Зимние истории

Они шли. Долго, и ноги утопали в сугробах практически по колено. Ледяной ветер хлестал по щекам, морозил выступающие слезы, инеем запечатляя их в уголках глаз. Она прятала лицо в плотной ткани капюшона отца, не столько боясь, столько не желая смотреть вдаль, на тёмные-тёмные очертания таежного леса, который — она слышала — им предстояло пересечь. Выла метель, крала остатки тепла, забирала силы. Снег забивался в крохотные щели обитой мехом куртки, под рукавички, оседал на заидеевших кончиках волос. Ей было пять. Она была единственным ребёнком в группе.

***

Встали лагерем у самой кромки леса. Там, где ветер не имел власти, разбиваясь о стволы деревьев. Разложили остатки припасов. Рюкзаков было много, людей — меньше. Она хотела спросить, повернулась, потянулась к жёсткой поле отцовской куртки. Мать одернула, покачала головой. Обняла, крепко прижимая к груди. Ночевали, как северные олени. Легли в круг, вокруг костерка. Один караулил, остальные — спали близко-близко друг к другу. Сохраняли тепло. Вышли с первыми солнечными лучами. Отец вновь усадил её на плечи. Пустые рюкзаки оставили. Метель выла, злая, яростная, шелестела сосновыми ветками, завывала протяжные песни, но не щипала, как раньше. Привалов не делали. Остановились ближе к полуночи. Уставшие. Хмурые. Мать поделила хлеб, прижала к себе, из-за чего ругань мужская тише слышалась. Утром одного оставили.

***

Лес не кончался. Сколько шли — деревья видели. Ночевали под ними. Метель бушевала, скребла когтистыми лапами, достать пыталась. Ветвями и ветром по щекам хлестать перестала, зато измором брала — снег глубокий наваливала, такой, что она по самые плечи проваливалась. Огонь редко разводили. Припасы заканчивались, сил копать почти не было. Жались друг к другу, злые, голодные. Сны видели обрывистые. В один из привалов она флейту услышала. Красивую музыку, чуждую, близкую-близкую. Отец её не удерживал, только мать за капюшончик цеплялась судорожно. Шли, и края леса не было.

***

«Её съедим. маленькая, Только обуза на наши головы… » Говорили в лагере. Она слышала. Жалась к матери. «Нет!» Говорил отец матёрым хищником. Флейта по ночам игриво к себе подзывала.

***

Этим вечером ели мясо. Жилистое, кровавое. Жадно в плоть зубами впивались, рвали жилы, и мясо рвали. Мать, худая, осунувшаяся, кусочки давала мягкие. Флейта звонче звучала прежнего. Оленя словно оплакивала. Этой ночью она спала крепко, и сны видела яркие.

***

Отец умер на третий день после. Мать кричала волчицей раненной. Одна, единственная. Она щенком рядом плакала. На коленях в снегу мать раскачивалась, сквозь неё смотрела глазами стеклянными. Прочитали молитву тихую, зверьми средь деревьев сгорбились. Мать её отвела в сторону. А олень?.. Спросила она тихо. Глупая, шестилетняя. Флейты мелодия унесла слезы горькие.

***

Перестали они идти дальше. зачем? всё равно не выберемся На поляну вышли широкую, деревьями защищенную. Рюкзаков мало было, людей — ещё меньше. По-звериному всё обнюхали, обсмотрели глазами красными. День, другой землю чистили. А на утро оленя зажарили. Матери, с вечера кашляющей, рядом не было. Друг отца, перенявший главенство, рядом сел и погладил ласково. одна ты, малышка, осталась Она лишь в ответ мясом чавкнула.

***

Проходили дни и недели. Все больше людей уходило, все чаще флейта звучала и попадались олени. Ночами она себя спрашивала. Не уйти ли ей тоже к мелодии? Там танцуют отец с матерью, там танцуют, кого оставили. Лагерь спал крепким сном. Заливался звериным храпом. Она шла спешно, оглядываясь. К флейте задорно играющей. Шла, ног не чувствуя. Будто крылья из рук вырастила. По щекам ветер хлестал безжалостно, холодил глаза слезящиеся. — Я ждал тебя, краснощекая. Сказал рогатый козёл ласково. Улыбнулся отечески, дал почувствовать себя в безопасности.