Клыки и лапы

             — Ты не скучай, Тош, мы скоро вернёмся, — Оля обнимает крепко-крепко, мохнатым помпоном на шапке щекочет подбородок, а сама изнутри вся светится — в доме ей сидеть скучно, а тут долгожданная поездка в магазин с родителями, ещё и сразу с обоими — как раньше, до переезда, когда всё ещё было хорошо и в воздухе хрусталём звенел смех. — Жаль, что мы не можем тебя с собой взять, — добавляет она доверительно-тихо, в складки шарфа, но мама всё равно слышит, и отвечает им натянуто-досадливо, отряхивая налипший снег с пальто:       — Дом без присмотра оставлять не хочется. Да и потом — Антонина у нас уже взрослая, найдёт чем себя занять. Только дверь запри. Оля, в машину! — мама заканчивает разговор резко, точно кухонным ножом ударяет по деревянной дощечке, и ныряет в тёмную глубину автомобиля, увлекая за собой подоспевшую Олю.       Тоша безучастно кивает им вслед — ей спорить не хочется, потому что любое слово в этом старом-новом доме может стать той самой недостающей гирькой на чаше весов, которая склонит их семью к новому скандалу, — Тошка уже взрослая, она спокойно выговаривает страшное слово на букву «р» — но лишний раз старается промолчать, заглушить в себе клокочущее недовольство, которое бурным потоком разливается под кожей.       Тошка же умная — уносит за собой сестру прочь от криков, включает мультики погромче, в которых выдуманные миры сменяют друг друга, отвлекая Олю от горечи настоящего, — Тошка и сама бы с радостью последовала за ней в яркие картинки сказки — но она подобное, увы, уже переросла.       Для неё сейчас спасательный круг — разговоры на равных, щедрая похвала и крепкая рука на плече…       Как тогда, в классе — протянутый её вздрагивающими пальцами рисунок, удивительно тёплая улыбка Тихонова и искорки гордости в его глазах — обычно таких усталых и тусклых.       — Ну ты… Молодец, девочка! Уже хоть какая-то зацепка.       Он тогда опустил ей ладонь на макушку, лёгким движением потрепал по светлым волосам — и ушёл, оставляя после себя шлейф уважения, с которым на неё смотрели одноклассники.       Машина с обволакивающим слух гулом скрывается за густым частоколом деревьев, оставляя после себя только оседающую обратно на обочину снежную насыпь, — Тоша выдыхает тоскливое облако пара в морозный воздух и нехотя возвращается в опустевший дом.       Деревянные половицы скрипят вдвое громче, серые тени клубятся в углах недружелюбно, всё норовят распластаться под ногами и за спиной, укутать пространство комнат — зимой вечерний сумрак настигает быстро, незаметно добавляет в воздух темноту по капле, чтобы в какой-то момент опустится на голову пыльным мешком — и только мелкие дырочки-звёздочки над головой.       За окном лес — уже, кажется, даже привычный, но все ещё такой же пугающий и опасно завлекающий тайной — выходи-и-и к нам, отро-о-ой дверь, — Тошка отворачивается, отгоняя из-под век воспоминания о рыжей лисьей маске.       Нет, не сегодня.       Сегодня она охраняет свой дом.       Дзынь!       Дзынь-дзынь-дзынь! — острой дробью в кухонное стекло.       Тошка дёргается оборвавшейся гитарной струной, отступает к двери неосознанно, отгоняет из головы образ острого птичьего клюва, выстукивающего монотонно по окну — так приманивают рыбок в аквариуме.       — Тоха! То-о-оха! — глухо прорывается сквозь закрытые двери знакомый голос.       Ромка!       Пуховым одеялом на плечи опускается облегчение, и Тошка с улыбкой открывает дверь, — и чего только так испугалась?       — Хватит тухнуть, — белозубо скалится Пятифан; глаза его блестят, а руки оттягивают край куртки, из-под которой виднеется объёмная бутылка.       Бяша у его левого плеча шмыгает носом и шепеляво жалуется:       — Ну ты и долго возишься, на. Так и сидр скиснуть успеет, зря, что ли, к Санычу лезли.       — Вы совсем сумасшедшие? — шёпот рассекает предвечернюю тишину хлыстом, бьёт больно на слух, однако Ромка только закатывает глаза. — Вас убьют, если узнают, что…       — Ой ли, Тоха. Тебя скука раньше убьёт, чем родаки. Ну так что, пустишь нас, принцесса в заточении?       