Клыки и лапы

             — Слышите? В лесу кто-то бродит… — Ромка останавливается внезапно, рывком подтягивает Тошку ближе к себе, напряжённо вглядываясь в тёмные пятна деревьев — одинаковые, надсадно изогнутые; по левую сторону Бяша сдавленно вздыхает, глубже натягивая капюшон — точно улитка прячется в своей ракушке, и только губы его белеют светлым пятном, вздрагивая:       — К-кто?       Ромкина хватка на плече становится крепче.       — Высоченный! — шепчет он сдавленно; Тоша настойчиво рассматривает раскинувшийся лес, щурится в подступившие тени — те расплываются, дробятся на все оттенки серого, перекрывают друг друга всполохами света и мрака, и всё ускользают, растворяются в злой насмешке дуэта опустившейся ночи и утраченной чёткости зрения. — Он…он сюда идёт! К нам!       В голосе Пятифана непривычная паника — Тошка даже успевает недоверчиво вскинуть брови, прежде чем смысл произнесенных слов кипятком ошпаривает ей плечи; её рывком тянут в разные стороны — это Ромка и Бяша отшатываются, не выпуская девичьих рук из крепкой хватки.       В горле зреет комок крика, пока пляска теней перед глазами расплывается в единое пятно.       Слышится треск сухих веток под слоем изморози — так коробок спичек ломают одним махом.       Совсем близко!       Этот звук оседает где-то на затылке, под тугим узором французской косы, мурашками ужаса дёргает кожу на шее.       — Бежим! Бежим, Тоха!       Ромка первым сбрасывает с себя паутину оцепенения, рвётся в сторону зияющей пасти бурелома, в нетронутый никем снег — глубже в нору, дальше от опасности; ему вторит Бяша — заглушает в себе так и не прозвучавший крик, склоняет голову, пряча лицо в тени капюшона, и бежит следом.       Её тянут за собой, дёргают марионеточными рывками.       Кожа на предплечьях натягивается до скрипа.       И вмиг вспотевшая ладонь выскальзывает из крепких мальчишеских пальцев.       Тошка по инерции делает ещё несколько шагов в сторону, ведомая разливающимся по венам желанием бежать, и инстинктивно тянется рукой в темноту, судорожно пытаясь найти чьё-либо плечо; её вертит волчком — призрак топота быстро удирающих новых знакомых отзвуком слышится словно со всех сторон.       Тоша отчаянно вглядывается в наступающий мрак — становится до слёз обидно и страшно, злость поднимается по позвоночнику дрожью: на Семёна, на себя, на родителей, на лес, на предавших товарищей.       — Рома! Бяша! — упрямо зовёт Тошка на границе между шёпотом и воплем, в пугающий панике не находит в себе сил на полноценный крик — только скрипучие согласные вырываются из осипшего горла, незаметные в вязкой тишине леса.       Тошу окончательно оглушает утраченной способность видеть — точно мешком на голову.       Движение вперёд становится всё неувереннее.       И тогда пальцы её встречают тёплый мех.       Высокая фигура возвышается расплывчатым пятном.       Неузнаваемая.       Молчаливая.       Страшная.       Тошу парализует ужасом, она застывает, неспособная даже убрать руку — происходящее не может быть правдой.       Это всё игра воображения.       Только чужое дыхание жаром оседает на её запястье.       Ощутимое.       Живое.       Тошка жмурится, не в силах поднять голову к тому, чьё лицо прячет тень.       Это сон.       Только и всего.       — Ну и как это понимать, Петрова?       Тихонов перехватывает её руку за запястье, продолжая держать в своей ладони — большой и тёплой.       Перестук её сердцебиения под кожей — точно отбойный молоток.       А мех — только обивка на его дублёнке.       Облегчение звучит в ушах колокольным звоном и разливается по всему телу горячей волной.       Тошка всхлипывает против воли — тонко-тонко, совсем по-девчачьи.       — К-к-константин Владимирович? — переспрашивает, чувствуя странную дрожь, которая почти судорогой сводит пальцы — там касается её чужая рука, горячая и сильная.       — Он самый. Ты чего в лесу бродишь?       