такого сказать, но врать Минхо не хочется. Соврать ему кажется неким предательством. Минхо ему верит и доверяет. Это дорогого стоит. Да и врать кажется бессмысленным, молчание сейчас говорит о многом. Джисон не спал. Ночью-нет. Всё, что он делает ночью-ждёт утра, чтобы прийти сюда и насладиться первыми лучами солнца с ним. И признаться в этом как-то стыдно. Ну разве нормальной отговоркой будет что-то вроде «хён, я без тебя уснуть не могу». Контекста не хватает, он так сюда и просится, хотя даже с ним всё будет плохо вязаться. Потому что это странно. Это необычно, до такой степени, что только мысли об этом заставляют кожу покрыться румянцем. Джисон вздыхает и уже говорить ничего не стоит. Минхо всё понимает без слов, но младший всё же говорит: —Нет, хён, не спал, –парень рядом с ним качает головой, принимая ответ, —тренировка сегодня будет? –переводит тему, чтобы Минхо не развил разговор, но это глупо и по-детски–вот так уходить от темы. —Ты должен спать хотя бы иногда, –настаивает старший, не боясь того, что Джисон соскочил с темы. Минхо может позволить себе поучить младшего и ждёт некого повинования, возможно он в курсе, какую власть имеет над младшим. Но это всё ещё не честно Минхо тоже заслуживает быть выслушанным и это остаётся на подкорке сознания у Хана. Он пометил это красным маркером, ставя восклицательный знак. Минхо никогда не боится говорить, как есть. Рубит правду матку и потом хоть и видит недовольное лицо младшего, но не жалеет о сказанном. Лучше горькая правда, Джисон, твердит он всегда. Хан часто слышит от него эту фразу. На тренировках, когда тот отчитывает малышню, с друзьями, пока они обсуждают что-то важное и в их частых (в последнее время) разговорах, тоже улавливает это. Он всегда за правду. Если Джисон спросит его о колене, о футболе, он также честно ответит на всё? Проверить эту теорию хочется всё чаще, особенно когда Минхо падает на траву, измученно закрывая глаза. Он не говорит в чём дело, молчит, но Джисон видит его хромающего и почти скулящего от боли. Это ранит, и не так, что ноет и не пойми, что нужно делать, а так, что реветь хочется, кричать от боли. —Я буду стараться, хён, –он правда будет. Ради хёна можно постараться. —Так что там с тренировкой? –глотает вязкий ком в горле и отводит глаза к горизонту. —Да, будет, скоро выезд, поэтому увеличиваем нагрузку, –Джисон резко поворачивает голову встречаясь с карим взглядом, напротив. Минхо чуть улыбается, не понимая реакции младшего. Он склоняет голову на бок, немо спрашивая в чём же дело. Джисону не весело, совсем нет, но ямочка на левой щеке старшего так красиво выделяется, что он тает и лицо становится расслабленным. Джисон хочет эту ямочку поцеловать, как и всё его лицо, но эти мысли слишком громкие, их нужно подавлять. —Выезд? –выдавливает Джисон, вспоминая то, что сказал ему Ли. Слова его холодным потоком проходятся по внутренностям, когда Джисон осознаёт. —Долго? —Всего неделю, –Минхо пожимает плечами, будто это действительно ерундовое время. Внутренности сжимаются. Он глотает слюну, чувствуя лёгкую тошноту и головокружение и это кажется новая погибель Джисона. Остаться одному снова? После всех их разговоров и прогулок? После того, как он привык к нему и его привычкам? Неделя–невыносимо долго. Это будет тяжело. Минхо-его комфортное место. Он не плачет рядом с Минхо. Минхо заставляет его улыбаться, отвлекаться. Минхо его жизнь в этой деревне. И звучит это до боли плохо, так, как обычно звучат привязанные и зависимые люди, но что, если это правда так? Что если Джисон именно привязанный и зависимый? И что если делать он с этим ничего не хочет? Что, если ему нравится быть привязанным и зависимым от Минхо? —Ничего, –бубнит тихо Джисон