Тёмный лес скрывает многое

      Ранняя зима. Дождь в перемешку с первыми намёками снега льет потоками, грохоча об неровный асфальт в бесконечном диссонансе белого шума. Погода — сущий кошмар. Красный неоновый свет от вывески кафе освещает парковку, отражаясь в дождевых лужах, превращаясь в мутно-красное черное пятно, когда пара серых туфель пробегает по грязной воде, провоцируя всплески. — Шевелись, чёрт возьми! — кричит Алиса через капот машины Кате, которая изо всех сил пытается выудить ключи от автомобиля из внутреннего кармана своей джинсовой куртки. Подруги смеются друг над другом, перепрыгивая с ноги на ногу, а ледяной дождь постепенно пронизывает одежду и пропитывает волосы. Сейчас за полночь. Ещё одна ночь скитания от дома одного знакомого к другому, пробуя наркотики и выпивку, которые они смогли раздобыть вместе на вечер, прежде чем, наконец, остановиться в одной из местных дешёвых забегаловок, где они сидели последние полчаса. Наконец блондинка находит ключи и дрожащими пальцами торопливо вставляет их в замок. Приход от веществ, которые они приняли в туалете двадцать минут назад, почувствовался в полную силу, её сердце колотилось о грудную клетку, словно пытаясь совершить побег из тюрьмы. Химическая обжигающая капля скользила по задней стенке её горла, как аккумуляторная кислота. — Остальные, наверно, уже на полпути, — вздыхает Алиса, когда они садятся в машину, вытряхивая сигарету с ментолом из помятой пачки в ладонь, прежде чем поднести её к губам и зажечь. — Ты такая засранка, ты это знаешь? — И ты это только сейчас поняла? — Катя приподнимает бровь, хохоча, язвительно глядя на подругу и заводя машину. Двигатель несколько раз угрожающе чихает, давно пора заменить масло. Машина, наконец, набирает обороты, сопровождаемая потоками теплого воздуха от обогревателя, который заполняет небольшое пространство и возвращает к жизни их заледенелые конечности. Девушка выезжает с парковки с визгом шин на мокром асфальте, бьет ногой по газу и вылетает на неровную дорогу. Когда она пересекает переулок, чтобы добраться до светофора, они чуть не сталкиваются по пути со старым ВАЗ-2107, зарабатывая несколько гневных гудков, которые заглушаются визгами их смеха, когда они мчатся на красный свет и уносятся в дождливую ночь. В городе N делать особо нечего. Город не беден, но и не богат, и множество заброшенных предприятий и домов стоят вдоль дорог в каждом районе. Люди здесь либо добились чего-то, либо потеряли всё, пытаясь чего-то достичь. «Проклятье села», так отзывались многие жители этого города о нём же. — Клянусь богом, как только я накоплю немного денег, я перееду куда-нибудь потеплее. Я так устала от холода и снега… — Катерина фыркает и откидывается на спинку сиденья. Несмотря на постоянный холод, который всегда присутствует в воздухе, она по-прежнему одевается так, будто живет в одном из солнечных городов нашей Родины. Всё в коротких платьях и обрезанных шортах, иногда в шубе на голое тело.       Дорога почти вся незаметно становится обрамлена тёмным непроглядным лесом. Проехав всего несколько минут, подруги уже оказываются на окраине города, направляясь к одному из заброшенных старых зданий, которое в течение многих лет было одним из их тусовок после школы. Многие дни тратились на распитие дешёвой водки и рисованию на стенах, на всё, что угодно, лишь бы не возвращаться домой к пьяным отцам и коматозным матерям. «Твои родители даже не заметят, если ты исчезнешь» — часто повторяла Алиса своей подруге в школьные годы. Катя порой не могла вспомнить, как они вообще подружились, будто рыжая волшебным способом появилась из леса, как в тех сказках, которыми Катя зачитывалась в детстве. — Сколько же тут деревенских тупиц, которые даже не знают, что такое клитор… — Алиса опускает пассажирское окно на несколько сантиметров, чтобы выбросить окурок наружу. Катя бы рассмеялась, но от правды в словах подруги у неё скрутило желудок от беспокойства. Не то чтобы она берегла себя для замужества или чего-то ещё, просто те несколько раз, когда она была с кем-то близка, были больше похожи на душевные раны, чем на что-то желаемое. Мужчины, с которыми она возилась были именно такими «деревенщинами» — не то чтобы она ожидала многого. Это те воспоминания, которые приходится выкрикивать из головы, когда они всплывают в тишине.       