Мальчики не плачут

Детство Антона напоминает лоскутное покрывало из воспоминаний. Наверное, чётко он осознает себя только последние несколько лет. Всё, что было до этого, больше похоже на калейдоскоп событий, порой всплывающие в голове не в самый подходящий момент. Как, например, сейчас. На тот момент ему было, кажется, не больше семи лет. Мама тогда уже была беременна Олей, поэтому на следующий год в посёлок они не поехали вовсе, а через год отец трясся в поезде с Антоном в гордом одиночестве, но не суть. Бабушка ласково называла Антона «домашним мальчиком», поскольку он боялся почти всего, что мог, и за пределы двора выходил очень и очень редко. Исключением были походы с отцом в магазин и на речку. Поэтому не совсем понятно, как при таком подходе к делу, Антон тогда умудрился разворошить осиное гнездо. Оно наслоилось на козырьке покосившегося сарая, расползшегося за домом коричневым пятно. Двери его всегда были приоткрыты, а внутри царил полумрак и сырость. Антон тогда крутился у забора, собирая малину с пышного куста, когда его внимание привлекло жужжание. Насекомых он побаивался, но любопытство всё же взяло вверх. В позапрошлом году гнезда не было. Он тогда отложил детское ведёрко с остатками малины на траву и завороженно подошёл к сараю. Его Антон, к слову, тоже боялся. Потому что скрипящая дверь сарая напоминала ему тот страшный фильм, который он случайно увидел, когда поздним вечером пошёл попить воды, пока родители смотрели телевизор. Вокруг серого слоистого гнезда кружили осы. Прищурившись, Антон с пару минут разглядывал их причудливые зигзагообразные танцы в воздухе, а после в его голове что-то щёлкнуло. Всё-таки, несмотря на его «одомашненность», Антон был любопытным мальчишкой. И в его голове всегда звучал один единственный вопрос: «а что если?». Найти палку тогда не составило особого труда, у бабушки при входе стояло несколько тростей, которыми она пользовалась, когда ходила в магазин или к кому-то в гости. Вот и Антон решил взять одну из них. Вернувшись к сараю, он напоследок взглянул в сырой полумрак, прежде чем замахнуться и сбить гнездо. Гомон одноклассников сейчас как никогда сильно напоминает ему жужжание потревоженных ос. Шум забивает уши и голову, вызывая несвойственный приступ тошноты. Антон осоловело моргает и хмурится, вцепившись взглядом в Стёпу, облепленного одноклассниками со всех сторон. Вопросы звучат нескончаемым потоком, кажется, не прерываясь ни на мгновение. И если поначалу Стёпа ещё пытается ответить на каждый, явно чувствуя себя польщённым таким количеством внимания, то уже через несколько минут теряет весь энтузиазм, начиная рассеянно качать головой. — Я не знаю, — повторяет он, наверное, раз в двадцатый. — Я сам вот только узнал, шёл мимо учительской и услышал. Они без подробностей говорили. Я только про труп узнал и сразу к вам. — А что ты вообще около учительской крутился? — с вызовом спрашивает Катя, вскидывая брови. — Вынюхивал что-то? — Мне самостоялку нужно было переписать, — не ведётся на провокацию Стёпа. — Я и пошёл физичку искать, чтоб договориться. Откуда ж мне было знать, что они там лясы точить о таком начнут? — Интересно, он был из нашей школы? — Может и из нашей. — А вдруг это она была? С чего вы вообще взяли, что это он? — Да какая разница она или он? Думать нужно масштабнее, если у нас в посёлке труп нашли, то значит где-то рядом ходит убийца! Все испуганно переглядываются. Нарастающая паника разливается между ними высказанными опасениями, разрастающимися с каждым мгновением в геометрической прогрессии. Это почти грозится перерасти в настоящую панику, когда в дверях появляется Алла Юрьевна. Она строгим взглядом оглядывает вмиг притихших ребят. Время застывает. Все ожидают вердикта учительницы, которой не заставляет себя ждать: — Здравствуйте, ребята, по личным обстоятельствам я вынуждена отменить сегодняшнюю репетицию. Возвращайтесь домой и воздержитесь от длительных прогулок. — Почему? — спрашивает Ксюша, вскидывая голову. — Это из-за трупа? На неё шикают несколько девочек, но поздно. Алла Юрьевна моментально выхватывает говорившего взглядом, хмуря тонкие светлые брови, прежде чем произнести устало: — Если вы уже всё знаете, то тем более понимаете, насколько сейчас важно сохранять осторожность. Старайтесь не ходить по одиночке, да и в целом сократите время пребывания на улице до выяснения всех обстоятельств, — её откровение порождает новую волну шума. — А уже известно, кто преступник? — Кого убили? Мы его знаем? — Он из нашей школы? — А школу закроют? — Милиция ведёт расследование, как только станут известны подробности, их опубликуют в газетах. Поверьте, я знаю не больше вашего. Единственное, что от нас сейчас зависит, это сохранять спокойствие, бдительность и не мешать расследованию. Я надеюсь на ваше благоразумие и понимание. Антону кажется, что он попал в параллельный мир. Реакция одноклассников выглядит отполировано наигранной. Ненастоящий. Но хуже всего то, что он никак не может отделаться от мыслей о Роме. Труп нашли под мостом. Под мостом. К горлу подкатывает мерзкий ком тошноты. Антон пытается сглотнуть его, но добивается лишь того, что ему становится лишь хуже. В висках бьётся приступ паники, с которым он не в силах совладать. Вокруг слишком много света. Слишком много звука. Слишком много всего, чего он не может понять и принять. А перед глазами картина чужого разговора на ржавой детской площадке, словно вырезанная на коже тонких век. Мог ли Рома быть замешен в этом? Мог ли участвовать? Мог ли стать жертвой? Вопросы распирают череп, принося тугую боль. Антон пытается взять себя в руки, но получается всё с точностью, да наоборот. Пальцы мелко дрожат и покалывают. Кто-то окликивает его, но будто сквозь стену. Он даже не понимает, в какой момент вышел из актового зала, подхваченный потоком одноклассников. В лёгких не хватает воздуха. Беспомощно оглядевшись, Антон делает несколько шагов в сторону, желая выбраться из этого вязкого болота, когда его кто-то хватает за руку, дёргая обратно. Резко обернувшись, он сталкивается взглядом с бледной и обеспокоенной Полиной, что впивается в него глазами цвета васильков. Её рука тёплая и крепкая. Сжимает его запястье и разгоняет по коже сотни мурашек. Под этими пальцами мир неожиданно приобретает объём и краски. Антон несколько раз рассеянно моргает и, наконец, позволяет себе расслабиться. — Что с тобой? Я тебя зову-зову, а ты будто не слышишь, идёшь куда-то, как робот, — в голосе Полины нет ничего, кроме волнения. Антону становится стыдно. — Прости, — выдыхает он, — просто эта новость выбила меня из колеи. Наверное, я слишком сильно задумался. — Это ужасно, — качает головой Полина, неохотно отпуская его руку, но стоит близко, да так, что Антон невольно чувствует тепло, исходящее от её тела. — Кто это мог сделать? Зачем? — Я не знаю. Морозова опускает взгляд на пол, что-то задумчиво там высматривая, прежде чем вновь поднять голову, произнося: — Антон… я могу попросить тебя об одолжении? — Каком? — Я знаю, что вас с Ромой связывают не самые лучшие отношения, но я, правда, очень сильно за него волнуюсь. Его давно не было в школе, я несколько раз звонила ему на домашний, но и там он трубку не берёт, а в свете последних событий… вдруг с ним что-то случилось? Чужое беспокойство впивается в душу Антона, проникая в трепыхающиеся сердце острыми иглами. Он смотрит на Полину долгим пустым взглядом, не в