Тоша прикусывает сухие бескровные губы, отстукивает на ручке двери дробь ушедших секунд — две, три, четыре, — и отводит взгляд, задумываясь. В голове остро-строгим, дамокловым напутствием звучит голос матери, полный упрёк; если кто-то прознает об этом, о маленькой (без)обидной шалости дочери — примерной ученицы, всегда покладистой и вежливой, которая не обидит мухи и придержит дверь учителям за просто так, — опустевший минутой ранее дом снова наполнится громоподобными обвинениями родителей — на неё, друг друга; не уследили, воспитали хулиганкой, проводящей вечера не за книгами и учебниками, а в компании несносных мальчишек, от которых за версту тянет бедой и никотином раскуренных сигарет.       «Нельзя» — горит ярко-красным, цветом опасности предупреждение…       …и голос в её голове — насмешливый, тёмный и древний, — накатывает волной на совесть, вытесняет ненужные мысли прочь и всё манит, манит к бездне шалостей и непослушания, гонит прочь от напутствий взрослых, толкает незримой рукой судьбы к действиям.       «Но никто же не узнает, верно?» — обманчиво-невинно звучит мысль, вьётся в голове, порождая сомнения и искушение в грудной клетки.       От неё нужно только согласие — немой кивок — и дело в шляпе; и тени, таящиеся за деревьями, торжествующе оскалятся.       Пятифанов замечает искорку одобрения, мелькнувшую в её глазах.       — Долго думаешь, Тоха, — Ромка довольно скалится и плечом проталкивает девчонку за порог, извлекая мутную бутыль — внутри янтарная жидкость мягко облизывает стеклянные края, всем своим видом напоминая о жарком лете. — Яблоки в прошлом году на совесть были. Мы с Бяшей каждый день к Санычу на участок через забор прыгали. Сидр из них точно отменный получился, — довольно поясняет он и в предвкушении чуть ли не облизывается.       — Ладно, — Тоша запоздало выдаёт на выдохе, рассекая затянувшуюся тишину, довольствуется улыбками на чужих лицах, и, воровато оглянувшись по сторонам — (будто кто-то в этой глуши, помимо деревьев, станет этому свидетелем), — закрывает за ними дверь, добавляя напоследок: — Только без глупостей, хорошо?       Она замечает, как гаснет в глазах напротив огоньки веселья, безумие шалостей, озарившее не шибко умные головы ярким фейерверком; первым под её грозовым взглядом сдаётся Бяша, смиренно кивая головой, а после — и Ромка, признающий её правоту.       Её губ касается тень улыбки, и Тоша молча пропускает их вглубь дома, а за ними вовсю вьётся кружевная нить налипшего к сапогам снега, моментально растаявшего угольно-белой кляксой у порога.       Мальчишки, никогда не бывавшие здесь ранее, увлечённо оглядываются, быстро снимают сапоги и намокшие куртки. Тоша едва поспевает за ними одежду убрать, следуя второй тенью, и нервно заламывая пальцы, указывает на кухню — оба, лукаво ухмыльнувшись, чумазым вихрем влетают в крохотную комнатушку, ставят бутыль на стол и занимают места на скрипучих стульях возле заидивевшего окна, за которым солнечные лучи облизывают на прощание мохнатые верхушки елей, отражаются бликами в кристальных сугробах, пока небо заволакивает пыльно-розовый закат.       — Стаканы есть? — Бяша деловито озирается по сторонам, разглядывая полки в поисках желаемого — те демонстрируют только бытовую мелочь: спички, журналы с кроссвордами, крышки от банок из-под молока, фотографии… Бяша разочаровано вздыхает: — Или из горла пить будем?       Ромка заинтересованно приподнимает бровь:       — А что? Я не брезгую.       — Ты чего! — выдыхает Тошка, непонятно почему возмущаясь сильнее: из-за предположения, что у неё на кухне нет стаканов; или же из-за озвученного предложения — они что, варвары какие-то? — Сейчас принесу.       Она успевает удивиться тому, как чужеродно, но при этом органично, смотрятся эти двое у неё дома; словно далёкие родственники заглянули в гости, заполняя пустынно-тёмный, покосившейся дом басистыми голосами и глумливым смехом. Пока мальчишки заняты тихой беседой между собой, Тоша успевает достать с верхних полок два гранёных стакана, с глухим стуком ставя на кружевную скатерть.       