Они приближаются к зданию, Катя останавливает машину вдоль тротуара, чтобы припарковаться, вглядываясь в жуткие силуэты голых деревьев. За все годы трипа их ни разу не поймали, но осторожность заложена в характере Катерины. В юности, избегая гнева приемного отца, она усвоила, что лучше всего привлекать к себе как можно меньше внимания, но именно в такие моменты с подругой она чувствовала себя наиболее заметной. Самой слышимой и самой безрассудной.       Катя наблюдает, как рыжая выпрыгивает из машины, крича одному из их знакомых, который в настоящее время прислонился к капоту своей машины и курил. Стареет, думает она, глядя на ключи от машины в руке. Или, может быть, наркотик выветривается, оставляя после себя муть бешено колотящегося сердца и потных ладоней. Надеюсь, у Алисы ещё что-то осталось. Все они пробираются в заброшенное здание, Катя цепляется за талию Алисы, пока они неаккуратно спотыкаются на ступенях, хихикая и всю дорогу обзывая друг друга. Как долго мы можем оставаться в таком состоянии? Как долго мы можем притворяться счастливыми? Пустые бутылки и баллончики из-под краски валяются на полу, звук разбитого стекла, сопровождаемый смехом, эхом отдается где-то в другой комнате. — У тебя есть еще «сахар»? — Катя бормочет, всегда стесняясь об этом просить. — У меня всегда с собой сладости… Иди сюда. Девушка топчится на месте, пока Алиса выуживает из кармана своей кожаной куртки полупустой мешочек с белым порошком, а затем использует конец ключа от машины, чтобы залезть в мешок, удерживая маленькую горку. Это всегда удивляло Катю. Как в такой глуши вообще можно было достать что-то подобное? Но сейчас блондинка об этом думать не хочет, она наклоняется, прижимая большой палец к одной стороне носа, чтобы вдохнуть с другой.       Облегчение приходит немедленно, одного действия достаточно, чтобы успокоить тревогу, которая угрожала испортить ей удовольствие. Когда она заканчивает, Алиса исчезает в глубине здания, увлечённая разговорами со знакомыми, как мотылек на свету, и Катерина остается одна — стоит у одного из разбитых окон и всматривается в чернеющий лес. Иногда она задается вопросом; было бы всё иначе, если бы она выросла в другом месте? Понравилась бы ей школа? Встретила бы она кого-нибудь к этому времени? Но даже когда она пытается представить себе эту альтернативную жизнь, в которой она счастливая замужняя, образованная, рабочая пчела… образ никогда не приходит на ум. Как будто эти кусочки просто не вписываются в огромный пазл её жизни. Она представляет себе, как находит кого-то похожего на неё, но кого-то, кто знает больше, чем она. Кого-то, кто позаботится о ней и позволит ей оставаться вечно молодой, потому что они вместе пройдут через всё самое лучшее и худшее.       Катя обхватила себя руками, пряди длинных светлых волос, наконец высохших после дождя, обрамляют её бледное лицо, как вуаль, и защищают её от внешнего мира. Из оконной рамы торчат зазубренные осколки разбитого стекла, и чем дольше она смотрит на них, тем легче представляет кровь, которая была бы, если бы она провела запястьем по краю, — острота бритвы, рассекающая её бледную плоть. Красный цвет и густые сгустки крови, стекающие по грязному стеклу…       Мигающие синие и красные огни внезапно освещают темноту внизу и вырывают девушку из задумчивости. Затем до её ушей долетает слабый звук захлопывающихся дверей автомобиля. Она моргает несколько раз, желая, чтобы разум наверстал упущенное сквозь туман выпивки и наркоты, застывая на месте. Язык словно прилип к нёбу, и хотя она хочет окликнуть сообщников в другой комнате, она не может. Словно невидимая сила держит её в заложниках. К тому времени, как