силах подобрать правильные слова. И, словно почувствовав это, Морозова продолжает говорить уже не так уверено: — Помнишь наш вчерашний разговор? Я хотела пойти, проведать его, но теперь я… мне страшно. Ты не мог бы сходить со мной? Ненадолго. Антон не хочет. Не хочет увидеть или не увидеть Рому. Боится, что если они всё-таки не найдут его дома, да и вообще нигде не найдут, то Антон будет косвенно виноват в произошедшем. Нет, рано об этом думать. Разум пытается воззвать к рациональности. Им известно слишком мало деталей, чтобы утверждать хоть что-то. Всё, что сейчас Антон себе надумал, не более, чем его глупые страхи. Его просто съедает совесть за то, что он не рассказал Полине об увиденном. Возможно, она бы как-то могла помочь Роме. Но с другой стороны поступил бы Рома так же для самого Антона? Сомнительно. Раздираемый противоречиями, Антон способен лишь на жалкое: — Да, ладно тебе, Поль. Это же Пятифанов. Что с ним может произойти? Небось просто не хочет в школу ходить и всё. — Я так не думаю. — К тому же ты слышала Аллу Юрьевну, — словно не слыша её, продолжает гнуть своё Антон. — Идти сейчас куда-то слишком опасно. Лучше нам вернуться домой и дождаться понедельника. Там уже больше новостей появится, да и Рома наверняка придёт. — Так и скажи, что просто не хочешь, — неожиданно раздражённо отсекает Полина, отступая на несколько шагов назад. В её глазах Антон замечает разочарование. — Я тогда сама пойду. Одна, — и развернувшись на каблуках, устремляется прочь. Петров беспомощно замирает посредине опустевшего коридора, провожая прямую спину взглядом. Давно он не чувствовал себя настолько ничтожным. Хочется закрыть лицо руками и протяжно простонать в надежде, что когда он посмотрит на окружающий его мир в следующий раз, то всё станет как прежде. Но нет. Ничего не меняется. Полина продолжает уходить, пока Антон смотрит на её удаляющийся силуэт. Грудь раздирает от противоречивых чувств. Кажется, что сейчас он решается на что-то важное, что может изменить всю его дальнейшую судьбу. И это решение даётся Антону не просто. Как и понимание того, что если он оставит всё, как есть, то совершит огромную ошибку. К чёрту! Антон срывается с места, бросившись следом за одноклассницей, набирая в грудь побольше воздуха: — Полина! Подожди, я с тобой! *** Закруглённым носком зимнего ботинка Антон загребает пригоршни липкого снега, разбрасывая тот в разные стороны. Полина семенит рядом, убрав руки в карманы пальто, и то и дело оглядываясь по сторонам. Несмотря на время, близившееся к полудню, на улицах удивительно мало людей. Можно сказать, что их практически и нет. Однако это нисколько не мешает Петрову чувствовать на себе внимательные взгляды, направленные в спину из многочисленных окон, плотно закрытых белыми шторами. Ветер прячется в верхушках голых деревьев, опасно наклоняя мощные ветви. Где-то вдалеке натужно лает собака. Прокатанная дорога скрывается за неприметным поворотом, ведя их мимо неприметного парка. Антон здесь никогда не был. Школа остаётся далеко позади, пока лес продолжает маячить непреступной чёрной стеной на периферии зрения. Наблюдает. Неожиданно рядом начинает гавкать собака, бросаясь на забор. Под её весом доски жалобно дрожат, а натянутая цепь звенит. Антон испуганно дёргается в сторону, обернувшись, и находит чёрную морду, торчащую в прорытой дыре под забором. Собака злобно скалится и рычит, капая вязкой слюной на снег. Передёрнув плечами, Петров ускоряет шаг, догоняя ушедшую вперёд Полину. Посёлок и раньше казался ему не самым уютным местом, но теперь словно и вовсе потерял все краски, превратившись в бело-серое месиво. — Мне жаль, что тебе пришлось пойти со мной, — вздыхает Полина, находя взглядом идущего рядом Антона. — Я знаю, насколько сильно тебе не хочется общаться с Ромой. Прости. — Брось, — отмахивается он. — Не мог же я оставить тебя одну. — Очень мило с твоей стороны. — Но, если позволишь, я бы не хотел лишний раз маячить у него перед глазами. Боюсь, что если он увидит меня, то у вас точно не получится конструктивно поговорить. Если Пятифанов будет дома, то ты зайдёшь к нему в гости, а я уйду. Идёт? — Как же ты пойдёшь домой один, через лес? — обеспокоенно хмурится Полина. Антон и сам задаётся этим вопросом, но вместо этого говорит нарочно бодро: — Мне не привыкать, а тебя Рома проводит. И все в плюсе. — Только если ты обещаешь мне потом позвонить, что дошёл до дома, — строго настаивает Морозова, — но не как в прошлый раз! — Я ведь уже извинился. — И я тебя простила, но не забыла. — Ты очень жестокая, — смеётся Антон, качая головой. — Ничего не жестокая, — не соглашается Полина. — Я просто переживаю за вас, дурачков. Вот отрицай сколько хочешь, но упрямство у вас с Ромой одно на двоих. В ответ он только беспомощно поднимает раскрытые ладони. Дом Пятифанова располагается почти в самом конце улице. После него только заросший участок с наполовину сломанным забором и остатки упавшей крыши и кирпичей, часть из которых уже растащили местные жители. Дальше только облезлый яблочный сад, упирающийся острыми ветвями в серый горизонт. Антон в нерешительности останавливается рядом с некогда синим забором, на котором частично облезла краска, пока Полина заглядывает через большие зазоры во двор. По ту сторону царит тишина. Для достоверности Морозова несколько раз громко стучит по калитке и кричит чужое имя, но обратной реакции не получает. Если дома кто-то и есть, то он явно не спешит выходить к ним навстречу. Совесть Антона несколько успокаивается, когда он думает о том, что они попытались, но, увы, не сработало. И он разворачивается к Полине, чтобы предложить проводить ту до дома, но с удивлением понимает, что рядом её не оказывается. — Полина! — возмущённо шикает Петров, замечая, как одноклассница без проблем поддела щеколду какой-то тонкой веткой и открыла дверцу, проходя внутрь. — Не бойся, — отвечает она, — я так уже делала. Пойдём. Несколько секунд Антон топчется на месте в нерешительности. Заходить на чужую территорию без разрешения ему кажется дикостью, но уверенность Полины заставляет двигаться вперёд. Напоследок убедившись, что никто за ними не смотрит, он заходит следом, плотно закрывая калитку. Во дворе Пятифанова пространства оказывается не так много, но оно всё чем-то захламлено. И старая нежилая будка здесь, и чёрный брезент, наполовину запорошенный снегом, и прочный пень с воткнутым топором, и поленница, и вход в погреб, торчащий из-под земли красным кирпичом и черепицей. Вот только снега по колена и видно, что по двору долгое время никто дальше главной дорожки не ходил. Пока Антон рассматривает незнакомое место, Полина по-хозяйски преодолевает несколько бетонных ступеней и заглядывает в пыльное окно, занавешенное кружевной шторой. Внутри дома темно. — Рома? Привет? Это Полина! — громко говорит Морозова и стучится в дверь. От удара та моментально распахивается, пронзая округу едким скрипом несмазанных петель. Антон замирает за девичьей спиной, напряжённо вглядываясь в полумрак. На ум приходит бабушкин сарай. — Ау? Есть кто дома? И вновь тишина. Полина беспомощно оглядывается на Антона, будто у него могут быть какие-то идеи на этот счёт. Но он лишь беспомощно мотает головой. — Никто не отвечает, — резюмирует Полина, потирая озябшие ладони. — Может, он отошёл по делам? Или у Бяши в гостях? — без особого энтузиазма предполагает Антон. — Вряд ли. — Почему? Они ведь хорошие друзья. — Бяша