Рома, занятый радио и заметивший два сиротливых стакана у её рук, усмехается подруге:       — Тоха, — он деловито поправляет свесившиеся со стола уголки ткани. — Я, конечно, не сомневаюсь в том, что ты хорошо разбираешься в задачках по матеше, — обветренные губы изгибаются беззлобной усмешкой. — Но, поправь меня, если я ошибаюсь, нас здесь трое, верно?       Осознание приходит моментально — озаряет серебристой молнией сознание, и она хмурится, складывая руки на груди; расслабляется, откидываясь на спинку стула и не сводя глаза с Пятифанова; Бяша, сидящий по правую руку рядом, не слушает их, вместо этого увлечённо крутит колёсика радио, прислушиваясь сквозь помехи к зычному голосу диктора.       — Допустим.       — А значит, нужно три стакана, — отстукивает по столешнице указательным пальцем, по-змеиному улыбаясь и щуря глаза. — Ты с нами в одной лодке, не забывай.       Что-то внутри неё недовольно скалит зубы, шипит на него — того, кто когда-то был ей врагом и стал за один день другом, волчьими клыками от напастей других и мутной тьмы в тот вечер, когда свин Семён исчез с её очками…

…и больше не вернулся домой.

      Она чувствует горечь под языком и закрывает глаза, досчитывая до десяти — мамина привычка, пришедшая к ней после громких споров с отцом, — и устало вздыхает:       — Я не буду пить, — шторм внутри неё утихает, сменяясь тихим шумом беспокойных волн, она проигрывает в игре «кто-кого переглядит», но продолжает стоять на своём.       Ромка цокает языком, возводя глаза к покрытому паутиной потолку; Бяша, не отвлекаясь от радио, пожимает плечами — им больше достанется.       — Эх, Тоха-Тоха, — разочарованно вздыхает Пятифанов. — Нет в тебе духа авантюризма, как у нас Бяшей, — подмигивает другу, и тот расплывается в широкой улыбке. — Ну что ж… значит, будем пить без тебя.       Хмыкнув, она наблюдает за ними, продолжая делать вид, что её это не касается; пузатая бутыль в последний раз сверкает на солнечных лучах, озаряя сидр янтарным мерцанием. Глядя на игру света, Тоша ловит себя на тоскливую мысль, что воспоминания о белом пляже, море почти стёрлось из головы, будто этот момент не из её с детства с Олей, мираж бурного воображения, уставшего от постоянных склок родителей и их громких выкриков за хлипкими стенами прежнего дома.       Ромка разливает крепко-сладкую жидкость по предложенным стаканам и, хитро сверкнув глазами, одним движением вытряхивает из стоявшей на подоконнике кружки горсть монеток, щедро плеснув сидр и туда — Тошка не успела возмутиться, как напиток оказалась недвусмысленно рядом с её ладонью.       — На случай, если передумаешь, — примирительно поднял руки Пятифанов и тут же повернулся к Бяше, всем своим видом демонстрируя, что больше к обсуждению этого возвращаться не желает.       Тоша вздохнула — себе дороже спорить, — и на всякий случай отодвинула кружку от себя подальше, показывая всю решимость своих намерений.       И заодно укрепляя свою собственную веру в них.       Бяша наконец-то настроил приёмник на нужную волну — Шуфутинский бархатно затянул что-то о цыганке с картами и старой центральной тюрьме — Ромка довольно ухмыльнулся выбору песни и промычал что-то в такт, резво опрокидывая в себя первый стакан.       — Ух, недурно. Но вино у Саныча всё-таки покрепче получается, — отметил он, утирая губы, и весело щурясь на попытку Бяши опустошить свою кружку в три глотка — тот зафыркал от натуги, смешно зажмурился, но подвиг совершил, зычно стукнув ладонью по собственной груди — Тошка не выдержала и звонко прыснула, сдерживая подоспевший смех.       — Ну ты даёшь, друг, — уважительно протянул Пятифан, вынимая из нагрудного кармана потрёпанную колоду карт — Тоша видела их уже раньше, когда ставила вкладыш против фотоаппарата; замелькали пёстрые уголки и исцарапанные временем рисунки. — В подкидного? Или не в настроении?       — Обижаешь, на, — Бяша довольно потянулся за своими картами, как-то по-особенному расположив веер в ладони — подсмотреть невозможно.       Тошка неуверенно подвинула шесть прямоугольников к себе — в карты она играла с папой, и даже уже успела Олю научить правилам, хотя мама всегда неодобрительно морщилась на это занятие.       