и смотрит всё ещё прямо в глаза хёну. Он не отводит взгляд, изучает его лицо с некой наглостью и даже…обожанием. Стоит упиваться этим лицом пока есть возможность. Стоит запомнить каждый миллиметр и хотелось бы ощутить пальцами каждый изгиб. Позволят ли ему это? А что, если позволят? —Ты обиделся, Сони? Так нельзя. Нельзя так играть со слабым сердцем Джисона. Минхо тянет свою ладонь ближе и дыхание спирает, останавливается. Он следит за тем, как чужая рука касается его горячей щеки и аккуратно потирает её. Стирает одинокую слезу. Это всё ещё неловко. —Я буду скучать, –шепчет еле слышно младший и отталкивает руку Хо, ложась на пирс всем телом, раздумывая о том, что только что ляпнул, —забудь, что я сказал, –ноет он мгновенно понимая неоднозначную суть сказанного. —Что? –Минхо смеётся и его рука теперь касается рёбер, чуть щекоча их, —Сони, откройся, –говорит он, ложась почти полностью на тело парня и шепчет это ему на ухо. Джисон прикрывает своё краснеющее лицо руками и старается отодвинуть от себя старшего. Джисон тает. От горячего солнца, от нагревшегося пирса, от тёплого дыхания на своей коже и от его слов. Щёки покрываются румянцем мгновенно, и он держит свои руки прямо на лице, пытаясь скрыть своё смущение, но, кажется, получается плохо. Хочется окунуться в воду с головой, чтобы остудиться. Хан уверен, что пар пойдёт, когда его лицо окажется в холодной воде. Здесь тепло. В этом лете, в этом моменте. И почему нельзя навсегда остаться здесь? С Минхо у его бока, с волшебным смехом, который заставляет его глупо улыбаться. Он бы отдал всё за это. —Ляпнул ерунду, хён, отстань, –ноет младший, умирая со смеху от касаний Минхо на своём животе. —Это не ерунда, Сони, –говорит он, принимая сидячее положение и помогая Джисону сделать тоже самое, —я тоже буду скучать, и это нормально, –кивает он и ловит карие глаза, отдающие золотистым оттенком из-за яркого солнца. И он верит ему, хотя понимает, что дни Минхо будут очень суматошные: дорога, игры, общение с командой и много всякого тренерского… А дни Хана будут другие. Пустые. В его прохладном домике, куда летом даже дед заходит редко. Где всё пропитано воспоминаниями и теперь ещё и его слезами. Но Минхо приедет и всё станет также. Нужно подождать. Джисон не знает, как описать свои чувства к хёну. Это дружба? Глупая привязанность, которая душит его? Общие психологические травмы и оба они просто нашли спасение друг в друге? Джисон не знает. Для него это-тайна, как и сам Минхо и разгадать это ему пока не под силу. —Будешь? –переспрашивает он и всё ещё бегает глазами по лицу старшего, который лишь улыбается краешком губ. —Буду, –он медленно кивает головой, не сводя глаз, смотрит прямо. В его взгляде нет даже намёка на смущение или неловкость. Он словно чувствует себя в своей тарелке. Он так близко к его лицу, водит ладошкой по лбу и зачёсывает непослушные волосы. Губы его вблизи алые-алые, словно он съел целую миску спелой клубники и даже не поделился ни с кем. Цвет такой яркий, что только от взгляда на эти губы вот-вот аллергия проявится, а если попробовать на вкус, то они наверняка будут ощущаться как самое сладкое лакомство на свете. Но такие мысли горят красным светом в голове Джисона. О таком запрещено думать. Раньше Хан не любил раннее утро. Ненавидел звон будильника и солнце, которое настойчиво проникло сквозь ткань штор. Ненавидел летний зной и надоедливых птиц, что орут за окном слишком громко. Ненавидел лето в целом, потому что оно означало одиночество и скуку. Сейчас все иначе. Он готов отдать всё, чтобы летнее утро не заканчивалось. Потому что он проводит его с ним. Потому что его лицо слишком красивое, а руки слишком тёплые, улыбка яркая и такая искренняя, что