Тихонов вглядывается в её лицо — внимательный и резкий взгляд его ощутим кожей.       — Я… я шла домой, — облачко морозного пара вырывается вместе с тихими словами, оседая на губах и красном от холода носу неловкостью.       Он чуть насмешливо вскидывает бровь — Тоша этого не видит, не различает в мутной тьме перед глазами, зато может живо себе это представить.       Когда она только успела выучить его лицо?       — Одна? Ночью? — настойчивость в его вопросах граничит с обеспокоенностью, от которой мурашки пронзают затылок уже мягче, волной настигают согретые чужим теплом пальцы, и Тошка отступает на один крошечный шаг назад, бегает глазами по расплывающимся макушкам далёких сосен и медленно качает головой:       — Н-нет, не одна, я была с… — указывает свободной ладонью в неизвестном направлении, пытаясь разглядеть среди одинаковых деревьев силуэты мальчишек — бесполезно, там только тугое переплетение веток, которые нечёткими линиями расплываются по пространству — как карандашный рисунок, на который попадает вода.       — С кем? — вопрос старшего лейтенанта более чем ожидаемый, но Тошка внезапно теряется: стоит ли ему рассказать о странной девочке в лисьей маске? о ребятах, которые исчезли где-то в темноте? о ночных танцах у неё под окнами? о мрачном человеке с заячьей губой, которого они видели десяток минут назад?       Но Тошка только неопределенно пожимает плечами и понуро опускает голову.       Куда уж ей, слабой и чужой для этого места, лезть со своими советами и страхами?       — С одноклассниками, они меня провожали, — ответ марает ей губы полуправдой.       Ладонь в чужой руке становится липкой — Тошка снова отступает, до натяжения кожи на предплечье, стыдливо пытается вытащить свои пальцы из жаркого капкана — и она тут же потеряет ориентацию в плывущей перед глазами темноте, окончательно заблудится, позволит страху вернуться, взять над ней верх, но лучше так, чем неловкость, которая сейчас пронизывает до костей.       А Тихонов, словно и не замечая этих попыток, крепче перехватывает её ладонь.       — Безуспешно, как я понимаю, — снова взгляд по коже: колкий, цепкий, ищущий.       Снег скрипит под ногами, когда Тошка переступает с ноги на ногу вместо ответа — но тут и так всё понятно, она совершенно беспомощно щурится на каждую тень, полу-слепо вглядывается в тропинку и потеряно переводит взгляд на Тихонова.       — Идём, Петрова, — выдыхает тот устало, и, видя непонимание в её глазах — таких широко распахнутых сейчас, испуганных и мутных, — с лёгкой усмешкой поясняет: — Домой тебя провожу я, раз уж нынешние мальчики не справляются.       Огонь кусает щёки смущением.       Тошка тушуется окончательно, но подступает ближе, сама перехватывает чужую ладонь — крепкую, твёрдую, сильную, такую непохожую на жилистые мальчишеские пальцы, — и осторожно следует за Тихоновым, шаг в шаг.       Утешает только то, что она не видит его лица — иначе непонятно откуда взявшаяся неловкость окончательно раздробила бы её самообладание, подкашивая и без того слабо держащие ноги, опуская ещё ниже в глазах старшего лейтенанта, чей взгляд Тошка так судорожно ловит при редких встречах.       Глупость — беспросветная, окончательная, бесповоротная.       Похоже, что слова на плакатах с вдохновляющими и успокаивающими лозунгами и то самое, привычное с самого детства «доверяйте милиционерам» — играют с Тошкой злую шутку, превращая её восприятие в нечто совершенно иное, абсолютное и нерушимое — так листы бумаги складывается в самолётики и кораблики.       Иначе отчего ей — лишённой остроты зрения, беспомощной и потерянной, застрявшей в ночном лесу, — сейчас так спокойно?

не боишься ли, что он окажется тем, с кем обещал бороться?

      От Тихонова веет теплом и кофе, привкусом стали и сигаретным дымом, усталостью и горечью.       Он ведёт её мягко вслед за собой, выводит из лабиринта темноты и голодного леса.

нет, не боюсь.