никого домой не водит. У него мама очень строгая. — Тогда у Бабурина. — Или с ним что-то случилось, — хмурится Полина и решительно переступает порог, но дальше пройти не успевает, поскольку Антон хватает её за локоть: — Подожди-подожди, куда это ты? — Нужно проверить, что там точно никого нет. А вдруг он просто спит и не слышит нас? — Я не отрицаю, но ты уверена, что заходить в чужой дом без приглашения — хорошая идея? Не лучше ли пойти к Бяше и спросить у него? Или… ну, не знаю, ты не думала, что у него могут быть родители дома? И они нам точно не обрадуются. Полина лишь улыбается и кладёт руку поверх ладони Петрова, разжимая его пальцы, прежде чем ответить: — Если беспокоишься, то подожди меня здесь, я быстро. — Ты опять это делаешь! — Не понимаю, о чём ты говоришь, — нараспев произносит Полина, скрываясь в недрах чужого дома. — Ага, как же, не понимает она. — И дверь не забудь за собой закрыть! При входе под ногой Петрова скрипит половица. Он моментально останавливается и оглядывается, будто этот тихий скрип мог потревожить нечто, находящееся внутри. Однако кроме шагов Полины ничего не слышно. Чувствовать себя не в своей тарелке Антону совсем не нравится. Он представляет реакцию своих родителей на подобное проникновение и содрогается. Если Рома поймает его здесь, то их отношения окончательно испортятся, и тут уже никакое перемирие не поможет. Думает и осекается, напоминая самому себе: вот именно, что «если». Дом у Пятифанова такой же неприветливый, как и внутренний двор. А ещё здесь холодно как на улице. Антон почти сразу находит этому причину, когда заходит на кухне, замечая настежь открытую форточку. На замызганном подоконнике стоит жестяная банка с наполовину оборванной этикеткой и целой горой бычков. Несколько прожённых кругляшков от сигареты виднеется и на дырявой скатерти, которой был накрыт прямоугольный стол. На полу валяются бутылки без опознавательных знаков. Много бутылок. Антон скользит взглядом дальше, наталкиваясь на раковину с горой немытой посуды, на плиту с прилипшим нагаром на решётке и газовым баллоном, прячущимся в пыльном углу. Дискомфорт сковывает мышцы. В доме Петровых кухня по праву считалась самым уютным и тёплым местом. В ней всегда было светло и вкусно пахло маминой едой. И даже когда родители ссорились, кухня оставалась нейтральной зоной, в которой могла собраться вся семья. Насколько бы крупным не был конфликт. Оттого сейчас Антону кажется, что он видит то, что совсем не предназначено для его глаз. Что-то, что Рома прячет почти ото всех в том числе, наверное, и от самого себя. Глухой грохот где-то в глубине дома выводит Антона из состояния некого оцепенения, заставляя его выйти обратно в коридор и броситься на поиски Полины. Та находится в просторном зале, стоящая напротив подвесной полки с фотографиями. При его появлении Морозова резко оборачивается, словно пойманная с поличным, а после натянуто улыбается. — Итак? — вопросительно тянет Антон, делая вид, что не заметил ничего странного. — Здесь никого нет. — Никого. — Есть ещё идеи? — Ну-у, попытать удачу и пойти к Бяше? — не так уверенно предлагает Полина. — Но как я уже сказала ранее, мама у него очень строгая, скорее всего, даже слушать нас не станет. — Но Бяша же сможет с тобой поговорить, — не сдаётся Антон. — Он наверняка знает больше нас. — Если только он дома. — А где ему ещё быть? — Как бы тебе сказать? У Бяши сложные отношения с родителями. Ты, может, ещё не слышал об этом, но когда он крупно ссорится с мамой, то она выставляет его из дома до тех пор, пока… — Подожди, — резко обрывает Антон Полину, напрягаясь. — Что? Но он отрицательно качает головой и поднимает руку, прислушиваясь. Дом молчит как и минуту назад, и Петров почти смеётся над собственной пугливостью, оборачиваясь к взволнованной Морозовой. — Наверное, показа… Его прерывает звук скрипа входных половиц. Теперь и Полина его услышала, только в отличие от Антона она совсем не выглядит напуганной, наоборот кажется воодушевлённой. — Это, наверное, Рома пришёл. — Не торопись, — шепотом предупреждает он, впиваясь взглядом в тёмный проём коридора, по которому скользит полоска света из-за открывшейся входной двери. — Вдруг не он? — Тогда его отец. Антон хмурится ещё сильнее, а после машет рукой, говоря твёрдое: — Я проверю, жди здесь. — Да ладно тебе. — Полина. — Хо-ро-шо. С самого его появления в этом доме Антон чувствует неясное ощущение тревоги в груди, что постепенно пожирает всю его душу, превращая ту в один плотный бугрящийся ком. Он надеется, что это просто сквозняк из-за открытой форточки. Или общая галлюцинация. Или ещё что-то, что может звучать убедительно. Антон старается не вспоминать тёмный силуэт, что он видел единожды под окнами своего собственного дома. Как и старается не вспоминать те многочисленные газетные статьи и собственные рисунки, что чумой распространяются на полях его рабочих тетрадей. Робость кажется ему почти смешной, если бы не утреннее известие о найденном трупе. Мёртвый подросток воскрешает в голове Антона странные размытые картины, кружащиеся клубами тьмы на периферии сознания. Он делает вид, что совсем их не замечает. Они его не беспокоят. Сейчас есть дела куда серьёзнее. Преодолевая последние несколько метров почти бесшумно, Антон застывает на углу и набирает в грудь побольше воздуха. Сердце замирает в груди. Он делает шаг и едва не вскрикивает, когда нос к носу сталкивается с незнакомой бабушкой. Старуха испуганно ойкает и отшатывается, хватаясь за сердце. — Караул! — взвизгивает она, поднимая трясущейся рукой свою трость. — Грабители! Средь бело дня! — Я не грабитель! — А что тогда в чужом доме шаришься? Самый настоящий вор! А ну пошёл вон отседова. Знаю я таких. Любители лёгкой наживы. Я тебя ща-ас как! Антон отскакивает в сторону, избегая удара тростью. — Негодник! — Да не грабитель я! Слышите? Я здесь… — Здравствуйте, Ирина Валентиновна, — раздаётся за ним вежливый голос Полины. Заслышав его, бабушка так и замирает с тростью наперевес, после внимательно щурится и моментально меняется в лице, когда Морозова делает несколько шагов навстречу, оказавшись на свету. — Ох, Полиночка, не узнала тебя поначалу, богатой будешь. — Спасибо большое, вы тоже очень хорошо выглядите. — Скажешь тоже. Какие уже мои годы? Совсем дряхлая стала. Спина, вот, болит, да давление постоянно скачет, хоть на стенку лезь. Я ещё как новости по телевизору посмотрю, так сразу помереть хочу. — Что же вы так? Вам же нельзя волноваться. — А как не волноваться-то? Видела, что в стране творится? — качает головой Ирина Валентиновна, цепляясь взглядом за Антона и, похоже, вспоминая, при каких обстоятельствах они вообще встретились. — А это кто? Друг твой, что ли? — Друг, — подтверждает Полина. — Мы ещё с ним учимся вместе. — Приезжий? — Да. — То-то я его поначалу не приметила, мордашка-то свежая совсем. А чего это вы тут ошиваетесь вдвоём? Никак Ромку ищите? Полина взволнованно кивает, делая ещё несколько коротких шагов навстречу и прикладывая ладони к груди: — Ищем, Ирина Валентиновна. Вы не знаете, где он может быть? — Как не знать? Знаю, конечно. Ромка твой, сорванец, небось опять дел наворотил. Тихонов за ним с часу назад приезжал. Ох, как они тут кричали друг на друга. Батюшки мои! Ты бы слышала. Я за такие слова твоему Ромке бы давно язык вырвала. А Тихонов знай своё дело, в машину его посадил и был таков. Небось в участок поехали. Помяни моё