она пошевелилась, было слишком поздно, и она поняла это по звуку удара входной двери о стену, когда её выбили ногой. Дерево раскалывается при ударе. Её сердце колотится в горле, она смотрит вниз на тёмную лестницу как раз в тот момент, когда первая вспышка фонаря освещает стену. В последней отчаянной попытке она вбегает в одну из небольших комнат, в панике метаясь туда-сюда, прежде чем, наконец, нырнуть под большой стол и свернуться калачиком, прижав колени к груди. Пол словно лед против её почти голой задницы, и она молча проклинает себя за то, что носит юбку, — ноги трясутся от прилива адреналина, который сильнее любой дозы кокаина, которую они когда-либо находили в этом дерьмовом городишке. Катя напрягается, чтобы прислушаться; звук собственного дыхания кажется слишком громким в маленьком деревянном пространстве. — Эй, там! Не двигаться, блять! Бросай бутылку! — кричит один из «мусоров» (как часто называла их Алиса), Катя вздрагивает от неожиданности, услышав внезапный звук разбивающегося стекла и прикусывает губу, чтобы молчать. — Не трогай меня, гребаная свинья! — она сразу узнает голос Алисы, чувствуя укол вины. Катя упирается лбом в колени. Оглядываясь назад, кажется правильным быть там, скованным вместе с остальными. Не похоже, чтобы проступок изменил её и без того тупиковую жизнь, но всё же она цепляется за мысли о чем-то лучшем. О свободе.       При звуке шагов, приближающихся к комнате, всё её тело напрягается, она так пристально смотрит в темноту, что глаза начинают болеть от фокусировки. Белый луч фонарика вдруг осветил стену над ней, и с её губ сорвался сдавленный вскрик, она тут же зажала рот рукой, пытаясь его заглушить. Свет исчезает, а затем возвращается, хотя на этот раз он ярко сияет сквозь узкое пространство между задней частью стола и полом — всего метр или два в ширину. Она тяжело сглатывает, язык всё ещё ощущается, как свинцовый груз во рту, когда она пытается подавить желание просто бежать. — Эй, ты! Под столом! Выходи с поднятыми руками! — мужской голос звонко пролетел через всю комнату, низкий и резонирующий… и такой знакомый… Поймал, как добычу в капкан. Как зайца на открытой поляне. Это похоже на замедленную съемку, когда она выползает из-под стола, грязь и пыль размазываются по ее ладоням и голым коленям. Ее руки кажутся такими слабыми, но она тянется вперед, наконец, обогнув край стола, чтобы встретиться с ослепляющим светом фонарика, святящего прямо на неё, как олень в свете фар. — Покажи мне свои руки! Обе руки! — приказывает он, за этом следует металлический лязг наручников. Слишком ярко, чтобы разглядеть человека, поэтому она пытается заслонить свет руками, поднимая их, щурясь от яркого луча. Когда мужчина подходит ближе, его шаги становятся тяжёлыми, и он с глухим стуком ставит фонарик на стол, прежде чем схватить её за запястье сокрушительной хваткой.       То ли это внезапное ощущение теплой кожи на своей собственной, то ли сопровождающая его острая боль, она не уверена. Но что бы это ни было, её реакция бегства или борьбы становится слишком быстрой, и она тут же отдёргивает запястье с пронзительным криком — звук эхом отражается от стен вокруг них. Чужая рука настолько больше, чем её тонкое запястье, что нет никаких шансов освободиться, но внезапный взрыв крика заставляет его слегка споткнуться, и она пользуется возможностью, чтобы ударить другим кулаком офицеру прямо в живот. Даже под громоздкой черной курткой, которую он носит, Катя чувствует твердую плоскость мускулов, когда её кулак касается его тела, и отсутствие отдачи, из-за чего рука болит больше, чем она, вероятно, причиняет ему боли. Он без усилий поднимает её на ноги, одним движением швыряя к стене. Дыхание покидает легкие девушки при ударе, и то, как он прижимает её между стеной и своим телом, заставляет ребра скрипеть от давления, когда она хватает ртом воздух. — Дай мне свою ёбаную руку. — он больше не кричит, но мрачный тон его голоса пугает ещё больше, чем если бы он кричал. Рваный и бездыханный, и сочится враждебностью. ОН. Это ОН.       