      — Так где твои очки? — разрушает хрупко-неловкую тишину между ними Тихонов; Тошка едва заметно морщит нос, стараясь отогнать воспоминания, как толстые потные пальцы подло сорвали металлическую оправу с её лица — внезапно, быстро, выбивая землю из-под ног, — а лицо обдало гнилью желтозубого оскала:       — Теперь ты не такая смелая?       Тошка всё-таки на выдохе отвечает, неосознанно крепче сжимая чужую ладонь в своей:       — Потеряла.       ложь-ложь-ложь — шелестит предатель-лес       — Что случилось? — Тихонов вытягивает из неё ответ мягко, рукой профессионала, но неотвратимо приближается к сути.       — Ничего. Всё нормально, — резкий ответ, стыдливо поджатые губы; обман висит в воздухе ощутимо, но Тошка не хочет втягивать его в свои проблемы, у старшего лейтенанта и так наверняка много дел на работе, все силы и время уходят на поиски зацепок; незачем ему знать о насмешках и заговорщических шепотках одноклассников на спиной, теряющихся в глумливом хоре смеха и тихом шелесте страниц учебников.       Тихонов вскидывает бровь, щурит глаза, различая в ночном мраке, освещённой серебристыми лучами полумесяца, бледное девичье лицо, её постыдно опущенные ресницы и горькую складку у губ; пальцы в его крепкой хватке слабо подрагивают — не то от волнения, не то от холода, лижущего кончики ногтей.       Она словно чувствует на себе его выжидательный взгляд, повисший в воздухе упрёк, и от этого совесть снедает её изнутри, кусает больно и цепко грудную клетку сквозь слои одежды, под которой бьётся учащённо сердце.       — Семён отобрал, — шёпотом признаётся она, на выходе, нехотя, но сдаваясь под напором собственных эмоций. — Он меня в школе дёргал и после уроков подкараулил… — в ушах до сих пор звенит издевательских смех, а перед глазами сквозь мутный туман вырисовываются очертания прыщавого лица, багрового от злости и унижения; Тошка щурится на мгновение, коротко качает головой, отгоняет наваждение; всё это уже позади.       — Он сделал тебе больно? — мягкая хватка на её руке, ведущая к дому и семье, к необходимому теплу, становится чуть крепче, давит на кожу ломкого запястья; Тошка чувствует это и удивлённо моргает; ей кажется, или сквозь вопрос она услышала низкий рык, такой, каким псы одаривают недруга, готовые в любой момент болезненно вцепиться в тёплое мясо?       Показалось, — думает она и отвечает:       — Нет, не успел, — от воспоминаний, как Семён потерял дар речи, услышав обидное прозвище, губы изгибаются в торжествующей улыбке. — Я ударила его на глазах его же дружков.       До неё доносится отголосок тихого, но мягкого смешка.       — А ты молодец. Боевая.       — Не осуждаете? — она взглядом цепляется за его лицо, удивлённо моргает светлыми ресницами.       — За то, что ты за себя постояла? — Тихонов качает головой, не отпуская её ладони. — Нет, Петрова.       Тепло мягкими волнами накатывает на неё, наполняет изнутри необъяснимым огоньком, и теперь сердце бьётся не от страха, а от нежности, которая таится за принесёнными словами.       — А очки мы твои найдем, — твёрдо заявляет он, кивает и себе, и ей, давая общение, которое он не может нарушить.       Тошка улыбается — кажется, впервые, за сегодняшний вечер, такой долгий, злой и странный, переполненный событиями, оставляющий неприятное послевкусие, оседающий смутной тревогой: незнакомая девочка-лиса, жаждущий отомстить Семён, угрозы его бывших дружков, их скорый побег через лес — а вдруг там их ждёт что-то страшнее тьмы, в которой они сначала не разглядели лейтенанта?       Сказать? Промолчать?       Спросить?..       — А ведь я вас сначала испугалась, — с ломкой усмешкой начинает Тоша, доверительно, тихо. — П-подумала, что вы м… — умолкает, не позволяя несправедливому, совершенно глупому обвинению повиснуть в воздухе — даже в игриво-шуточной форме это звучит слишком абсурдно и невозможно, заставляет морщиться с досадой; Тошка встряхивает волосами и, осмелев, всё-таки озвучивает скомканную мысль: — Константин Владимирович, а что вы делали в лесу?       — Грибы собирал. Как раз сезон, — коротко хохочет Тихонов; плечом Тоша чувствует мягкую вибрацию его груди — та разливается по её собственной коже колкими мурашками, и внезапно плотная преграда куртки становится слишком незначительной; Тошка торопливо отвлекается на ироничный жест — Тихонов указывает в переплетение выступающих над землёй корней, как раз туда, где весной и осенью можно отыскать россыпь разномастных шляпок; но, помолчав, добавляет серьёзно: — Одна чудачка сказала, что видела кого-то рядом с лесом, мол, на местного не похож. Вот и решил я на обход заглянуть. Не зря, получается?       Тошке хочется верить, что мягкая насмешка на последнем предложении милиционера ей не послышалась.       Как и то, что он крепче перехватил её ладонь своей.       Становится тихо — только торопливое сердцебиение звучит в висках и над ключичной ямкой, отдаёт в горле; слишком заметное, чтобы остаться тайным, оно вызвано не опаской, не тревогой и не осторожностью — хотя для неё, лишённой чёткости картинки перед глазами, беспомощной, застрявшей в лесу наедине с почти-незнакомцем, должен быть имённо так и только так — панически страшно.       Но иррациональное спокойствие настигает неотвратимо, нашёптывает на ухо, баюкает и заставляет прижиматься к мужскому плечу ближе, замедлять шаг, чтобы растянуть дорогу к дому, и вздыхать мечтательно-сладко, потому что пульс у Тошки скачет только из-за волнения и трепета — пока ещё непривычного, но ползущего по спине каскадом приятной дрожи.