слово, не таскайся за ним больше, допрыгается Ромка этот скоро, только плакать из-за него будешь. Антон бросает на Полину быстрый взгляд, замечая, как кровь в мгновение отхлынула от девичьего лица, делая его мертвецки бледным. На фоне белой кожи глубокие синие глаза кажутся ему совсем уж бездонными, оттого несчастными. Становится немного тошно. В голове начинает вертеться с десяток вопросов, но озвучивать их Петров не спешит. Вместо этого он аккуратно хватает Морозову под локоть и незаметно кивает в сторону выхода, в то время как пожилая женщина продолжает причитать что-то о незавидной участи Пятифанова. В её слова Антон уже не вслушивается. — Спасибо, что сообщили, — ломко отвечает Полина, вклиниваясь в мимолётную паузу между чужими словами. — Мы пойдём тогда… ещё уроки делать. — Конечно, Полечка, знания — это великая сила. Ты девочка умненькая, головка у тебя светлая, далеко пойдёшь, прямо как Наталья… ох, царство ей небесное. Полина несколько раз отрешённо кивает, но больше не говорит ни слова. Прощание с Ириной Валентиновной получается скомканным. Уходить та явно не торопится, слишком обрадовавшаяся, что, наконец, нашла себе новых слушателей, однако всегда мягкая Морозова неожиданно выглядит слишком бескомпромиссно, чтобы и дальше поддерживать с ней разговор. В неуютном одностороннем диалоге они выходят во двор, запирают входную дверь и покидают чужую территорию, ещё несколько минут стоя возле калитки, пытаясь попрощаться. Наконец, сгорбленный силуэт исчезает за соседним забором, из-за которого вскоре слышится недовольный окрик в сторону беспокойно лающей собаки. Полина ещё некоторое время безмолвно смотрит вслед ушедшей женщины, пока голос Антона не выдёргивает её из густых серых мыслей: — Как думаешь, Рому в чём-то подозревают? — в такой ситуации у него язык не поворачивается назвать его по фамилии. Несмотря на то, что найденное под мостом тело и Пятифанов могут быть никак не связаны, Антон никак не может отделаться от мыслей, что это дело дурно пахнет. И чем глубже Петров погружается во всё это, тем сильнее его беспокоит увиденное накануне. Полина бросает в его сторону неоднозначный взгляд, прежде чем тряхнуть головой и нарочно бодро выпалить: — Не знаю, но мы должны выяснить, что случилось. Рома, он… иногда его может заносить на поворотах, но это не значит, что он плохой. Он просто запутался. Это нисколько не оправдывает его, но он… что-то здесь не так, ты понимаешь меня? Антон отвечает без особого энтузиазма: — Понимаю. — Спасибо, — Полина слабо улыбается, заглядывая ему в глаза. Этим своим жестом она будто пытается установить с Петровым контакт. Удостовериться, что он до сих пор на её стороне и будет оставаться здесь до самого конца. Не сдержавшись, он улыбается ей в ответ, хотя в голове творится полная каша. Следующим пунктом их остановки служит милицейский участок, до которого от дома Пятифанова нужно идти пешком не меньше двадцати минут через всякие закоулки, порой протискиваясь по едва протоптанной колее меж двух покосившихся заборов, чтобы сократить маршрут. Всё то время, что Антон идёт следом за Полиной, он не перестаёт прокручивать в голове услышанное в тот день. Несмотря на то, что рациональная его часть твердит о том, что всё может быть куда более однозначно, а в милицейский участок Рому забрали просто потому, что он опять сделал какую-то фигню, свербящее чувство в груди никак не даёт покоя. Вся та ситуация ещё тогда показалась Антону слишком странно показушной. Он чувствовал беспокойство Ромы столь отчётливо, что ещё немного, и то могло бы осесть гнилостным конденсатом на коже. Да и те ребята не походили на простых хулиганов. Было в них нечто опасно бритвенное. Встретиться с такими в тёмной подворотне Петрову точно бы не хотелось. Вместе с этим он не может избавиться от горького чувства несправедливости, которое теплится в груди каждый раз, когда взгляд останавливается на идеально прямой девичьей спине. Полина беспокоится о Роме так болезненно рьяно, что Антона на мгновение захлёстывает зависть. Он достаточно долгое время наблюдал за их отношениями, но так и не нашёл ответов. Почему Полина вообще так заботится о ком-то вроде Пятифанова? Чем он так сильно её зацепил? Пусть Антон не мог похвастаться продолжительной дружбой с Морозовой, даже столь короткого промежутка времени ему хватило, чтобы убедиться в том, что у Полины повышенное чувство справедливости и ответственности. Она бы не стала просто так жалеть и искать оправдания поступкам какого-то отбитого хулигана. Так почему? Почему Рома ей так важен? Антон хмурится и качает головой. Нет, ему не стоит сейчас думать об этом. Нужно сконцентрироваться на насущной проблеме и надеяться на то, что приезд милиционера и утреннее известие не больше, чем неудачное совпадение. Милицейский участок встречает их кирпичным двухэтажным зданием с неприветливым крыльцом и железной дверью, справа от которой в специальной деревянной рамке под стеклом висят разного рода объявления. Антон видел этот дом издалека, когда несколько раз проезжал мимо в отцовской машине, но никогда в него не вглядывался. Вблизи участок производит ещё более угрюмое впечатление. Он неприветливо нависает над ними заметённым снежным козырьком и даже расчищенная дорожка и ступени не добавляют ему гостеприимства. На мгновение Антон ловит себя на том, что немного сбавляет темп, поднимая голову, наблюдая за тем, как крыша постепенно надвигается на него, поглощая небо. Впрочем, Полину это нисколько не смущает, она деловито отбивает ботинки о бетон и хватается рукой, облачённой в тёплую светлую перчатку, за металлическую ручку. Дверь, тихо скрипнув, распахивается. Коротенький широкий коридор почти моментально упирается в стену, расходясь в две стороны. Антону даже кажется, что справа он улавливает прутья решётки, пока грубый голос из приоткрытого окошка, над которым висит вывеска «Дежурная часть», не останавливает их прямо на пороге: — Потерялись, ребятишки? Из приёмного окна на них взирает одутловатое лицо незнакомого мужчины с блестящими залысинами на висках. Его маленькие глубоко посаженные глаза сканируют их из-под густых нависших бровей, кажется, в попытке просверлить дыру. — Здравствуйте, — немного оробев, Полина всё же не теряет некую внутреннюю браваду, желая довести дело до конца. — Подскажите, пожалуйста, а Роман Пятифанов случайно не у вас? — Случайно у нас… а вам чего? Кем ему приходитесь? — Мы его друзья. Друзья. Слово вызывает в Антоне противоречивые чувства, однако он уверенно кивает, когда милиционер переводит взгляд на него, словно в поисках подтверждения. — Хех… друзья? Ну, что я могу вам сказать? Допрыгался ваш друг. На допросе он сейчас, и проблемы у него назревают ого-го какие. — Что? Почему? — ахает Полина. — Что он сделал? — А это уже секретная информация, и если вы ничего не знаете, то лучше вам и дальше оставаться в неведение. — Но, подождите, Рома… он не мог сделать ничего серьёзного. Он не такой. — Такой или не такой уже нам решать. Полина рассеяно кусает губы и заламывает пальцы, спрашивая уже тише, почти жалобно: — Мы можем как-то ему помочь? — Ну-у, если бы вы обладали какой-то важной информацией, которая в теории могла бы внести ясности в произошедшее, то да, но вы же ничего не знаете даже… или знаете? — Нет, — качает головой Морозова повержено. — Мы предполагаем, но наверняка не знаем. — Вот видите. Мой вам совет: идите-ка вы по домам, не шатайтесь