умереть можно. Никто никогда так не улыбался Хану. Минхо и есть его утро. И как бы слащаво это не звучало, но Хан любит летнее утро. —Когда выезд? –моргает Хан, смахивая наваждение с обоих. Минхо чуть отодвигается, убирая руку от чужого лица и эта пустота кажется невыносимой. —Завтра утром, –он возвращает взор к воде, прочищая горло, словно какая-то стена разрушилась между ними. И Хан почти жалеет, что прервал это долгое молчание, но страх того, что он может не сдержать свои резкие порывы-выше всего остального. Джисон видит, что Минхо смущён. Возможно впервые он видит это так явно. Уши его краснеют, а щёки-горят, глаза бегают туда-сюда в попытке ухватиться взглядом хоть за что-то. Мило. А в сердце колит. Так сильно. Завтра утром хён сюда не придёт, он уедет. Тоска накатившей волной обрушивается на голову. Уже. А ведь Минхо ещё даже не уехал. Он здесь, сидит непозволительно близко и касается своим коленом оголённой кожи руки Хана. И этот момент всё ещё хочется сохранить. Закупорить в банку, как малиновое варенье и оставить на полке в тёмной кладовке, чтобы позже заглянуть туда и увидеть. Вот она, та самая баночка, которая хранит варенье первой сладости, его и попробовать можно, и ощутить вкус лета на языке, но это только на крайний случай. На случай, если тоска по нему станет смертельной. —Не хочешь вечером ко мне на чай прийти? –спрашивает хён и всё ещё не осмеливается повернуться к нему лицом. В глазах загорает радость и озорство, а в душе уже цветут первые ландыши, как после долгой зимы. Тепло-тепло стало. Теплеет даже от воспоминаниях о их прошлой ночи, когда они ели пироги и разговаривали о всякой ерунде, как какие-то малые дети. Джисон бы хотел быть ребёнком. Хотел бы окунуться в беззаботность, на минуту забыть о том, что Минхо взрослый и серьёзный тренер, который сам детей воспитывает. Хочется позабыть об этом. И разве многого он просит? Просто закрыть глаза и положить тяжёлую от мыслей голову на крепкое плечо рядом, и слушать тихое дыхание Минхо было бы достаточно для умиротворения. Ему не обязательно разговаривать с ним, ему хватит его присутствия. И этот факт так пугает. Ему нужен кто-то. —Через окно? –улыбается Джисон и радуется, когда видит, что смог развеселить хёна. —Если захочешь, –кидает он, кивая. Теперь Джисон не выдерживает этого. Отворачивается, но только чтобы через мгновение снова кинуть на него взгляд и смущённо засмеяться от этой ситуации.

***

Тяжелее всего в встречах-расставание. Джисон это знал, но надеялся, что пустота внутри него не будет настолько всепоглощающей. На улицах тихо и темно. Даже свои ноги удается разглядеть с трудом. Одинокий фонарь горит где-то в конце улицы и освещает лишь четверть улицы. Дворовые собаки иногда лают, выглядывая из-под заборов. Сверчки играют свою симфонию и тихий шум машин доносится от главной дороги. Воздух очень тёплый, на ходу Джи позволяет себе прикрыть глаза на короткие 10 секунд, чтобы ощутить дыхание ветра на своём лице. Чувствует, как волосы щекочет покрасневшие щеки, потому что день проведённый на улице явно дал о себе знать, покрывая лёгким загаром лицо. Дорога от дома хёна-всего ничего. Минут десять быстрым шагом. Но он не торопится. Ступает по старому асфальту, что повидал явно многое, и разглядывает камушки под ногами, иногда агрессивно пиная их в стороны. Луна горит ярко, растущая, думает Хан. Обычно самые отвратительные сны снятся в эту фазу, он так заметил. Просто хотел связывать кошмары с чем-то. Это ведь проще, чем принять, что с тобой или твоим состоянием что-то не так. Минхо настаивал на том, чтобы проводить, но Джисон был настойчивее. Он уговорил его лечь спать, потому что их вечернее чаепитие затянулось на долго. Почти всю ночь