не боишься, что он и есть тот, кто сражаясь — и сам стал чудовищем?

      Тихонов подставляет ей локоть и уводит прочь из лесной тени — к свету окон, манящих теплом и иллюзорном уютом.       Не бросает одну, хотя мог бы.

нет, не боюсь.

      — Константин Владимирович, я должна вам кое-что сказать, — с глубоким вдохом начинает Тошка, решившись: возможно, это и не сможет помочь; возможно, это важная зацепка, которая приблизила бы саму Петрову к разгадке и окончанию собственного расследования, которое принесло бы ей решение всех проблем; а возможно она сейчас и вовсе направляет следствие по ложному следу — но тот тип у школы и на тропинке вызывает у неё слишком много опасения, пусть пока и неоправданного, но проверить всё-таки стоит, верно? — Когда вы сказали, что кто-то видел не местного на краю леса… Мне кажется, я тоже его видела.       Тихонов едва уловимо меняется в лице, точно блеклая луна заходит ему за спину, обостряя тени — куда делась расслабленная улыбка, что пряталась в уголках его — сейчас строго сомкнувшихся, — губ?       — Можешь описать, как он выглядел? — тон сухой, быстрый, профессиональный; а сам мужчина внезапно напрягается, вглядывается в лабиринты деревьев, шагает мягче и тише; правая рука его ненавязчиво останавливается на поясе, рядом с кобурой с табельным оружием; и саму Тошку едва заметно уводят за спину, одним плавным движением — она отмечает всё это скорее интуитивно, вздрагивает от перемены настроения, от того, какой серьезный эффект её слова произвели, и сама вытягивает шею, бесполезно вглядываясь в силуэты по обе стороны от них.       А ещё трепетом по её телу расплывается что-то вязкое — осознание того, кто перед ней на самом деле? того, что пистолет в его руках не игрушка, а происходящее действительно слабо напоминает шутку? и того, что под его защитой она находится, — как и все остальные в этом поселке и за его пределами, да, это ведь его работа, — но в эту секунду, в эту холодную ночь, когда ссадина от удара горит у неё на подбородке, а плечо греет чужой бок — она остаётся единственной, кто чувствует это на себе.       И торопливо-виновато выдаёт:       — Н-нет. Не думаю, что смогу. Он стоял далеко, да ещё в темноте его силуэт было сложно рассмотреть. Запомнила только шрам над губой. Будто кто-то из зверей оставил, — раздосадовано вздохнула. — Это всё, что я могу вспомнить. Простите.       Лес редеет резко, звериные следы и не хоженные тропы разбавляются человеческим присутствием — а сквозь частокол деревьев виднеются тёплые отблески света, пока ещё далеко, но уже заметно — Тошка чувствует, как вуаль напряжения спадает с её спины, да и сам Тихонов чуть расслабляется, вновь становясь похожим на себя прежнего — внимательного, но усталого.       — Не за что извиняться, Петрова, — он легко качает головой, а Тошка замечает, что уже почти не смотрит на дорогу, полностью доверившись своему провожатому, и больше внимания уделяет его мимике и жестикуляции, пытаясь разгадать эмоции на нечётко плывущем перед глазами лице. — Но впредь будь более осмотрительной и осторожной. Тебе повезло, что ты и те пацаны наткнулись на меня, а не на того незнакомца. Чёрт знает, что у кого сейчас в голове. Может и не маньяк он наш, да только легче от этого не становится — в неспокойное время живём, — в голосе Тихонова мелькает тоскливое сожаление из-за невозможности защитить тех, кто в этом нуждается. — Осторожней будь, — твёрдо он повторяет напоследок.       — Хорошо, Константин Владимирович, — смиренно выдыхает Тошка, просто чтобы произнести хоть что-то, замять повисшую паузу, тишину которой хочется заполнить глупыми фразами, от которых потом будет неловко.       Вы делаете для нас достаточно.       Скоро все изменится к лучшему.       Мне приятно ваше беспокойство.       Проводите меня завтра?..       — Кстати, о пацанах, — Тихонов нарушает молчание первым, не давая ей возможности бросаться громкими репликами. — Мне показалось, или я слышал голос Пятифана? — подозрительность в его голосе неожиданно мрачная, и Тошка растерянно тянется к несуществующим очкам в привычном жесте, выкраивая из воздуха себе несколько секунд на ответ:       — Д-да, это он. Решил вместе с Бяшей проводить меня до дома.       