Зимние истории

Он шёл, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Желудок был полон, но, будучи в твёрдом решении не есть ближайшую неделю, Мишель сорвался: одно из оставшихся на тарелке кремовых пироженных выглядело аппетитно и соблазнительно, как тот запечённый гусь, поданный основным блюдом в обед воскресного дня. Сел на стул, с трудом забравшись, маленький и толстый, коротконогий. Тяжело выдохнул. За резной с золотом дверью из белого дерева раздавались едва слышные копошения — повара уже начали готовиться к очередному приёму пищи.

***

Матиас шёл медленно, но недостаточно, и Мишелю приходилось догонять его короткими пробежками. Нерасторопными, медвежьими, очень напрягающими детское, капризное сознание и не привыкшее к столь долгим физическим нагрузкам тело. Углублялся в заросли, ловко лавируя меж зелёных лиственных веток и колючих кустов, потому был сухой и тощий, как гончая. И также целенаправленно шёл к своей цели. Это ценили Papa с Maman, почти взрослая Жюльетт и дядя Арно, иногда заезжавший к ним. Все, кого Мишель уважал и с чьим мнением считался. При этом, однако, сам он не любил Матиаса. Не любил тогда, когда тот украдкой поглядывал, ожидая родителей возле кабинета, не любит и сейчас, когда тот предпочитает искать тропу впереди, а не покорно следовать, убирая с пути ветки и помогая огибать колючие кусты. Что скажут все, если бедный Мишель выйдет к ним запыхавшийся, красный, как помидор, и израненный? Ничего хорошего! — Осторожнее, мсье, здесь выступающий корень. Мишель не осознает факт падения. Поглощенный своими мыслями, сконцентрированный на своём нелёгком испытании, он не обращает никакого внимания на голос слуги, и приходит в себя лишь тогда, когда резко начинает жечь нежные ладони. Потерянный, с кружащейся головой, неприятно саднящей кожей и грязным, кажется, даже порванным, костюмчиком Мишель утыкается носом в пухлые, короткие пальцы и всхлипывает. Как же он ненавидит этот зелёный лес и слугу Матиаса! Лес полнится различными звуками, и Мишель даже, кажется, различает тонкую мелодию флейты.

***

Papa обводит порванный бежевый воротничок странным, весёлым взглядом. Усмехается уголком губ, и что-то шепчет изысканной, в целом костюме, Жюльетт. Мишель не может разобрать, что именно, и не пытается, ведь заботливые щебетания Maman, мягкость её белоснежного платка на собственной испачканной щеке важнее даже безнаказанного Матиаса, послушно ушедшего в сторону. Ткань покрывала толстая, как у зимнего одеяла, мягкая, и уставлена множеством аппетитных, радующих глаз, блюд. Мишель, усаженный рядом с Жюльетт, впивается в пропитанные пчелиным мёдом пирожные.

***

— Что-то спугнуло лошадей, мсье. Испуганный голос одного из слуг ясно слышен в приглушенный звуках сумерек. — Почему тогда вы ещё здесь? Раздражённо говорит Papa, складывая руки на груди. Большой и мощный, как скала, с принятием этой позы он будто бы делается ещё крепче. Мишелю пока трудно удерживать руки в таком положении дольше нескольких секунд, но он справится, когда вырастет и наберётся терпения. Большинство слуг смотрит недоуменно, со страхом, обмениваются растерянными взглядами. Только Матиас перекатывается с пятки на носок. — Боюсь, это невозможно, мсье. Лошади унеслись полным галопом, и, держу пари, сдёрнули по пути крепление. Мы найдём только карету. — В таком случае потащите её сами! Повышает голос Papa, и Мишель не сдерживает улыбки. Матиас опускает голову и замолкает, отступая на шаг. Maman прижимает его к юбке своего платья.

***

Мягко опускается ночь, и наружу выходят страшные, искривленные тени. Жюльетт обнимает его, тяжело дышит, не такая взрослая, по-детски испуганная. Мишель следит за семенящим по поляне Papa, не отрывает взгляда от шатающегося туда-сюда дула ружья за его спиной. Двое из отправленных на поиски слуг всё ещё не возвращаются.