по улицам просто так, и ждите. Если ваш друг ни в чём не виноват, то и боятся нечего, долго его держать тут всё равно никто не будет. Антон смотрит на мужчину, а после переводит взгляд на опустившиеся девичье плечи. Ему хочется подойти и обнять её, как-то успокоить и приободрить, но ноги будто прилипают к полу. Единственное, на что Петров способен, так это стоять и глупо моргать. То, о чём он думал и чего боялся, действительно произошло, и теперь совсем неясно, как на это стоит реагировать. Полина неловко переминается с ноги на ногу, явно боясь ослушаться милиционера, но и не желая уходить так просто. Она вообще сдаваться никогда не спешила. И это в ней Петров искренне любил. Даже сейчас Полина в итоге вскидывает голову и спрашивает едва слышно, но не менее твёрдо: — А можно подождать конца допроса здесь? Мы тихонько. Милиционер хмыкает и окатывает её небрежно покровительским взглядом, произнося едва ли не жалостливое: — Идите лучше домой. Из участка Полина выходит очень медленно, и едва за ней с лязгом закрывается железная дверь, отсекая от полутёмной приёмной и жестоких слов, она тут же хватается рукой за поржавевшие перила. Не обращает внимания ни на Антона, ни на то, что пачкает светлые перчатки в оранжевом окрасе. В её молчании намного больше глубины, чем в любых словах поддержки, которые Петров мог бы сейчас из себя выдавить. И пусть им не озвучили конкретную причину допроса, сложить два и два после утренних новостей кажется не так уж и сложно. Антон нерешительно мнётся рядом, не понимая, что ему стоит говорить в такой ситуации и нужно ли вообще. Он сомневается в том, что Рома в действительности может быть связан с произошедшим, но едва ли жалеет его. Может, он это заслужил? От тягостных мыслей его отвлекает Полина. Встряхнув головой, она резко разворачивается к нему и решительности произносит: — Нет, это точно какая-то ошибка. Рома ни в чём не виноват, их подозрения… ну, это ведь настоящие глупости! Как им это вообще могло прийти в голову? — чужой взгляд замирает на его лицо. — Ты ведь веришь мне? Антон хочет кивнуть и согласиться, чтобы лишний раз не беспокоить и без того сильно взволнованную Полину. Ему просто нужно сказать, что всё образумится, в милиции вскоре поймут, что что-то напутали и отпустят его, но вместо этого из груди рвётся: — А, может, это никакие не глупости? — Что? — Я не хочу сказать наверняка, но, Полин, он ведь, — он осекается, не в силах подобрать хоть какие-то слова, — ты ведь знаешь, какой он. В Полинином взгляде столько недоверия, что Антону становится на мгновение совестно. — Ты серьёзно веришь в то, что Рома мог кого-то убить? «Убить». Слово виснет между ними дамокловым мечом. Так оглушительно громко и резко, что Антон незаметно сжимает ладони, спрятанные в карманы куртки, в кулаки, чтобы не выдавать собственные переживания. Вместо этого он пытается собрать остатки былой бравады и жестокости в кучу, вспоминая всё то, что было сделано и сказано между ним и Ромой, выдавая наиграно холодное и безжалостное: — Я мог бы ожидать от него чего угодно. — Ты его совсем не знаешь! Рома, он абсолютно точно не такой. Он… — А какой он, Полин? — хмурится Антон. — Скажи, какой? То, что он нормально ведёт себя с тобой, ещё не делает его добрым или невиновным. Ты ведь знаешь, что он далеко не такой дружелюбный, каким ты хочешь его видеть. И даже со мной… — Антон! Прекрати, пожалуйста. Мы уже обсуждали это. — Я знаю! Знаю. Но мне иногда кажется, что ты не хочешь до конца понимать и принимать всю ту ситуацию, что произошла тогда между нами. Или, может, ты хочешь сказать, что в произошедшем была и моя вина? Бледное лицо Полины покрывает лихорадочный румянец. Антон видит, что загоняет её в тупик, заставляя судорожно искать ответы на сыплющиеся вопросы, но что-то в нём будто трещит и надламывается. Неожиданно оказывается, что внутри больше нет места, чтобы сдерживать всё то, что он пытался сохранить и скрыть. Он устал. И он имеет право злиться. Конечно, Полина не была причиной его злости, но сейчас он не мог провести эту черту между ней и всем остальным. Поэтому Петров продолжает говорить, совсем не замечая, что каждое новое слово звучит холоднее и безжалостнее предыдущего: — Я виноват в том, что не понравился ему? Виноват, что пытался не дать себя в обиду? Виноват, что он приревновал меня к тебе и решил избить? Виноват, что был самим собой и попал в больницу, когда он со своими дружками решил подкараулить меня перед школой и избить? — Нет, Антон. Конечно же нет… но он ведь извинился? Он сделал много плохого, но он действительно раскаивается. — А я его не прощал, — хмурится Петров, невольно ощущая, как шрамы под ремешком от часов начинают чесаться. — Когда я просил его остановиться, он меня не послушал, так почему сейчас я должен его жалеть? Хах, в этом вообще есть хоть какой-то смысл? — Антон… — Нет, Полин. Я не хочу больше слушать… всё это. Я знаю, каким Рома может быть, а вот ты… может, это ты его совсем не знаешь? — говорит и поднимает голову, осекаясь. Полина выглядит так, будто весь мир рушится на её глазах в эту самую секунду, и она абсолютно беспомощна. Её глубокие васильковые глаза слезятся, а нижняя губа нервно подрагивает, будто ещё немного, и слова Антона переступят некую черту невозврата, после которой исправить хоть что-то не получится. Ох, блин. Он наговорил слишком много. Вся та боль и злость, наконец, нашли выход, но обрушились на голову совсем не того человека. — Полин, прости, я не хотел… Полина отворачивается и за несколько широких шагов спускается по ступеням, останавливаясь только в самом низу, но так и не повернув к нему головы, говорит: — Я знаю, что Рома причинил тебе много несправедливой боли, но… не знаю, сможешь ли ты поверить мне, он перенёс её не меньше. Конечно, это не оправдывает его поступки по отношению к тебе, но это служит доказательством того, что он точно не способен кого-либо убить. Есть границы, через которые он никогда не переступит. Ноги Антона словно примерзают к ступеням. Он чувствует себя абсолютно беспомощным и несчастным, когда наблюдает, как сгорбленный силуэт Морозовой медленно отдаляется от него, постепенно исчезая из поле зрения. Хочется крикнуть ей вслед, как-то остановить и всё исправить, но он не может разомкнуть замёрзшие губы. Сказанные слова покрывают кожу ледяной корочкой, сводя кончики пальцев болезненными спазмами. И нужно было ему вывалить всё это именно на неё? Ещё другом себя называет. Каким боком она вообще несёт ответственность за поступки другого человека? В Антоне просто взыграла зависть из-за искреннего беспокойства Морозовой о ком-то другом, вот он сгоряча и наговорил всякого. Конечно, Полина будет беспокоиться о Роме. Она не один раз говорила, что они с Пятифановым в прошлом были достаточно близки, и пусть сейчас судьба развела их в разные компании, это не означает, что все их совместные воспоминания хоть как-то поблекли. Антон же просто оказался слишком жадным, чтобы адекватно это воспринять. Морозова была первым человеком, который пошёл ему навстречу и поддержал в незнакомой обстановке. Она встала на его сторону, сочувствовала и помогала адаптироваться в незнакомой обстановке. Если бы не её присутствие рядом и готовность выслушать, то он бы едва ли смог вытерпеть все невзгоды с гордо поднятой головой. Более вероятно, что окажись он один в подобной ситуации, то не выдержал бы натиска ещё в первую неделю. И после