От Тихонова слышится едкий смешок.       — О да, с этой задачей они явно справились успешно: бежали так, что оставили тебя. Хороши заступнички, — на твёрдости его согласных чётко читается что-то похожее на досаду и призрак злости, и Тошка удивлённо поднимает брови. — Ох, Петрова, будь с ними внимательна: шумные они, да ещё любят беспорядки всякие учинять.       — Я заметила, — Тошка кивает, вспоминая по-волчьи звериный оскал на худощавом лице Пятифана; как лезвие ножа-бабочки пронзительно сверкало при свете дня, охочее до кровоточащих ран; Петрова может поклясться, что ощущает до сих пор фантомное касание холодного оружия к беззащитному горлу или запястью. От мыслей-воспоминаний язык во рту становится сухим, а пальцы в ладони мужчины липкими от пота — всё это уже позади — А вы, видимо, очень хорошо знаете Рому?       — Знаю ли я? Да у нас что не новая неделя, так звонок из школы от имени учителей. То мелких гоняет, то петарду в класс пронесёт, — Тихонов выдыхает в морозный воздух назревшее раздражение, и заканчивает уже спокойно, с оттенком сочувствия: — Способный малый, не спорю, но очень сложный. Матери нет, только отец остался у него, да и тот выпивает порой.       Тошка жалеет, что не может полноценно видеть сейчас лицо Тихонова, что оттенки эмоций остаются для неё неизвестными, вырисовывая картинку только голосом и слегка подрагивающими пальцами — неразличимы тонкие линии его глаз, штрихи морщинок и отблесков в коньячной глубине, которые так хочется перенести на бумагу…       — Я догадывалась об их проблемах в школе, но мне показалось, они довольно… милые, — Тошка вспоминает нить их разговора, с трудом притягивает её к себе и неловко завязывает на ней узелки своих слов — криво, неуместно после долгой паузы, но хоть так.       — Первое впечатление о человеке всегда обманчиво, — Тихонов бросает на неё внимательный взгляд и легонько встряхивает за запястье, словно привлекая внимание к серьёзности произнесенных слов. — Не забывай об этом Петрова. С ними, как с волками: глаз да глаз и ни в коем случае не поворачиваться спиной, а иначе загрызут.       — Не всегда… — срывается с её губ быстрее, чем Тошка успевает обдумать — обрубает фразу на половине и досадливо опускает голову — падать в его глазах из-за своих импульсивных порывов не хочется, но маятник уже качается, отчитывая секунды, которые у неё остаются для того, чтобы придумать ответ — нормальный, обычный, хороший ответ, не раскрывающий карты и не загоняющий в угол.       Снег скрипит под ногами хрустко, поддернутый плёнкой изморози — Тошка неосознанно замедляет шаг, растягивая неизбежный момент, когда Тихонов переспросит:       — Что?       А у Тошки не останется вариантов.       — Первое впечатление о человеке не всегда обманчиво, — она тихо заканчивает мысль, и вскидывает взгляд: в беззащитно мутных глазах плещется искренность, благодарность, неловкость — последнего особенно много.       Тоша надеется, что он не попросит новых объяснений — потому что вслух описать ту тонкую струну доверия, которая повисла между ними, когда он переступил порог их старого-нового дома, — невозможно.       Сквозь мутную тьму перед глазами Тоша различает крохотные прямоугольники искусственного света вдали, слегка ведёт носом, улавливая аромат дыма из трубы и свежей выпечки. Она слышит, как где-то совсем рядом лает собака за косым забором, смеётся ребятня, а в окнах медленно плавают тёмные силуэты людей. Прикрывая глаза, она выдыхает облегчённо.       Она почти дома, и от этой окрыляющей уставшее сознание мысли Тошка позволяет себе мимолётную улыбку.       Дальнейший путь они продолжают в тишине, думая каждый о своём, и это тишина ложится на угловатые плечи воздушным одеялом, в котором Петрова чувствует себя спокойно. Хруст снега больше не напоминает хруст изломанных костей, он мягко убаюкивает, как и ветер, что до этого выл меж голых деревьев голодным зверем, сменился приятной прохладой, от которого щекотно на кончике носа.       