сидели на полу, рассматривая альбомы с соревнований и награды Минхо. Разговаривали о книгах, котах, еде, футболе, музыке. Разговор шёл сам, нет даже не так, он бежал, летел вперёд на всех крыльях, а если иногда и останавливался, то ненадолго. С Минхо даже тишина была комфортной. Его комната тёплая и уютная, и именно тёплая-не жаркая. Холодный ветерок ночи поддувал свежести, а его цветы на подоконниках постоянно шуршали, создавая экзотическую атмосферу. Пироги у хёна вкусные, а речи интересные, глаза красивые, а руки горячие. Голос его льётся как музыка и даже интересно становится, как этот мелодичный голосок может так сильно кричать, перекрывая все свистелки и дуделки на стадионе. Прощались они долго и молча. Стоя друг на против друга и просто пялясь в глаза, надеясь, что каждый понял то, что должен был. И каждый ведь понял. Джисон понял, что не один, кто будет скучать и не один, кто чувствует эту невидимую красную нить, что связывает их запястья. Минхо понял, что кто-то может искренне ждать и скучать, потому что эти карие круглые глаза, которые скромно пытаются не смотреть куда не следует, не могу врать. Не могут изображать то, чего нет. Потому что рука младшего не просто так схватила его собственную и сжала до яркой боли в кисти. Потому что Минхо не просто так прижал сплетённые ладони к своей груди и обнял за плечи. Не просто так. Всё не просто так. Джисон пинает очередной камень, крутя в руке маленький браслетик. Цветной такой, из бисера. И ценности в нём, как таковой-ноль, но это от Минхо, а значит теперь дороже всякого золота. Бусины яркого цвета тихо шебуршат, он останавливается посреди тёмной дороги и рассматривает руку в новом украшении. Красиво, а главное-приятно. И душу греет и сердце, и глаза радуются. До дома всего метра три осталось, но так не хочется. Не хочется входить в тихий и полупустой дом. Не хочется лежать в холодной постели под тяжёлым одеялом и слушать тяжёлое тиканье старых часов. Не хочется ощущать пустоту внутри. Не сейчас, не когда эта пустота сильнее раза в три из-за отъезда Минхо. С рассветом не нужно идти на пруд, потому что Минхо там не будет. И Джисон не пойдёт, потому что боится зияющей дыры в его груди, которая станет пульсировать, ощущая отсутствие чего-то дорогого. Он останется в доме. Пускай один. Он не хочет ничего. Всю эту неделю. И это неправильно и так не здоро́во, потому что всё ещё попахивает зависимостью, но делать тут нечего. Джисон не умеет решать проблемы, Джисон умеет с ними жить. Утро, что начинается не с рассвета кажется неправильным. Утро, которое раньше было привычным-теперь не то. Почти полдень и жара пробралась даже в этот холодный дом. Джисон жмётся ближе к стене, через обои чувствуется холод бетона. Он слышит всё то же пение птиц, что и вчера, видит то же солнце, что пробирается сквозь тонкие шторы, но чувствует что-то другое. И так по кругу. День похож на второй, потому что всё, что он делает-это бегает на грядки за овощами и делает себе салаты, чтобы совсем не помереть с голоду. Читает книжку, что привёз из дома, но теряет нить на третей строчке, потому что мыслями улетает далеко не в ту сторону. Строчки сливаются воедино и это уже не роман-классика, это уже набор слов, понять который Джисону уже не под силу. Дедушка ругается. Просит гулять хоть иногда и берёт его с собой на рыбалку. Толку, правда, от него, шиш да маленько. Рыба будто чувствует куда не клевать и не клюёт. И Джисону остаётся лишь сидеть в теньке, задумчиво разглядывая облака и замечая замысловатые узоры в небе. Он делает некоторые пометки у себя в телефоне, пытается держать свои мысли под контролем и сосредотачиваться на хорошем. Идея-так себе. Изначально провальная и он это знает. Скука