***

По истечению часа плутаний по периметру поляны, Papa приказным тоном вызывает ещё одного слугу на поиски. Напуганного неизвестно чем, напряжённого и натянутого, как скрипичная струна. Мнущегося на поляне, и сильно-сильно стискивающего руки за спиной. Незаметно для Papa, но не для Мишеля и… Матиаса, который смелой борзой вызывается сам, загораживая юношу, чуть постарше Жюльетт. — Позвольте, мсье. Пойду я, а Рикардо останется около вас. Я знаю лес лучше, и… смогу принести больше пользы. — Я не сомневаюсь в тебе, Матиас, но ты нужен мне здесь. — Да, Матиас, оставайся подле нас! Мишель зло смотрит на Жюльетт, что едва ли не подходит к этому противному Матиасу. Ждёт с нетерпением ответа Papa — если им суждено прождать здесь ещё час-два, то без Матиаса будет просто замечательно! А сестра и мать не понимают. Куда им! Они высокие, и сентиментальные, как все женщины! Когда Papa коротко кивает, почти не наклоняя голову, Мишель улыбается. Вот бы Матиас заблудился в этом лесу, и они уехали без него!

***

Прошло около трех часов, как говорит Maman, и целая вечность, как кажется Мишелю. Замерзающему, уставшему от этих деревьев и противной мошкары, норовившей забраться в нос и рот! Небо над головой медленно темнеет, надвигается ночь. А никто из отправленных на поиски слуг так и не вернулся. Даже ненавистный Матиас так и не показал смуглого лица и не привёл под уздцы их лошадей! Неужели им придётся заночевать здесь? В прохладе, в обиталище мошкары и жучков, вдали от привычной постели и любимых игрушек?! Мишель подходит к Maman, дёргает платье. По тому, как она прижимает его к юбке, становится горько на душе, и хочется плакать. — Надо идти, пока совсем не стемнело. — Куда, мсье? — Куда-нибудь, черт подери! Хотя бы найти карету, чтобы не ночевать здесь. И они пошли.

***

Плутали, точно по незнакомому лесу, хотя сумели ранее достичь поляны почти в самой его глубине. Мишель не отпускал руки слуги, внимательно следя за светлым платьем Maman, маячившем впереди — Papa знал, что она хорошо ориентируется «на местности» (как шептала уже несколько раз Жюльетт), и поэтому позволил вести их наравне с собой. Жюльетт послушно шла за ними, что-то говорила, оглядывалась на окружение, до которому самому Мишелю не было дела. Противный лес вновь издевался над ним, посылая колючие низкие кусты и большие корни деревьев, которые надо было хорошенько постараться, чтобы перешагнуть. Старания требовали концентрации и времени, которого замыкающий строй слуга — Рикардо — не давал, подгоняя. Как Мишелю хотелось поставить его на место! Но он знал — у Рикардо оружие, Papa доверяет ему и прямо сейчас ничего не сделает. Приходилось утирать нос испачкавшимися рукавами пиджачка и послушно следовать, ощущая и усталость, и голод, и слыша опять далёкую мелодию флейты.

***

Стемнело, и взвыли волки. Слуга, державший его за руку, вздрогнул всем телом, оглянулся испуганным оленем, и с силой стиснул его руку. Мишель вскрикнул. Уставший, маленький, голодный и грязный, он зарыдал навзрыд, сломленный внезапным приступом боли. Потому что нужно было отдохнуть, и вернуться домой, к мягкой кровати, большой светлой столовой и пестрящим всеми яркими красками игрушкам. Устали ноги, урчало в животе, мошкара облепляла потный лоб под намокшими светлыми кудрями. Papa остановился, развернулся резко. Мишелю показалось, что за деревьями мелькнула тень, но он счёл это недостаточным поводом для беспокойства. Его ноги готовы были сломаться от усталости! — Тихо! Приказал Papa, и Мишель затих — невольно. В воздухе ощущалось что-то тревожное. Рикардо с ужасающе громким в напряжённо повисшей тишине звуком вытащил оружие из-за спины. Взвёл его. И началась паника.

***

Мишель бежал, как только мог, как только умел. Казалось, готовые совсем недавно отвалиться ноги отдохнули и были готовы чуть ли не к лошадиным скачкам, сердце сильно-сильно билось о грудную клетку, нестерпимо болела голова и резало в груди. Мишель закрывал глаза руками, чтобы ветви не царапали больше кожу лица и не пытались выколоть глаза. Закрывать их он не хотел — все ещё видел, как терзают ещё живого Рикардо, успевшего стрельнуть в тёмное ночное небо. Поэтому они нестерпимо болели и жгли. Но Мишель не закрывал их даже на секунду — не знал, чего ожидать от дикого леса. Бежал долго, петляя меж деревьев, пока ноги его не подкосились и он не рухнул в ближайший колючий куст — маленький мальчик, упитанный, в рваном и грязном костюмчике.