всего этого он решил отплатить ей именно таким образом? Антон жмурится до белых вспышек перед закрытыми веками, ощущая, как сейчас внутри него решается нечто важное. Словно жизнь вновь подводит его к развилке, от которой будет зависеть, как всё пойдёт дальше. Перед глазами всё ещё стоит маленький образ Полины. И совесть берёт над ним верх. Он чувствует потребность отплатить ей тем же, пусть и не осознаёт этого до конца. Вскинув голову, Антон разворачивается на пятках и, не давая себе и шанса передумать, дёргает металлическую ручку, возвращаясь обратно в приёмную. Сидящий по ту сторону окна милиционер вскидывает голову, когда дверные петли скрипят, пропуская внутрь ледяного воздуха, но моментально меняется в лице, лишь стоит ему завидеть недавно ушедшего Антона. Тяжко вздохнув, мужчина хмурит брови и грозно привстаёт из-за стола, наклоняясь ближе, отчётливо раздражённо произнося: — Я же сказал, чтоб вы домой топали. Или оглохли? — У меня есть информация, — перебивает его Антон, хмуря светлые брови, хотя враждебный тон немного и поубавил в нём уверенности, — насчёт Ромы. — Послушай, малец, если это всё твои выдумки, чтобы прикрыть друга, то мой совет: не трать ни наше, ни своё время. — Я вам не лгу. — Ну-ну. За дачу ложных показаний знаешь что бывает? Несмотря на попытки милиционера его запугать и выпроводить прочь, Антон остаётся непоколебимым. Словно чем больше его решению противились, тем больше он убеждался в его правильности. — Знаю, но я всё равно хочу рассказать. Где-то в глубине здания открывается и закрывается дверь. Мужчина окатывает Петрова медленным взглядом, в попытке оценить его серьёзность, а после сдаётся и машет рукой, исчезая из окна. Спустя пару секунд непримечательная дверь, располагающаяся чуть поодаль, распахивается. Грузно переваливаясь с ноги на ногу, из приёмной выходит уже знакомый милиционер. — Жди здесь, я сообщу… и как тебя зовут хоть? — Антон Петров. Ему не отвечают. Вместо этого мужчина сворачивает за ближайший угол, явно не слишком довольный внезапно свалившейся работой. Оставшись наедине с собой в приёмной, Антон рассеянно оглядывается по сторонам, замечая недалеко на стене большую доску с прикрепленными на ней плакатами и газетными вырезками. Пытаясь хоть как-то унять накатывающиеся переживания от сумбурно принятого решения, он делает несколько шагов к ней, вскидывая голову. Бросающиеся в глаза плакаты были чёрно-белыми, немного выцветшими и старыми. В основном здесь присутствуют сводки о пропавших без вести с приметами. Есть и парочка недавних. На одном изображён мужчина преклонного возраста, а на другом девочка, может, на год или два младше самого Антона. Он скользит взглядом от одного плаката к другому, и чем больше вглядывается в них, тем отчётливее чувствует, как сильно не по себе ему становится. Сложно сказать, чем конкретно был вызван приступ тревожности, покрывший спину мурашками, но когда Антон почти делает шаг назад, в надежде немного отвлечься и успокоиться, то цепляется за плакат в самом углу доски, частично прикрытый другими. Ведомый неясным любопытством, он протягивает руку и приподнимает край газетной вырезки, моментально ощутив, как пересохло в горле. «Внимание», — красуется на плакате о пропавшем без вести, — «разыскивается Владимир Матюхин. Возраст: 10 лет. 22 февраля 19** года вышел из школы и не вернулся домой. Особые приметы: зелёные глаза, коротко стриженые русые волосы, оттопыренные уши. Был одет в оранжевую куртку, вязаную чёрную шапку, шарф и серые варежки с зелёными полосками. Всех, кто обладает информацией о пропавшем, просим сообщить по номеру телефона…» Сухость изложенных фактов отдаётся кислым привкусом на корне языка. Антон всматривается в пожелтевшую фотографию ребёнка и вспоминает, что уже видел её в газетах, которые перебирал в библиотеке. Из-за всего происходящего он совсем позабыл и о своём спонтанном расследовании, и о мужчине под окном, списав всё на стресс. В рассеянности он поднимает взгляд, в попытках отыскать плакаты с другими пропавшими детьми, но не находит больше ни одного. Словно этот был не больше, чем данью прошлого. — Антон? — голос, который его окликает, совсем не похоже на грубый голос уже знакомого милиционера. Вздрогнув, словно пойманный с поличным, Антон отшатывается от стенда и оборачивается, замечая стоявшего чуть поодаль высокого мужчину с проступающей сединой на висках и уставшим, но цепким взглядом. — Да, это я, — едва разомкнув пересохшие губы, подтверждает Петров, пытаясь сделать всё возможное, чтобы его голос не звучал слишком слабо. — Приятно познакомиться. Старший лейтенант, Константин Владимирович Тихонов, мне сообщили, что ты хотел со мной поговорить? — и пусть в словах мужчины не было ничего, кроме констатации фактов, его нежелание растрачиваться на мелочи читалось между строк. Антон поспешно кивает и только потом, спохватившись, произносит: — Да, я хотел вам кое-что рассказать… — Не здесь, — прерывает Тихонов. — Давай пройдём в мой кабинет и спокойно пообщаемся, — и не дожидаясь ответа, разворачивается, устремляясь вглубь участка. Не остаётся ничего другого, кроме как последовать за ним. Изнутри милицейский участок кажется Антону ещё более неприметным, чем снаружи. Он невольно вспоминает все криминальные хроники и фильмы про милиционеров, которые ему доводилось смотреть по телевизору, и немного разочаровывается. По большей части здание состоит из коридоров и кучи запертых дверей. Периодически попадаются стеллажи со стоящими на полках плотными папками, какими-то наградами и грамотами, но Петров не успевает прочитать, что конкретно на них написано. Единственное, что хоть немного заинтересовало его, это наличие обезьянника, который как он изначально и подумал, располагался чуть дальше приёмной справа, но сейчас пустовал. Идти им приходится недолго. Константин Владимирович привычным бодрым шагом доходит почти до конца коридора, распахивая дверь с именной табличкой и номером кабинета, жестом приглашая Антона войти первым. Узкий кабинет встречает его нагромождением деревянной мебели и единственным окном с решёткой напротив. Всё пространство здесь отдано под два стеллажа, расположившиеся друг напротив друга и свалившимися на них документами, стол буквой «Т», на котором стоит белый компьютер, настольная папка, покосившаяся стопка бумаги и несколько стульев. Из-за открытого окна внутри свежо, можно сказать, что даже холодно. — Располагайся, — машет рукой лейтенант, закрывая дверь. — Чай будешь? Несмотря на то, что Антон чувствует себя озябшим, он всё равно отрицательно машет головой: — Нет, спасибо. — А я вот себе заварю, если ты не против. Пока Антон осторожно присаживается на ближайший к нему стул, Тихонов втыкает вилку притаившегося на комоде за дверью электрического чайника, отправляясь к ближайшему стеллажу, открывая нижние створки дверей, чтобы вытащить две кружки с небольшими сколами на боках. Он привычными движениями ставит их на стол, распаковывая картонную коробку с пакетиками для чая, опуская по одному в каждую кружку и непонятно откуда берёт вазу, в которой лежат кубики с сахаром и несколько сушек. Чайник достаточно быстро вскипает, и Тихонов разливает кипяток, двигая одну из дымящихся кружек к Антону. — Вот можешь сахара взять или сушку, — добавляет он, словно и не было между ними разговора, в котором Петров отказался от чужого гостеприимства. — Спасибо. Растерянность от происходящего кажется Антону