Екатерина знала, чем желали заниматься её одноклассники после окончания школы, но чтобы он начал карьеру в столь ненавистной ему профессии… Пятифанов — главный рэкетир школы, лидер банды местных гопников и он стал «мусором позорным», как сам же и высказывался о Тихонове?! Да, видимо, потрепала его жизнь… Кто бы говорил. Хотя, откуда ей вообще знать, Катя толком нормально с Ромой никогда и не общалась, не считая взаимных оскорблений и колкостей, которыми они с такой жадностью друг друга сыпали. Эх, школьные годы…       Из «тёплых» воспоминаний о прошлом девушку вывело сильное жжение в руке. В это время Пятифан хватает другое запястье, закрепляя оба наручника вокруг каждого из них, а затем затягивая их сильнее, просто чтобы оставить ей напоминание красными отметинами, которые наверняка с болью вонзятся в её мягкую кожу.       Теперь, когда руки блондинки ему не мешают, он хватает её за волосы, сильно прижимая лицо к окрашенной кирпичной стене, несмотря на её потуги в знак протеста. У Кати нет возможности оттолкнуться от твердости его хватки, маленькие бусинки белой краски, которые засохли много лет назад, теперь впиваются в её щёку так сильно, что останутся отпечатки. — Ну здорова, гадюка, не ожидал тебя увидеть в этом притоне, кто-то плохо сдал экзамены? Или попала в плохую компанию? — Катя слышала его фирменную ухмылку при этих словах. В голове сразу всплыл образ Алисы. Какой бы была жизнь блондинки без этой вечно хитрой рыжей подруги?.. Но, услышав ненавистное прозвище, она дёрнулась всем телом, чем доставила себе больше боли, так как парень сильнее прижал её голову к стене. — Вот это встреча выпускников. Помнится, именно ты запугивала меня подобным будущим, разве это не смешно? — Разве у тебя нет работы лучше, чем арестовать хрупких девушек за то, что они просто хорошо проводят время? Тупой ты мудак! — Катя пытается вырваться; тут же жалея об этом из-за видимого гнева, искажающего его черты. Девушка уже и забыла, как легко его вывести из себя, чем она часто баловалась в школьные годы. Кипящая ярость заполнила его глаза, Рома тянет другую руку к кобуре на поясе, вытаскивает пистолет и приставляет его к голове девушки. Это действие заставляет её вздрогнуть, и она пытается вывернуться, добавив дистанцию между собой и оружием, которое может покончить с её жизнью простым нажатием на спусковой крючок. И всем в этом селе будет плевать на её труп. — Прекрати двигаться, или я прострелю твою блондинистую башку. Словно, чтобы подчеркнуть решимость, стоящую за его словами, Катя чувствует, как Рома постукивает дулом пистолета по её голове, а пальцы глубже запутывает в её волосы. — Пошёл на хуй. — бормочет Катя, голос звучит гораздо более испуганно, чем она надеялась. Когда он отдергивает её голову назад, чтобы снова ударить о стену, слёзы затуманивают её зрение, пульсирующая боль пронзает всю левую сторону лица, а тёплая струйка крови течёт по её скуле. Это было так же поразительно, как и больно, лёгкость, с которой он обращался с ней, делала её беспомощной на новом уровне. Это чувство она ненавидела больше всего. Сдавленное писк — это всё, что она может выдавить, вцепившись позади себя в его рубашку, хоть для какой-то стабильности. Унизительно. Его тихий смех щекочет кожу, и периферийным зрением она видит, как он на мгновение закрывает глаза — может быть, просто чтобы успокоиться — прежде чем уткнуться лбом в её волосы. Она задается вопросом, восхищается ли он хотя бы каплей её стойкости, тем фактом, что она всё ещё может быть той болтливой стервой даже с пистолетом у головы. — Мы тут преследовали местного психа, который замешан в похищении, думал, что он прячется здесь… Ты знаешь что-нибудь об этом? — она слышит улыбку в его голосе, когда он шепчет слова в волосы, и горячее дыхание щекочет её кожу, сильный запах сигарет, смешанный с запахом хвои и что-то более пьянящее наполняет лёгкие. Тут Катерина перестала сопротивляться и тупо уставилась