заканчивается в среду утром. Дедушке плохо. Высокое давление и ужасные головные боли. Джисону плохо, потому что он понимает, что ничем не поможет. Бан Чан быстро соглашается отвезти в больницу. Ехать минут тридцать и это время кажется отвратительно долгим, тягучим. В машине прохладно, потому что Чан поехал на своей, спасибо ему за это. Джисон бродит по коридорам больницы туда-сюда, кусает губы, ощущая неприятный запах каких-то химикатов в воздухе. Чан сидит с ним. Смотрит на него с таким сожалением, что ком в горле встаёт. Они не разговаривают, это лишнее, оба понимают какая ситуация хреновая. Джисона буквально триггерят подобные места. Руки трясутся и потеют, голова становится ватной, мысли путаются и хочется скорее сбежать отсюда, чтобы не чувствовать всего этого. Это место навивает плохие воспоминания. Он помнит, как навещал здесь бабушку. Помнит её в ужасном состоянии, она тогда даже не узнала его, и это самая больная часть. Потом вспомнила, конечно, но это нанесло ущерб, уже. И это не её вина, Джисон ни в коем случае так не думает, просто стоять перед больничной койкой, сдерживая слёзы в глазах и держа в руках букет цветов, при этом слыша тихое: «сынок, а кто этот парень»-это травма. Лёгкая психологическая травма, которая закралась глубоко в подкорку сознания. И теперь уже другой вопрос: лёгкая ли это травма? Сейчас он снова здесь, держит себя в руках, потому что ему уже не шестнадцать, он взрослый мужчина и сейчас как никогда важно оставаться в себе. Дедушке сейчас нужен не истеричный мальчик, а внук, который способен сохранить спокойствие. Он прикрывает глаза, надеясь хоть на минуту избавиться от навящевых воспоминаний. Слышит звук открывающейся двери. Когда врач выходит из кабинета, Джисон почти сносит его, подбегая ближе. —Сейчас всё в порядке, это всё из-за жары, –отвечает мужчина средних лет, заглядывая в свои бумажки, —давление подскочило, понимаете? Такое бывает, ничего критичного, –кивает он сам себе, а затем быстро добавляет: —но я бы посоветовал остаться у нас. —Что это значит? –нетерпеливо спрашивает Хан, теребя рукой свою футболку. —Отлежаться в больнице, –поясняет врач, перекладывая документы в своих руках, —недельку, две-максимум, –твёрдо заявляет он, смотря в бегающие глаза парнишки. —Вы не переживайте, правда ничего страшного, но стоит аномальная жара, ему будет лучше тут. Тут? В этой отвратительной больнице, которая даже на уровень ниже среднего не тянет? Очень сомнительно. Джисон качает головой, раздумывая, пока Чан разговаривает с доктором, спрашивая о чём-то. —Я отойду, –вставляет он, беря в руки телефон. Он не намерен оставлять его тут. Точно не тут. Однажды они надеялись на местные больницы, и ни к чему хорошему это не привело. Такого не повторится. —Пап, дедушке плохо, ему нужно в нормальную больницу, –произносит он сразу, как в трубке перестают идти гудки. Наверное, Бан Чан волшебник или просто человек, который может заговорить каждого, но чудом их отпускают в столицу. С условием, что едут они быстро, холодной машине, с запасом ледяной воды. Они так и делают. Машина Чана–это мечта любого. Большой внедорожник, наверняка невероятно дорогой. Места внутри много, кондиционер работает слишком хорошо, спустя час у Хана даже подмерзают конечности, и это всё учитывая то, что на улице +34. Они доехали без происшествий и оставили дедушку в частной клинике, отец всё устроил. Когда они вышли из больницы, господин Хан предложил поехать домой. —Нет, не хочу. Нам пора, –говорит Хан, сам себе удивляясь. —Ты не останешься дома? –заметное удивление мелькает на его лицо и тот настойчиво смотрит прямо в глаза сыну, пытаясь понять в чём дело. —Нет, –он мотает головой, замечая, как Чан жмётся у своей