осязаемой. Он пододвигается ближе к углу стола и аккуратно сжимает руками кружку, пытаясь хоть как-то унять внутреннюю дрожь. Впервые ему приходится так близко общаться с представителями правопорядка, да к тому же ещё по такому деликатному поводу. Оттого совсем непонятно, как себя правильно вести и реагировать на чужие действия. В фильмах-то всё преподносилось иначе. Тихонов же по виду совсем не торопится приступить к допросу, вместо этого занимая своё место во главе стола и делая короткий глоток горячего чая, на мгновения прикрывая глаза, словно смакуя. Антон внимательно следит за каждым его движением, оттого чувствует неловкость, когда мужчина открывает глаза, взглянув прямо в его собственные. — И откуда же ты к нам приехал, Антон Петров? — Простите? — Я знаю всех в посёлке и некоторых залётных из соседних деревень, но тебя в этом списке нет. Недавно здесь? — А… да, мы в декабре переехали сюда. Семьей. — Откуда, если не секрет? — Из Москвы. — Н-да-а, далековато вас занесло, — удивлённо тянет мужчина. — У меня здесь бабушка жила, — словно оправдывается Антон, — и дом после неё остался, вот мы там живём. — Который на окраине посёлка стоит? Там ещё Нина Михайловна жила? — Да, он. — Я знал твою бабушку, — кивает Тихонов, делая ещё глоток чая. — Хорошая была женщина, суеверная очень. Помню, любила говорить, что в тайге сокрыто многое и лезть туда не следует, да только мало кто её слушал, а зря… тайга тогда действительно много чего скрывала, — говорит и осекается, словно на мгновение провалился слишком глубоко в старые воспоминания. — Значит, и в школу нашу ходишь, правильно? — Да. — Далековато тебе до неё, конечно. Нравится учиться? — Нравится. — Уже решил, куда дальше потом пойдёшь? — Нет, — качает головой Антон. — Я пока так далеко не думал. — Нужно уже потихоньку, время быстро пролетит, глазом моргнуть не успеешь. Класс у тебя дружный? В голове проносятся воспоминания первых недель. Жестокость, драки и постоянное чувство загнанности, которое преследовало Антона даже дома, когда он находился в постели. Кожей он чувствует на себе изучающий взгляд Тихонова, но ответ даёт с заминкой: — Нормальный. — С Ромой учишься? — продолжает ненавязчивые расспросы мужчина. — А как вы узнали? — удивляется Антон. — Наугад. Значит, в школе и познакомились, когда ты перевёлся? Или раньше столкнулись? — В школе. Константин Владимирович опускает задумчивый взгляд в кружку и несколько раз кивает, будто пытается найти в словах Антона что-то, что даже он сам не замечает. — И как же вы подружили? Расскажешь? Вот оно. То, ради чего Антон вообще решил вернуться в участок. И пусть морально он всё это время пытался подготовить себя к этому разговору, вопрос участкового всё равно немного выбивает его из колеи, заставляя растеряться. Как они подружились? «Твоё дело — место своё знать и не выёбываться не по делу, усёк?». «В следующий раз я тебя убью». «Лицемер». «Пусть это будет напоминанием твоей слабости». Смешно даже думать об этом. Он жмурится до белых вспышек перед глазами, пока в ушах продолжает звучать отголоски их не многочисленных, но ярких разговоров. — Мы не друзья, — наконец, отвечает Антон хрипловато, смотря прямо на Тихонова. Однако тот не выглядит удивлённым. Вместо этого он опять несколько раз кивает. Нечто в его голове складывается как пазл. — Тогда почему ты здесь? — Потому что, — Петров начинает говорить, но осекается, пытаясь собраться с силами. Он вспоминает всё, что сделал ему Пятифанов и что говорил, но вместе с этим вспоминает и Полину с её непоколебимой уверенностью в чужой невиновности. — Вы ведь думаете, что Рома как-то причастен к телу под мостом, я прав? Я видел кое-что, что может немного прояснить эту ситуацию. Я не уверен: оправдает это его или же наоборот, но мне кажется, что я обязан вам рассказать. Не хочется, чтобы кто-то пострадал только потому, что оказался ни в то время, ни в том месте. Договаривает и почти сползает по стулу вниз, чувствуя волну облегчения, накрывшую с головой. С того момента, как Антон стал свидетелем того разговора, он никак не давал ему покоя. Отсутствие Ромы в школе ещё подливало масла в огонь. Ситуация кричала об опасности, но Петров всё никак не решался как-либо вмешаться, полагая, что это его не касается, пока всё не дошло до критической точки. А потом ещё известие об найденном трупе прижало его сверху не хуже свалившегося оползня. Антон пусть мозгами и понимает, что едва ли мог как-то на это повлиять, в глубине души всё равно считает себя виноватым. Отсутствие выбора — тоже выбор. И его последствия Петрову не нравятся. Константин Владимирович подаётся вперёд, отставляя кружку в сторону и ставя локти на стол, подпирая подбородок кулаками. Его взгляд становится острым, как лезвие бритвы. Он словно пытается отыскать в словах Антона хоть каплю лжи, но не находит. — Смышлёный ты парень, Антон, и принципиальный очень. Мне такие нравятся, честно, но я всё никак не могу взять в толк знаешь что? — Что? — Почему ты это правило к себе-то не применяешь? — Что? — глупо повторяет Петров. — Я знаю, ты в больнице не так давно лежал, пневмония, побои… Пятифановых рук дело? Антон чувствует себя так, будто ему без предупреждения ледяной кол в спину вбили. Он смотрит на лейтенанта широкими глазами, не понимая, что ему вообще говорить и как. А потом вспоминает. Катя ведь говорила, что участковый приходил к ним в школу и читал лекцию о вреде конфликтов и драк в коллективе. Участковый в посёлке только один, и он сейчас сидит перед Антоном. Вот чёрт. Впрочем, Тихонов даже ответа его не ждёт, продолжая говорить: — Спрошу по-другому: ты точно уверен, что тебе есть, что мне рассказать? Выкрашенные в бежевый цвет стены начинают давить со всех сторон. Антон прячет руки меж коленей, но глаз не отводит, даже не пытается. Тревожность душит его, болезненно распирая грудную клетку, но он не собирается отказываться от собственных слов так просто. — Да. — Вот и отлично начнём. Ты был как-то знаком с пострадавшим? — Нет, его я не знал. И я здесь не из-за него. — А из-за чего тогда? Антон набирает в лёгкие побольше воздуха и пускается в объяснения, стараясь в деталях припомнить произошедшее в тот день, особенно уделяя внимание моменту, когда он заметил Рому, выйдя из магазина, и как отправился следом за компанией, случайно подслушав тот странный разговор. Тихонов слушает внимательно, но без особого энтузиазма. Лишь раз выражение его лица меняется, заостряясь, когда Петров упоминает место встречи. В пять вечера в пятницу под мостом. Лейтенант выдвигает первый ящик стола и достаёт оттуда потрёпанный кожаный блокнот, поспешно хватаясь за ручку, черкая какие-то пометки на уже исписанных листах. Когда Антон, наконец, замолкает, то Тихонов тут же спрашивает: — Кто может это подтвердить? — Ну-у, продавщица, тётя Маша, вроде, она тогда видела нас в магазине, моя сестра, она видела тех ребят издалека, а сам разговор, наверное, никто, кроме меня, Ромы, ну, и остальных присутствующих. — Кто-то из тех ребят был тебе уже знаком? Может, ты где-то с ними сталкивался. В школе? Магазине? На улице? — Нет, я увидел их впервые, — утверждает Антон, вспоминая. — Правда, у одного из них был шрам на правой щеке. Глубокий на вид, но старый. Это я точно помню. — Если увидишь его ещё раз, сможешь вспомнить? — Думаю, что да. Тихонов поднимается с места и направляется к стеллажу, вытаскивая с полки наполовину пустую папку, задумчиво