в стену, нахмурив брови в замешательстве. Внутренне она гордится тем, что сопротивлялась так усердно, учитывая, что он выше её, по крайней мере, на голову, не говоря уже о том, что он, вероятно, мог бы сломать её запястья, как ветки, его руки такие чертовски большие. После вопроса Пятифанова, в голове сразу всплывают школьные воспоминания. «Похищения» Маньяк, о котором ходили страшные байки по всей школе, многие из которых распространяла сама Катя, но факт скрывать было глупо — дети в то время пропадали часто. А сейчас... Неужели маньяк явился снова, после такого удачного бегства. Тогда его так никто и не поймал… — Что ты несёшь, идиот? Не знаю я ничего! Ты совсем ебанулся? — голос повышается на несколько октав, словно она не уверена в том, о чём говорит. Горячее дыхание Ромы обжигает её затылок, струится по волосам, и Катя не может побороть дрожь, которая пробегает по ней от этого ощущения — мурашки покрывают кожу. «Он действительно думает, что я замешана в этом?» Тревога кричит в голове, предупреждая её о последствиях того, что может случиться, если милиция решит, что она как-то причастна к похищениям. — Следи за своим грязным ртом, Смирнова. Ты не с пацаном дворовым разговариваешь, а с офицером милиции. — от осознания этого ожидаемого факта, Катя приоткрыла рот. Брюнет подносит дуло пистолета к её губам, так плавно, что девушка невольно позволяет им раскрыться, как будто какой-то базовый инстинкт позволил ему ввести пистолет на один сантиметр в её рот. — Пока не понимаешь, сколько у тебя неприятностей, да? Я мог бы принять тебя прямо сейчас. Сказать им всё, что, блять, я хочу, и они бы поверили мне. Я мог бы сказать им, что это ты сообщница того сукиного сына, что крадёт детей. Думаешь, они поверят такой пустоголовой сучке, как ты, или их главному следователю?       Слезы текут по её щекам в этот момент. Как ребенок, получивший выговор, увлажняют губы там, где крепко прижат холодный металл дула пистолета. Всё, что ему нужно сделать, это нажать на курок, простой жест, и всё, что от неё останется, это пятно на уже грязных когда-то белых стенах. Её светлые волосы — месиво из крови и разбитой головы, которой всё еще обвивались вокруг его пальцев. Даже если он не воспользуется своим пистолетом, Рома в любой момент может полоснуть её своим ножом-бабочкой, Катя была уверенна на сто процентов, что этот холодный и острый предмет до сих пор с ним. Скорее всего Пятифан с любовью обнимает кусок железа по ночам. Так он любил это оружие. — Ч-что за пургу ты несёшь, — запинается она, сглатывая с каждым вздохом из-за стеснения в легких. Прежде чем она успевает закончить, он засовывает дуло пистолета ей в губы глубже, наполняя её рот острым вкусом металла и медицинского спирта. — Неважно, причастна ты или нет, змея. Потому что теперь ты будешь делать всё, что я тебе скажу. Усекла? — вернулся глубокий напористый тон голоса, Кате пришлось сдержать стон, когда Рома прижался к её голове. Каждый волос на её теле встал дыбом от голодного взгляда, которым он смотрел на её дрожащее тело. Она — развалина под ним, грудь вздымается с каждым дрожащим вздохом и липкими розовыми губами, обхватывающими ствол пистолета — растягивающимися, чтобы приспособиться к обхвату. Он использует рычаг её волос, чтобы грубо трясти головой вверх и вниз, заставляя ответить ему кивком. ОНА. Екатерина Смирнова, староста класса, самая хладнокровная сука в школе, теперь дрожит под его руками. Чистое блаженство. Есть что-то особенное в давящем весе его пистолета, лежащего вдоль языка блондинки, и ей приходится сжимать бедра сильнее, чтобы подавить прилив тепла, который кипит внизу. Медленный пульс, ровный, как сердцебиение, оседает у неё между ног. Это чувство стыда вспыхнуло на её лице, заставляя волосы на затылке вставать дыбом. «Мне это не должно нравиться. Я не должна хотеть этого, это не правильно…» — она мычит с набитым ртом, умоляющим тоном, пытаясь посмотреть на него со слезами на глазах. Он высокий. Даже если она попытается