Ромка оскалился, блеснув глазами поверх своей колоды.       — Ну что, олухи, — веер карт в его руках напоминал стальные крылья бабочки: тонкие, острые и непредсказуемые в опытных руках Пятифанова. — Готовьте денежки, я вас обыграю на раз-два.       Плечи Бяши затряслись от беззвучного смеха; карты в его руках были по уголкам помяты, а кое-где изображения были стёрты и выцветши.       — Это мы ещё посмотрим, на.       — А на что играть-то будем? — развеял дух азарта неуверенный Тошкин голос. Мальчишки хитро переглянулись между собой, и от их улыбок Петрова предчувствовала подвох.       — Тот, кто проиграет, должен рассказать что-нибудь о себе, — Тоша заметила, как мельком глаза Пятифанова стрельнули в сторону её кружки, полную нетронутой порции сидра. — Ну и немного выпить из стакана.       Тошины губы окрасились возмущением.       — Я не буду пить, — повторила она зазубренные наизусть слова, эхом прокатившиеся в мыслях.       Нельзя-нельзя-нельзя, — настойчиво взывал к совести внутренний голос. — Если мама и папа узнают…       «Никто и не узнает, если ты выпьешь пару капель», — примирительно отзывалась нечто внутри, оно оплетало точно стальными корабельными тросами страхи и беспокойство, сжимало крепко, удушливо, продолжая мурлыкать тёмную мелодию её сердцу.       — Ну-ну, — улыбнулся Пятифанов и, сделав резкий выпад вперёд, вытащил из колоды пёстро-алую карту. — Походу, твоя очередь, Бяш.       Голос Шуфутинского из радио продолжал свою песню, окутывая их тёплой атмосферой среди заснеженной опушки, что раскинулась вместе с лесом за окном. Исчезло чувство пустоты, умолкли скрипучие половицы в прихожей, и дом, озарённый изнутри светом кухне, стал действительно казаться Тоше знакомым и родным — словно он тоже ждал таких посиделок на троих, утомлённый ссорами родителей.       То и дело перед глазами мелькали вспорхнувшие бумажными птицами карты, время исчезло для них — звучали только скрипучие мотивы о тюрьме из радио и их весёлые смешки.       Чувство беспечности уносило её мысленно куда-то вдаль, где не было больше холода и пропавших детей — только утерянное, полузабытое ощущение уюта. Тошка не заметила, как губы её дрогнули в мечтательной улыбке, а взгляд сквозь снежный узор на стекле был прикован к тёмной границе леса. Ещё недавно он казался пугающим местом, а сейчас, в окружение улыбок друзей и звонкой мелодии из радио, стал словно обычным лесом, не таящим в себе нечто спящее и древнее, поджидающее поймать костлявыми руками заплутавшую душу к себе в смертоносные объятия.       Тоша вздрогнула всем телом, когда перед глазами щёлкнули пальцы Ромки.       Только сейчас она увидела, что руки мальчишек опустели, а карты на столе выложились в странный орнамент из кровавых сердец и чёрных пик.       — Э-эй, Земля вызывает Тошку Петрову, — Пятифанов помахал перед её лицом ладонью. — Быстро же ты «улетела в космос», подруга, — усмехнулся он и взял свой стакан, слегка помешивая. — А пить-то кто будет, а?       Она почувствовала, как щёки зарделись лёгким румянцем, а пальцы, всё же облизанные мимолётным страхом внезапности, потянулись к очкам, чтобы хоть чем-то занять себя.       — Я не понимаю.       — Ты проиграла, на, — любезно пояснил Бяша, улыбнувшись и взяв так же свой стакан. — Тебе и пить.       — Но я…       По столу хором забарабанили жилистые кулаки мальчишек; зазвенели стаканы, запрыгали карты над столом; все ожидали от неё одно — хлеба и зрелищ.       — Пей! Пей! Пей! — одинаково заулыбались они, продолжая бить кулаками по столешнице.       Тошка, вздохнув и собравшись с силами, протянула дрогнувшую руку к кружке с сидром; наклонила её ближе, рассматривая жидкий янтарь внутри, словно он по велению мыслей мог испариться, но, увы, чуда не случилось. Сглотнув вязкую слюну, она опрокинула в себе порцию, и всё вокруг неё замерло в тревожном ожидании, даже голос Шуфутинского стал будто тише доносится из радио.       Из глаз прыснули слёзы, на языке ощущалась сладковато-кислый, пропитанный спиртом, вкус; всё внутри неё окатилось холодным огнём.       — Гадость, — выдохнула она в ответ на жаждущие услышать от неё вердикт взгляды друзей.       Переглянувшись, Ромка и Бяша хором рассмеялись, и Петрова, глядя на них, сама еле сдерживала улыбку.       — Ай да, Тошка, — в тоне Пятифанова послышалась неприкрытая гордость. — Ай да, наш человек, — он отсалютировал ей своим стаканом. — За такое не грех и самому выпить.       Чокнувшись между собой, оба осушили стаканы и, вытерев губы рукавами, потянулись за новой порцией из украденной бутылки.       — Итак, — начал Ромка, развалившись на стуле и медленно потягивая сидр. — Рассказывай.       Прикусив губу, Тошка потупилась взглядом — теперь она старательно разлаживала края юбки, оттягивая неизбежный момент. Никогда прежде она не делилась с кем-то чем-то настолько откровенным и личным — Оля была ещё мала и далека от острых граней реальности, родители забылись в вечных обвинениях между собой, и всё то, что так долго гложило душу, пришлось спрятать в самый дальний ящик — Тошке оставалось только молча проглотить обиду и отвлекаться чтением книг и выдуманными мирами собственных рисунков.       Была ещё тетрадка Полины — но беззвучное признание бумаге несравнимо с тем трепетом, который ощущается, когда выкладываешь наболевшее лично.       — Мой самый большой страх, — её взгляд скользнул по их лицам: Тошка ожидала увидеть намёк на насмешку, однако наткнулась на серьёзность во взглядах и почти одинаково нахмуренные брови. — Я боюсь потерять близких мне людей.       Тоша не заметила, как в ожидание их вердикта, затаила дыхание — мальчишки ведь, могут и рассмеяться, отмахнуться от её слов шутками, чтобы не показывать истинного лица.       Перед глазами слегка мутнело, не то от страха, не от выпитого сидра, кончики пальцев сковала непонятная дрожь, но вместо слов, она почувствовала лёгкий, поддерживающий толчок в плечо — это был Бяша; тот застенчиво дёрнул уголком губ — утешительная улыбка.       — Понимаю, на, — шмыгнул Бяша носом и, спрятав костлявые запястья в карманы, а лицо в капюшон, он пояснил: — Я ведь тоже…это…боюсь. У меня кроме мамки из родни никого здесь нет. Да, она с причудами, но она моя мама.       Ответом ему послужило лёгкое касание Тошиной руки и её мягкая улыбка.       Ромка, глядя на трогательной момент искренности, цыкнул и тихо выругался.       — Ладно, дамочки, харе сопли размазывать, — серьёзно заявил он. — С нами, или с кем-то ещё, ничего не случится, — Пятифанов обвёл друзей твёрдым, уверенным взглядом. — Мы найдём этого маньяка и сдадим ментам, если они сами не могут ничего найти, — взяв в руку свой стакан, он, глядя в золотую жидкость, хмыкнул: — В конце концов, один за всех…       — И все за… — хотела было продолжить Тоша, но Бяша, резво подняв стакан, моментально чокнулся с обоими.       — И все на одного!       Ромка закатил глаза, но не смог сдержать улыбки.       — Эх, Бяха, умеешь ведь испортить серьёзный момент, — Пятифанов, слегка приподнявшись, дотянулся до макушки друга и потрепал того по голове. Бяша, захрюкав от веселья, увернулся от его касаний и, поправив волосы, принялся искать что-нибудь по радио кроме Шуфутинского и разговоров о погоде.       А Ромка, отхлебнув из стакана, принялся по новой тасовать карты, попутная переговариваясь с другом; пока оба были заняты разговорами, взгляд Тоша, будто случайно, метнулся к окну, за которым постепенно небо окрашивалось в густые чернильные краски, а сквозь пушистые облака проглядывалось подмигивающее мерцание первых звёзд.       Некогда безобидный лес из-за наступающей темноты стал казаться густым туманом, который желал поглотить любое проявление света и жизни. По спине пробежалась волна мурашек, Тоше чудилось, словно что-то — или кто-то — невидимое наблюдало за ними, подслушивала благодаря зимнему ветру их разговоры.       — Как думаете, это когда-нибудь прекратится? — она не заметила, как мысль перетекла в вопрос и теперь повисла под потолком грозовым облаком, которое нависло над ними.       — Если Тихонов не будет мешкать, то прекратиться, — колода в руках Ромки напоминала бумажную паутину, тянувшуюся от одной ладони к другой. — А то только и знает, что по домам ходить, да комендантский час вводить, — голос его стал тише и сочился обвинениями: — Будто это поможет потерянных ребят вернуть.       — Неправда! — с жаром воскликнула Тоша, и от её звонкого, переполненного эмоциями голоса вздрогнул притихший Бяша. — Он действительно старается их найти! — Петрова чувствовала необъяснимую обиду за те слова, что сказал Пятифанов. — Думаете, легко найти кого-то с таким ничтожным количеством улик?! Сам ведь знаешь, что дело тупиковое! Зацепок почти нет…       Мысль-картинка — почти неощутимо быстрая, точно касание пера — легко мелькнула перед глазами: чужая рукавица на дне ящика.       И тут же обрушилась на голову давящим осознанием — спрятанная улика, о ничтожном количестве которых она сейчас так пылко спорит, её собственными руками эгоистично оставленная для личного расследования –оно принесёт славу на весь посёлок, желанную награду, уважение одноклассников, гордость родителей.       Украденная из-под носа у тех, кто может обезопасить её и остальных, последняя ниточка, которая могла бы привести к пропавшему ребёнку — для Тошки это всего лишь одинокая рукавица: пёстрый узор, торчащие во все стороны нитки, растянутая резинка.       Но для милиции это зацепка — Тошка сама ведь видела печально-тонкую папку с уликами: несколько фотографий, какие-то газетные вырезки, заявления от родителей, полупрозрачные пакетики с герметичной застёжкой.       У неё же в ящике стола — целый сборник всевозможных следов, которые Тоша не знает как искать.       И каждый из них может стать решающим в поисках.       Вина хлынула к горлу горечью, отвлекая даже от по-волчьи подозрительного взгляда Ромки — тот молча хмурится на её внезапный выпад в сторону защиты действий Тихонова, отворачивается к окну, и отстукивает по стакану напряжённо-монотонную дробь.       Настроение портится резко, натягивается между ними струной.       Бяша перестаёт крутить колёсико радио и растерянно переводит взгляд с Пятифанова на Тошку: та сидит тревожно-прямо, кусает побледневшие губы и стыдливо ломает пальцы, мыслями далеко от собственных отзвучавших в комнате слов — а ведь у неё даже телефон есть…       Колода карт так же внезапно, как и появилась, ныряет обратно в карман Ромки; до того приятно-сладкий сидр отдаёт на языке липкой горечью; потемневший лес за окном вытягивается тенями, наблюдая за ними, приближаясь ближе к дому, который тоже снова стал прежним — серым и скрипучим.       От Пятифанова веет злой обидой, Бяша потеряно молчит — Тошку разрывает между желанием объяснить собственный непонятный порыв и чувством упущенной возможности, вина за которую сейчас оседает плотным слоем изморози на кожу.       — М-да, что-то мы здесь засиделись, — взгляд Ромки, холодный и хмурый, скользит лезвием по её лицу и возвращается на окно: там сквозь ночные облака пробиваются первые серебристые лучи полумесяца.       Часы на стене тихо-скрипуче подчёркивают повисшую тишину.       — Ром… — тот дёргает плечом, обрубая её слова; прячет почти пустую бутылку за пазуху и поднимается со скрипучей табуретки.       — Поздно уже. Пойдем мы.       Нервным движением подзывает Бяшу, и тот, раздосадовано вздохнув и виновато оглянувшись на прощание, пошёл вслед за ним.       У самой двери Ромка останавливается, смотрит на неё через плечо задумчиво, остро, точно выискивает какой-то ответ, вытягивает нитка за ниткой — и, словно отыскав что-то, отворачивается.       — Бывай, Тоха.       Дверь закрывается, а Тошка всё стоит в прихожей, буравит взглядом потемневшее от времени деревянное полотно и подрагивающими пальцами держится за край тумбочки. Там, в пяти сантиметрах от её мизинца, — телефон.       Тот самый телефон, мысли о котором не дают покоя.       Так просто — всего несколько поворотов диска номеронабирателя — и твердый голос на том конце провода укутает уверенностью в новом дне.       