Зимние истории

Мишель видит Матиаса очень чётко, очень ясно, будто раньше был слеп, как крот. Его изнеможденный вид, каждую крапинку в тёмных глазах, царапину и замаранный в пыли участок смуглой кожи. То, как он некрасив и жилист, точно гончая, с которыми он его сравнивал, точно борзая. Как растерян и сбит с толку. И — наслаждение для Мишутки — как в его глазах растекается страх, затопляя все вокруг. — Santa María ayúdame a protegerme… — Я не понимаю твоего языка. Мишутка полуоборочивается к нему, смотрит по-человечьи, задумчиво, осознанно. Говорит неразборчиво, проглатывая некоторые звуки или же придавая им чудовищное, рычащее звучание. — Ты так напуган, противный Матиас? Так труслив, проклятая гончая? Матиас бледнеет, отступает, медленно, не сводя взгляда, но оступается — корни у деревьев большие, выступают из-под земли. Опирается на локоть, отползая, тянется, разрывая рубашку, достаёт крест, выставляя перед собой. Непривычный крест, чуждый. Мишель поднимается на задние лапы, медленно, с трудом, идёт, тяжело переваливаясь, не отрываясь от горящих животным ужасом глаз. Взгляд Матиаса, жалкой гончей, стеклянеет, стоит тому упереться спиной в дерево. Длинные пальцы до побеления сжимают распятие, тянут цепочку с такой силой, что она впивается в смуглую кожу на шее. До розовых линий, до капель крови. Мишутка приближается неспешно, неумолимо. Противный Матиас. Ненавистный. — Santa Maria dame fuerza… Шепчет в исступлении, смотрит на медвежью фигуру, касается губами креста и закрывает глаза. Прожил жизнь не зря, и готов принять смерть.

***

Чудовищный вопль разрезает лес, обрываясь высокой нотой. Мишутка слизывает кровь с когтей, кусает, пробуя. Мишель с интересом держит на языке кусочек чужого сердца — ещё горячего, ещё бьющегося. Вкусное.