сбежать и это не закончится тем, что он проделает ей дыру в голове, у нее никогда не будет шанса сделать и пары шагов. Её зубы щелкают по металлу, когда он чуть глубже вонзает ствол ей в рот, дуло задевает нёбный язычок и угрожает её рвотному рефлексу. — Ты будешь вести себя хорошо и помолчишь, поняла? Мне нужно, чтобы ты молчала. — взгляд Ромы скользит от её рта к глазам, другая рука спадает с волос Кати и вместо этого обхватывает затылок. Периферийным зрением она видит, как он снова зажмуривает глаза странным образом, будто пытается моргнуть от головной боли. Когда он раздвигает её ноги носком своего сапога, слезы текут обильнее, страх зашкаливает при мысли о том, что он мог бы сделать с ней и её телом. Вот сейчас у него есть все шансы отомстить ей за все школьные мучения, что она ему доставляла в прошлом. Но эти мысли улетучиваются, когда он просто прижимает своё бедро между её ног, прижимая её ближе к стене. Лёгкие покалывания удовольствия пробегают по коже, и она задыхается через нос, внезапно почувствовав твердую длину его члена сквозь брюки, прижатого к её заднице, тёплый вес которого заставляет её бедра инстинктивно прижаться. Она замирает, широко распахнув глаза от осознания того, что он так же возбужден, как и она, что он хочет этого так же сильно. Если раньше у неё не кружилась голова, то вся грёбаная комната сейчас похожа на карусель. Непонятное чувство ненависти и дикого желания к Пятифанову смешались в странное месиво. Постоянное кипение жара между её бедрами превращается в бушующее пламя, особенно когда он тянется вниз, чтобы схватить заднюю часть её юбки, где она была собрана между ними, и приподнять её, заправляя подол за пояс, чтобы он мог получить лучший обзор. — Какая тёлка носит ёбаную юбку в начале зимы? — не смотря на то, кем он стал, Ромка так и не изменился, галантнее точно не стал. — Это то, чего ты хотела? Чтобы любой мог тебя полапать и оттрахать… ты настолько шлюха? Его глаза будто прожигают в ней дыру. Её спина выгибается, а задница прижимается к его обтянутым брюкам, когда она наклоняет бёдра к нему, розовые шёлковые трусики скользят между её ягодиц каждый раз, когда она трется о него. Катя скулит горловым звуком, просто услышав, как слово «шлюха» так легко слетает с его губ, это вызывает новый прилив влаги к её трусикам. Глаза девушки закрываются от устойчиво растущего наслаждения внизу живота. Такого она просто представить не могла. Пальцы сжимают ткань его рубашки. Лёгкий блеск пота покрывает её кожу, несмотря на холод, и она чувствует, как возбуждение пропитывает ткань, прилипая к её разгоряченной коже и размазываясь по мужским брюкам. Твёрдый край металлического ремня вонзается ей в нижнюю часть спины, но она просто сильнее прижимается к нему, отчаянно нуждаясь в большем. Как будто каждое его слово подводит её всё ближе и ближе к краю, и она беспомощна перед ним — загипнотизированная глубоким тембром его голоса, словно погружённая в тёплую воду. В голове нет никаких мыслей, она просто рабыня грубого удовольствия, которое он причиняет ей каждый раз, когда прижимает своё бедро кверху. Запястья воспалены от наручников, впившихся в её чувствительную плоть, лёгкое жжение боли только добавило ей блаженства. — Что? Не можешь мне ответить? — он вытащил пистолет изо рта, позволяя дулу упираться в её нижнюю губу, блестящую от слюни. — Мозг из пизды вытек? Катя делает глубокий вдох на полустоне. Никто никогда в жизни не говорил с ней так, и от вульгарности у неё кружится голова. Грубая хватка на шее сгибается, пальцы вдавливаются в сухожилия мышц и заставляют её повернуться ещё больше, чтобы посмотреть на него — как будто она всего лишь кукла, предназначенная для того, чтобы использовать её так, как он хочет. — Не думал, что когда-то буду уговаривать Смирнову трепать языком. Используй свой грёбаный рот. — он подносит пистолет ей прямо между глаз, легкая ухмылка дёргает уголки его рта, когда она смотрит на него, слегка скашивая глаза. — Д-дай мне кончить… — выдыхает