Застыв в ступоре собственной смелости, — от которой восторг пускает наэлектризованные импульсы по телу, тисками сжимая грудную клетку — Тоша почти физически чувствует, как уходят минуты драгоценного времени до приезда родителей — когда ещё у неё будет такая возможность на подобное?       Наконец-то поделиться тем, что гложет уже так долго — все теории, размышления, опасения — просто вывернуть наизнанку, признаться во всём, захлебываясь в словах, довериться кому-то взрослому — и быть в безопасности.       Тоша рывком поднимается в комнату, крепко держится за лакированные перила — лестница шатается, словно специально подбрасывает под ноги скользко-стёртые края ступенек.       Ящик стола открывается гладко, не таясь демонстрирует в своей глубине чужую варежку, кассету с испорченным мультфильмом       и светлый лист, испещренный тетрадной клеткой.       Номер она выучила уже давно, как только сорвала блокнотный листок с холодильника и спрятала к себе — Тошка сама не могла объяснить себе причину, по которой поступила именно так, но в тот момент это решение казался правильным.       На доске объявлений о пропавших детях — номер другой.       Этот же — только у неё.       Тошка жмурится от внезапного осознания, что обладает чем-то совершенно особенным, доступным только ей — как тот вкладыш с Шевроле, только лучше, сокровеннее, желаннее — домашний номер, неслыханное доверие.       Мир плывёт в дымке, но пальцы кружат по диску быстро, не оставляя больше возможности на то, чтобы передумать.       Гудки тянутся мучительно долго, со скрежетом разрезают пространство — почти хочется хлопком опустить трубку на место, исправить пока не произошедшую глупость — и забыть о подобном.       Но тягучий гул прерывается на половине.       — Тихонов слушает, — голос по ту сторону хриплый, усталый.       Она вдруг чувствует, как губы против воли норовят дрогнуть мимолётной улыбкой; Тошка воочию может представить его кабинет — громоздкий и пустынный, заваленный папками о деле, преступлениях и мелких учётах. В голове назойливо звучат мысли, так и норовящие слететь с губ — как продвигается дело? Может, нужна помощь? Спит ли он когда-нибудь, или допоздна заседает в кабинете, днём и ночью ищет недостающие нити, что смогут привести к долгожданной развязке запутанного дела?       — Здравствуйте, — теребит спиралевидный провод, наматывая на палец точно прядку, выбившуюся из косы; этот жест отдаёт непривычным ребячеством. — Это Тоша. Петрова.       — Ну здравствуй. Что случилось?       Хочется рассказать о варежке, обо всех странностях, о собственных догадках, хочется сбросить свой груз кому-то ещё на плечи, чтобы не было так тревожно и туманно смотреть в завтрашний день.       Но Тоша выдыхает в трубку какую-то глупость, прижимая её ближе к горячей щеке — вспоминается старый вопрос Оли:       — Константин Владимирович, а вам… вам не бывает страшно? — она жмурится, как от удара током или глотка крепкого алкоголя, запоздало понимает, какую бессмыслицу выдаёт её сознание.       Тишина мучительно-долгая, вязкая, задумчивая.       — Петрова, — в голосе по ту сторону скользит подозрение, и Тоша, не замечая того, сжимает трубку сильнее в руке. — Ты что, пьяная?       Врать не хочется.       Ему — тем более.       — Чуть-чуть, — на плечи вновь оседает смутная вина перед ним; как в первый день здесь, когда карие усталые глаза встретились с её.       — Пятифанов постарался?       Тошка молчит, только горестно вздыхает.       — Н-да, и угораздило же тебя с ним связаться, — с каким-то горьким сожалением говорит Тихонов; Тоша отчётливо представляет, как его рука устало касается переносицы, слипающихся от накатывающего сна век; часть неё борется с тем, чтобы не закончить не начавшись даже разговор на резкой ноте — поспешно извиниться, пробормотать смущённо о своём поведении и больших никогда так не поступать. — Дружила бы лучше с девочками.       — Зато Ромка честный. И верный. Не юлит и не ждёт момента, когда можно будет предать меня повыгоднее.       Пятифанов напоминал ей волка — озлобленного, дикого, опасного, но готового разорвать любого за свою стаю.       Тихонов же…       Тихонов казался охотничьим псом — суровый, но справедливый. И храбрый. И сильный.       