твой последний вздох, я заберу все

Сону подбирает белоснежный гибсон за гриф, струны впиваются в ладонь. Она совсем небольшая, и он прижимает ее к себе, как ребенка, устраиваясь на небрежно застеленной пледом кровати. Пальцы неумело движутся в попытке сымитировать то, как джей играл для него бесчисленное количество раз в тишине этой комнаты. Сону тихо напевает под нос, вдыхая умиротворение. звук собственного голоса вибрацией отдается в груди, лаская кромку губ, прежде чем тающим следом раствориться в воздухе. Закатное солнце разжигает на стене, обклеенной постерами рок-групп, огонь, и сону ощущает пламя языками тепла на своей щеке. Оно напоминает о мягких поцелуях в шею. о сухих губах, оставляющих очертания несказанных вслух слов на ключицах. О большом пальце его правой руки с огрубевшей от игры подушечкой, ложившейся на родинку у брови над закрытым глазом. сону улыбается, наклоняя голову и позволяя свету окрасить его в золото. струны едва прогибаются под его ленивым напором, но он все равно обнимает гитару, как будто ставшую физическим продолжением джея. нежно оглаживает тонкий плавный изгиб, так же, как джей делает это каждый раз прощально перед тем, как убрать ее бережно обратно под стекло. он относится к ней так заботливо, будто она действительно дышит и где-то в корпусе, под металлической накладкой, непременно теплится искра ее души. добродушная ухмылка тянет губы, когда сону думает об этом. Он вряд ли сможет понять глубину его привязанности, настолько живой, что считаешь нужным дать имя чему-то, что вряд ли в этом нуждается. в воспоминаниях сону - его собственная первая и последняя гитара, много раз переходящая из рук в руки, пылящаяся в чехле под грудой вещей в шкафу на каникулах, когда занятия в музыкальной школе прерывались. она бы ни за что не расцвела в руках сону, не обрела бы имени - так и осталась куском дерева с пустотой внутри. но джей сентиментальный. он любит любить безответно, безвозвратно. изо всех сил прячет это в острых углах своего лица, поджатых губах, нахмуренных бровях, но сону научился видеть сквозь эту маску. научился разгадывать, как головоломку, по проблескам в темно-карих, почти черных глазах, по напряженности сильных плеч, по выбивающимся из низкого голоса сырым нотам. - хорошо смотритесь вместе. сону накрывает струны, останавливая едва слышную мелодию. чонсон стоит, облокотившись о дверной проем и скрестив на груди руки. Глубокий разрез футболки натянулся, обнажая смуглую кожу и слегка проступающие через нее ребра. джей делает пару шагов и встает напротив, возвышаясь над сону. Сону поднимает голову и прикрывает глаза, когда он накрывает широкой ладонью заднюю сторону его шеи, девственно чистый изгиб над едва проступающим позвонком - привычкой, приветствием, заученным движением, не требующим обдумывания. в тепле его руки он чувствует себя одной из его драгоценных гитар, заслуживших полюбовно присвоенное им человеческое имя. крепко-накрепко сжатой, полностью во власти чужого желания, чужой страсти, любви и причуды. чонсон оглаживает невесомо узловатым пальцем мочку уха, играючи цепляясь за круглую сережку на розоватом хряще. его лицо может быть как сталь и камень - нечитаемым, непоколебимым, но прикосновения выдают сокровенным секретом пронзительную мягкость и осторожность. он обращается так со всеми вещами, и сону, должно быть, самая любимая из них. Чонсон может играть им, как пожелает. тянуть за струны, настраивая на свой лад, рисовать на незапятнанной поверхности, оставляя свой автограф. может ломать его, выбивая ритм на лакированном дереве, бросать спутанным в простынях на постели, покидая покрываться слоем пыли. привязать к своему телу ремнем, перекинутым через шею. Он может делать все это, потому что сону ему доверяет, даже ослепленный раскаленным светом. потому что сону, как и гитара в его руках, полностью принадлежит джею.