девушка, отводя взгляд от пистолета, чтобы посмотреть на Рому, снова замечая как быстро он зажмуривает глаза. Свет фонарика падает на них со своего места на столе, и в ярком свете, благодаря тому, как он держит её голову, она может видеть его яснее. Иссиня-чёрные волосы неаккуратно ниспадают ему на лицо, обрамляя дикий взгляд в его глазах, когда он смотрит на неё сверху вниз. Черты лица со времён школы заострились, скулы заметно выделялись. Он определенно стал ещё красивее и остался таким же «безумным», и от этого понимания в животе у девушки зарождался рой бабочек. — Это всё, о чём ты можешь думать? — он смеется, хотя в ситуации никакого юмора нет. — У тебя пистолет у виска, и ты умоляешь меня позволить тебе кончить? Думаешь, ты это заслужила, а? Ну, а я не думаю, что у тебя есть тот, кто может тебя хорошенько выебать. Как будто ей на голову вылили ведро с холодной водой, когда он отступил назад, и весь жар, пылающий между их телами, исчез вместе с ним. Он оттаскивает её от стены за цепь между наручниками, тратит время на то, чтобы поправить её юбку сзади, прежде чем толкнуть вперед. Слезы затуманивают зрение Кати, на этот раз не от страха, а от горького чувства отрицания, которое окутывает её. Стыд и чувство унижения скручиваются в её животе, пока Рома берет фонарик и ведет из комнаты за плечо. Часть её хочет накричать на него, заплакать и закатить истерику, но она знает, что именно этого Пятифан от неё и ждет. «Он ожидает, что я буду вести себя как безмозглая маленькая девочка». Поэтому Катя прикусывает язык, сдерживая тошнотворное чувство гнева — неприятный вкус кислоты. Когда они спускаются по лестнице, офицер крепко держит девушку за запястье, двигаясь медленно, чтобы она не споткнулась, и даже сквозь джинсовую ткань куртки у него обжигаются кончики пальцев. Она задается вопросом, останутся ли у неё синяки от всего, что он с ней сделал, любовное напоминание об их совместной ночи... Смешно. Холодный воздух приносит облегчение разгорячённой коже, как только они выходят на улицу, и когда её глаза привыкают к сиянию мигающих синих и красных огней милицейских машин, она видит, как её друзья разговаривают с некоторыми из сотрудников, делают заявления, а затем глаза находят Алису, сидящую на заднем сиденье одной из машин, прислонившись головой к окну. — Это твоё единственное и последнее предупреждение, — тихо говорит Рома, наклоняясь к уху Катерины так, чтобы только она могла слышать. Он снимает наручники с её запястий. — Если я ещё раз поймаю тебя за подобным делом… я так просто не отпущу. Когда она попыталась отойти, его рука снова сжимает ёе запястье, заставляя девушку задыхаться от боли. — Ты знаешь, что бывает с плохими девочками, не так ли? Их наказывают. А ты же отличница, Смирнова, хорошая девочка, так? — он практически отталкивает е, выпрямляясь, и Катя, спотыкаясь, шагает вперёд, глядя на него через плечо широко раскрытыми глазами. — Веди себя хорошо… Если бы раньше кто-то сказал Кате, что эти слова слетят с уст Пятифанова, она бы громко рассмеялась. Что это было? Румянец заливает щёки девушки, когда Рома смотрел на неё, холодный и хищный, с отблеском обещания в глубине его взгляда. Как будто он предлагает ей не придерживаться этого обещания. —Ладно парни, тут больше ничего нет, возвращаемся в участок. Сообщите другим постам, что нужно быть начеку! Отпустите остальных! — приказал он другим офицерам, прежде чем отвернуться от блондинки и побрести по дороге обратно к своей машине. Катерина смотрела, как он уходит, устойчивые вспышки синего и красного расплываются в уголках её зрения и отражаются на спине его черной куртки. Может быть, дело в том, что адреналин улетучивался, но её одолевает странная тоска, словно ностальгия по чему-то, чего она давно не встречала. Она отворачивается только тогда, когда Алиса, наконец, бросается к ней и не замечает последний взгляд, который Пятифанов бросает на Смирнову — мгновение наблюдает за ней из убежища своей машины, прежде чем, наконец, уехать.