Способным понять и защитить, найти подходящие слова для так нужной ей поддержки и дать надежду, что однажды всё будет хорошо.       Что дети, исчезнувшие навсегда и запечатлённые на бледных листовках, смогут обрести покой;       Что тот, кто продолжает нескончаемую песню смерти — похоронную мелодию для убитых горем родителей — понесёт наказание.       Тишина повисает ощутимо, но почему-то никто из них не торопится завершить разговор — только медленное дыхание сквозь помехи разрезает молчание: вот сейчас Тихонов спросит, зачем она ему позвонила, а Тошка даже выдумать ничего не сможет, потому что затуманенное алкоголем сознание выдаёт сплошные глупости.       Пластмассовый корпус телефонной трубки, крепко-крепко прижатый к щеке, становится совсем горячим, когда Тошка начинает снова:       — Константин Владимирович, — его имя перекатывается на языке гулко, раскатисто — так звучит гром, когда разрезает пространство неба, следуя за вспышкой молнии; Тошке отчего-то хочется повторять его снова и снова, тихо и громко, резко и тягуче.       — Да?       — Как думаете, это всё когда-нибудь прекратится? — ответ на это вопрос она уже слышала сегодня, но тревога из-за будущего продолжает впиваться в рёбра — крепко, больно, страшно.       Может, если ответит кто-то взрослый и сильный — станет легче?       Может, если ей ответит он — она поверит?       — Конечно, Тош, — мягкое сокращение её имени с его уст звучит совсем бархатно, непривычно и неожиданно, но так правильно, дрожью отдаётся где-то изнутри. — Всё будет хорошо.       — Хорошо... — зеркально повторяет Тошка на шумном выдохе; камень на плечах становится легче, чувство вины уходит незаметно: не может же он — тот, кто сейчас говорит с ней так ласково, — в один момент оттолкнуть её в сторону и назвать предательницей? обвинить в бездействии и обмане? не поверить её словам?       Нет, — думается Тошке, когда улыбка расцветает на её губах. — Не может.       Только не он.       — Ладно, Петрова, — с тяжёлым вздохом начинает Тихонов. — Сделаю первое и последнее одолжение и не буду сообщать твоим родителям о твоем состоянии, — в его голосе проскальзывает привычная строгость, которая тут же снова смягчается почти добродушным: — Спать ложись.       — Так точно, товарищ старший лейтенант! — бойко отвечает Тошка и шутливо отдаёт честь, словно он мог её увидеть; глаза в отражении зеркала горят уютным огоньком веселья. — И вам доброй ночи.       — Всё-таки плохо на тебя Пятифан влияет... — усталый смешок. — И да, Петрова: бывает. Всем бывает страшно, — добавляет Тихонов напоследок, и у Тошки внутри всё теплеет – не забыл о её глупом-глупом вопросе. — Просто нужно найти то, ради чего стоит перестать бояться.       С языка почти срывается — а вы нашли?       Но её опережают короткие гудки.       Тошка медленно опускает трубку на место и запоздало замечает, что сердце от волнения и неловкости трепещет быстро-быстро в клетке рёбер; в доме темно и тихо, словно и старые деревянные доски опасливо прислушивались к отзвучавшему телефонному разговору, и теперь напряжённо умолкли, страшась её побеспокоить.       Отчего-то кажется, что ночь тоже пройдёт спокойно – без кошмаров, без пляски теней, без испуганного плача Оли.       Тоша бросает взгляд на тумбочку: верхний угол блокнотного листа пестрит россыпью мелких рисунков: ромашки, ёлка, луна, домик — Тошка и не заметила за разговором, как ручка сама скользила по бумаге — старая привычка.       Случайно или нет, но рядом с фамилией старшего лейтенанта ютится маленькое сердечко – неровное, простое, оно притягивает взгляд своей неправильность.       Лицо вспыхивает жаром.       А губы против воли растягивает улыбкой.       Она уснёт спокойно – и утро встретит её мягко, свежевыпавшим снегом, горячим чаем и солнечной улыбкой Оли: без родительских криков, без новых лиц на доске объявлений, без тычков и смеха вслед; и с Ромкой она помирится – не обижаться же на такую глупость?       Новый день расцветёт красками.       Пока в ушах слышится отзвук уверенного голоса:       всё будет хорошо.