машины, ожидая его, —я обещал дедушке следить за огородом, а ещё там кошка и вообще… И вообще, что? У него там новые друзья и … И Минхо. Минхо приедет на выходных. Он не останется в этом городе, где из развлечений у него только чтение книг и просмотр глупых романтических дорам, которые дарят ему лживое чувство влюблённости и нужности. А там всё иначе. Когда они едут обратно, Чан поглядывает на Хана слишком очевидно. Кажется, что он хочет что-то сказать, но думает, стоит ли делать это. Джисон не будет его торопить. Захочет-спросит. Тишина совсем не гнетущая, даже похожа на комфортную, но она всё-таки прерывается. —Джисон, –начинает Чан, заставляя младшего посмотреть на парня за рулём, —ты можешь пожить у меня, если тебе…если нужно, то это не проблема, –он улыбается уголком рта. От этого приятно. Хан хоть и не посвящал Чана в подробности своего ментального состояния и проблем другого рода, но он кажется слишком проницательным. В его глазах всегда плещется понимание и хоть он не озвучивает то, о чём думает, но он всё отлично осознаёт и готов помочь, когда это нужно. Джисон ему благодарен, но убегать вечно нельзя. Нужно переступать через себя. —Спасибо, Чани-хён, спасибо, но всё нормально. Я справлюсь. Он на это надеется. Надеется, что не помрёт один в тёмном доме от страха и одиночества, хотя тоска висит над обрывом огромным снежном комом, а Хан стоит там, внизу, смотрит на этот ком и верит, что он растает быстрее, чем повалится ему на голову. —Расскажи Минхо о том, что случилось, –добавляет Бан, не поворачиваясь к младшему. —Что? –он отмирает и смотрит на Чана долго, ждёт, что тот посмотрит в ответ, но нет. —Минхо хотел бы знать. Он бы хотел знать, что с тобой происходит, –прочесть то, что у него на лице-тяжело, почти невозможно. Джисон не отвечает, но понимает, что Чан прав. Прибирает в доме весь тот беспорядок, что он навёл, ища лекарства и вещи дедушки. Складывает всё аккуратно, так, как сделала бы бабушка. С любовью и заботой. Он смотрит в окно, на темнеющий горизонт и наконец-то ни о чём не думает. В голове полная пустота, вопиющая, чёрная тьма. И теперь даже не ясно, что лучше: вот это или поток беспрерывных мыслей. Глаза слезятся, когда он пропускает всю ситуацию через себя и понимает, что вот он здесь-один, и всё по своей воле. Набирает в строке сообщения буквы и долго смотрит, думая над тем, чтобы отправить.

Я

Как ты хён?

Минхо-хён Всё в порядке, Сони. Сегодня две победы) Ты как? Печатает десять минут разные ответы. А конце отправляет кроткое:

Я

Всё хорошо, хён

Возвращайся скорее

И он врёт ему. В первый раз за всё время врёт, но это во благо. Он не хочет мучать его сейчас, не хочет отвлекать. К тому же, когда он на расстоянии, кажется, что Джисон навязывается. Скорее всего это не так, но Хан та ещё тревожная жопа и переступать через себя не станет. Он станет доедать остатки обеда в одиночестве и сверлить взглядом деревянный пол, звук тикающих часов отдаётся в висках, ударами молотка по голове. К чаю ничего нет, пьет пустой кипяток. Из сладкого в доме только мысли о нём. Они понемногу становятся привычкой, неотъемлемой частью жизни. Они преследуют и Джисон их не тормозит, он знает, что это единственное хорошее за последнее время, поэтому мозг так судорожно цепляется за это. Держит крепко и отпускать не планирует. Джисон станет лежать на кровати, рассматривая старый узор на потолке и слушая пение сверчков за окном. Кормит того кота, что уже приходит к окну, как к себе домой и разрешает ему лечь на пуфик рядом с кроватью. Медленно считает овечек, вспоминая солнечные утра, которые дарят ему много чувств. Нужно думать о хорошем. Нужно думать о солнечном Минхо и его красивых глазах, отдающих золотистым отливом.