***

Утро встретило его пронзительным стуком дятлового клюва о дерево, и Мишель схватился рукой за голову. Проспавший до первых рассветных лучей, он проснулся разбитый и одинокий. Саднили раны и царапины, глаза невыносимо щипало, ныли ноги и очень хотелось есть. Так, что Мишель бы все сейчас отдал за горячую, прямо из печки, булочку или дивное пирожное с кремом! А ещё лучше, если к выпечке подадут баранину и душистый, мягкий хлеб! И он будет сидеть за столом, в компании Maman, Жюльетт, Papa. И даже стоящий у самых дверей Матиас пусть будет! Мишель сел прямо на землю. Костюмчик все равно был испорчен, замаран и изорван. Закрыл лицо ладошками и заплакал. Слезы солёными дорожками скатились по пухлым щекам, оставив после себя две чистые полосы, и впитались в воротничок рубашечки. О, как же он скучал по Maman и Papa! По Жюльетт! Как мечтал встретиться с ними! Интересно, где они сейчас прячутся, дожидаясь его? Наверное, там, где есть еда и… вода. Да, Papa повёл их в такое место, тёплое, с едой и водой! Ведь говорил, что это главное, и к такому месту нужно стремиться. А Мишель, мечтавший быть, как Papa, только об этом вспомнил!

***

Где-то далеко играла флейта. Красиво и нежно, но Мишель не пытался выслушиваться — было совсем ранее утро, и ему нужно было пройти очень много, чтобы найти еду и воду, родителей и сестру, если они ещё не вышли из леса. Сделать это было непросто — ноги гудели, как пчелиные ульи, голова болела, и мысли находились будто в тумане, как спросонья. И Мишель не знал, куда ему идти. Поэтому шёл просто вперёд, надеясь, что в скором времени придёт туда, где его ждут, а после вернётся домой и забудет этот лес как самый-самый страшный и противный сон. Желудок урчал очень громко, и так хотелось есть, что даже мысли об однажды застанной солдатской трапезе — скудной, ненормальной, состоящей лишь из миски непонятной каши и черствого куска хлеба — казались сладкими и заставляли сглотнуть вязкую слюну. Мишель ужаснулся, но быстро вспомнил подробности — от мисок шёл горячий пар, и пахла каша удивительно вкусно. Как же хотелось есть!

***

Спустя час пути, когда небо посветлело лишь немного, Мишель уже абсолютно точно не знал, куда шёл. Ноги вели его сами, и он не противился — измученный, всё ещё пытающийся отплеваться от остатков сорванных с деревьев листьев в тщетных попытках утолить голод. Шёл послушно, тяжело, переваливаясь, как маленький медведь. Пока не набрёл на поляну. Где была странная девочка в маске не менее странной краснощекой птицы и большой козёл. Смотревший на него янтарными глазищами с перевернутыми зрачками благосклонно и с теплотой. Козёл сидел, скрестив ноги, и на коленях его была флейта. — Ты проголодался. Сказал он блеюще и ласково. — Ешь всё, что хочешь. Указал черной лапой в сторону. На большую гору еды. Мишель кивнул, но не кинул на козла более ни взгляда. Всё его внимание было сосредоточенно на супах: из лягушачьих лапок, огуречном, с мидиями, дынном; куропатке под соусом бешамель; жареном цыпленке; речных раках; жареной баранине; ростбифе с чесночным соусом; салатах: из артишока, из апельсинов и гранатов, цикория (его Мишель не очень любил, но был так голоден, что не премянул бы съесть); филе морского языка; утки в апельсинах, пирога из фуагра с трюфелями; и тонне десертов, в том числе и его любимых булочек бриошь и кремовых пирожных. Мишель ел быстро, грязными руками, но был сосредоточен лишь на утолении голода. Играла нежно флейта, смеялась искренне краснощекая птица, обрадованная новому другу. Маска медведя терпеливо ждала, когда хозяин закончит трапезу.