Тихонов так и не отпускает её ладонь из хватки — держит бережно-крепко, мягко ведёт её по аллеи из редких фонарей, бьющих в ослепшие глаза ярким потоком света, бросает вскользь предупреждение, когда их ноги синхронно ступают по старым дощечкам моста — он скрипит недовольно, ворчит, подобно старцу, которого разбудили люди от долгого сна, но не ломается под их ногами пастью из опилков, не окунает в ледяную воду реки; та журчит тихо в тишине небольшой чащобы, хрустально бьётся о редкие камни на пути, сталкивая по течению плавающие обломки льда.       Впереди, под светом вечернего неба, вырисовывалось очертания знакомого дома с прохудившейся крышей на границе тёмные полосы лесных просторов. Тошка, сглотнув, сжала ладонь Тихонова сильнее — она догадывалась, что ей предстоял долгий разговор с родителями; от одних мыслей, что кухня и гостиная вновь наполнятся ядовитыми замечаниями, а где-то совсем рядом, притаившись в тени двери, беззвучным плачем будет содрогаться Оля, стало совсем туго.       Но это её сражение.       — Дальше я сама, — голос от долгого молчания сипел в вечерней тишине, как несмазанные петли дверцы; резкий вздохнув, Тошка ловким движением выпуталась из уже привычных прикосновений Тихонова и теперь задумчиво-рассеяно потирала запястье — то до сих пор хранило тепло мужской ладони.       — Ты уверена? — недоверчиво вскинул бровь мужчина; Петрова, ощущая пытливый взгляд на себе, закивала и осторожно направилась вперёд, стараясь выбирать дорогу почище, насколько позволяли оставшиеся зрительные навыки, но несколько раз всё же неловко оступилась, не замечая под ногами притаившегося под снегом гололёда. — Такими темпами ты скорее шею раньше свернёшь, чем доберёшься до крыльца, — донеслось от Тихонова.       Не хватало ещё вернуться домой под ручку с милиционером.       Несмотря на саркастичные нотки в его голосе, Тошка мрачно кивнула головой и, обернувшись через плечом, позволила мягкой, усталой улыбке затаится в уголках бледно-розовых губ — тем более, что за ехидством в произнесенных словах звучала ещё и едва уловимая забота, к которой она уже успела прикипеть.       — Не переживайте, справлюсь, — она обречённо побрела к крыльцу, щурясь на свет, исходящий из кухни; когда за спиной послышались тяжёлые удаляющиеся шаги, Тошка, словно очнувшись и сбросив с себя оцепенение волнения, обернулась — да так резко, что кончик косы неуловимой кисточкой пробежался по подбородку. — Константин Владимирович!..       Сердце в тесной грудной клетке заметалось беспокойной птицей, холод вновь касался шершавым языком её ладоней, посылая дрожь от морозильных игл, дробящихся в воздухе. Благодаря исходящему за спиной свету, она смогла немного различить сквозь тьму высокий силуэт и наклонившуюся к её голосу голову — словно ожидая её ответа.       — С-спасибо вам, — Тошка почувствовала, как некстати щёки кусал жаркий румянец, а губы дрожали в непривычной для неё широкой и светлой улыбке. — За то, что проводили и не бросили меня одну, — она неловко потопталась на месте, заламывая пальцы в складках куртки. — Без вашей помощи я бы наверняка там умерла.       и стала бы ещё одним жалким напоминаем всем об опасности с доски пропавших.       Тихонов, чьё лицо было скрыто тенью, хмыкнул и мягко кивнул, принимая благодарность.       — Рад был помочь, — слова медленно сорвались и повисли в воздухе призраком того, что Тошка ещё долго будет вспоминать, разбирая в голове по полочкам длинными ночами, гадая над тем, что за эмоция пряталась в их глубине; и мужчина неспешно шагом двинулся прочь от посёлка, без страха шагая в пугающий мрак чащобы.       Петрова ещё долго стояла на месте, всё пытаясь отыскать черты знакомого силуэта среди чёрных костлявых ветвей и снегов леса — увы, бесполезно, — и гадала: была ли та лукавая ухмылка на его губах плодом её воображения? или реальность всё же снизошла до неё и подбросила эту малозначимую, но отчего-то согревающую деталь?