её пролистывая, пока не достаёт из файла несколько бумаг, раскладывая распечатки на столе. Те были просто ужасного качества, но даже так Антон замечает, что на листах были изображены разные фотороботы. — Узнаешь кого-нибудь из них? Удивлённо посмотрев вначале на мужчина, Петров послушно поднимается на ноги и подходит ближе, нависая сверху. Его взгляд блуждает от одного карикатурного лица к другому. Всего на столе было десять фотороботов, и все они принадлежали мужчинам разного возраста. Из-за плохого качества печати ему было сложно разобрать какие-то мелкие отличительные черты их лиц. У двух из десяти мужчин на щеке был примечательный шрам, но Антон не был уверен, что в тот день видел кого-то из них. В конце концов, он разочарованно качает головой и отстраняется: — Я не уверен. — Хорошо, это даже к лучшему, — соглашается с ним лейтенант, убирая фотороботы обратно. — Ты всё равно молодец, что пришёл, это очень хорошая зацепка, с которой мы будем дальше работать. У тебя паспорт с собой? — Я его дома оставил. — Занеси потом, мне нужно твои данные переписать. — А это что-то серьёзное? — Нет, обычная процедура. Единственное, мне в дальнейшем может потребоваться вызвать тебя ещё раз в участок, если вдруг нужно будет опознание провести или какие-то детали уточнить. Придёшь? Антон кивает. Происходящее всё больше и больше напоминает ему один из криминальных фильмов, в который он попал. А похвала от такого серьёзного милиционера, да ещё и лейтенанта, греет душу. Он думает, как здорово поучаствовать в чём-то подобном, но тут же осекается, вспоминая о родителях. Если они узнают, где он был и куда влез, то вряд ли обрадуются. Особенно не в восторге будет отец, который при переезде просил его по возможности никуда не влипать. — Только можете, пожалуйста, моим родителям ничего не говорить? Они ничего не знают… и будет лучше, если и не узнают. — Сложно обещать, поскольку ты несовершеннолетний, то в случае, если обстоятельства приобретут более серьёзный характер, то мне потребуется присутствие твоих опекунов в участке. — Я понимаю, — поспешно соглашается Антон, — но пока ничего не произошло, можно им не сообщать? Тихонов смотрит на него долгим взглядом, а после усмехается и треплет по плечу, произнося значительно теплее: — Можно. Вместе они возвращаются в приёмную, где сидящий за окном милиционер записывает домашний номер Петровых. Антон ещё раз просит их лишний раз не звонит, на что получает беззлобные смешки. Напоследок Тихонов стучит пальцами по стеклу и делает какой-то незнакомый пас рукой дежурному милиционеру, после разворачивается и прощается с самим Антоном, уходя прочь. Вместе с ним уходят и остатки волнения и неуверенности. К тому моменту, как он выбирается из участка, небо постепенно начинает темнеть. Морозный воздух щиплет разгорячённые щёки. Антон ненадолго замирает на верхних ступенях, вдыхая свежий воздух и жмурясь. Впервые за последние дни он, наконец, чувствует себя правильно. Пусть даже и на короткий промежуток времени, но в душе царит покой. Теперь ему нужно поспешить домой, пока родители не начали волноваться. Спустившись по ступеням, Антон устремляется прочь от участка, засунув руки в карманы куртки. Ему хочется позвонить Полине и рассказать о произошедшем, но вместе с этим он понимает, что ему придётся многое ей объяснять, а это навряд ли было хорошей идеей. Всё-таки этот секрет принадлежал не ему. В конце концов, Антон даже не знает, поможет ли Роме его откровенность, но, по крайней мере, это едва ли сделает хуже. Время покажет. Когда двухэтажный участок остаётся далеко позади, становясь на вид размером с футбольный мяч, Антон неожиданно чувствует на себя чей-то взгляд. Он впивается острием меж лопаток, пропарывая и куртку, и кофту, кажется, грозясь достать до самого сердца. Передёрнув плечами, Петров оборачивается, ведомый инстинктами, и близоруко щурится, замечая на крыльце участка стоящего человека, облачённого в чёрную куртку и штаны. С такого расстояния было сложно определить, кем конкретно является смотрящий, но в глубине души Антон уже знает ответ. Рома. Поспешно отвернувшись, Петров ускоряет шаг, стараясь как можно быстрее скрыться с открытой местности. Пусть он и был уверен, что поступил правильно, говорить об этом с Ромой совершенно не хотелось. Дорога до дома занимает почти два часа, в течение которых Антон окончательно переваривает всё случившееся, убеждаясь, что ничего из этого ему не привиделось. С опозданием его накрывает дрожь и нервозность. Всё-таки он впервые подобрался так близко и к милицейскому участку, и непосредственно к расследованию какого-либо дела. Странно было осознавать, что, возможно, в эту самую секунду по посёлку ходит убийца, которого только предстоит обнаружить. Или же чья-то смерть была не более, чем несчастным случаем? В последнее хотелось верить больше. Из новостей и фильмов Антон знает, что убийство может вызвать сильный резонанс в обществе, накрыв население смутой и паникой. Особенно в таком маленьком посёлке, как этот. И милиционерам придётся сделать всё возможное, чтобы успокоить взволнованных взрослых. Проходя по дороге через лес, Петров несколько раз оглядывается по сторонам, ведомый неясным щекочущим чувством, образовавшимся где-то внутри него после всех этих мыслей. Однако тайга к его волнениям остаётся глуха. В дом он пробирается будто вор, но всё равно сталкивается с мамой, спускающейся со второго этажа. Она окидывает его оценивающим взглядом, как будто чувствует, что Антон может что-то скрывать, но не придаёт этому должного значения. В отличие от него самого. Делать вид, что ничего не случилось, когда случилось столь многое, оказывается для Петрова сложно. Он слишком старательно думает над тем, что говорить, пытаясь выдать версию того, что их задержали на репетиции, за правдоподобную. Лгать Антону не нравится совершенно, да и не особо он это умеет. Впрочем, мама кажется слишком утонувшая в своих мыслях, поэтому лишь пару раз рассеяно кивает на его оправдания и приглашает обедать. Остаток дня он предпочитает провести в комнате, занимая себя уроками и нескончаемым потоком буйствующих мыслей, в число которых входит и Рома. Мог ли он присутствовать там во время убийства? Видел ли, кто это сделал? Или всё произошло в другое время, и он вообще с этим никак не связан? Или… мог ли он убить? Антон хмурится и качает головой. Нет. Ему не стоит об этом думать. Вместо этого он вспоминает компанию взрослых парней, окруживших напряжённого Пятифанова, их развязные разговоры и требования. Перед глазами вначале встаёт внешность самого примечательного из ребят со шрамом на щеке, а следом с десяток фотороботов, которые ему показывали в кабинете участкового. Залитые чёрной краской, нечёткие и карикатурные. Антон перебирает их в голове, раскладывая по невидимым полочкам, прежде чем открыть заднюю сторону тетради и схватиться за карандаш. Набросок получается быстрым, поверхностным и серым. Он прорисовывает крупный нос, изогнутые, словно в удивление, брови, раскосые невзрачные глаза и глубокий шрам во всю правую щёку. Зарубцевавшийся белый и страшный, словно от ножа или чего-то такого же опасного. Остановившись, Антон задумчиво смотрит на получившийся портрет. Похож? Или же нет? Или он просто хочет принимать вымысел за действительность? А воображение дорисовывает за него детали, которые на самом деле он и не мог увидеть. Антон думает, что в теории мог бы отнести рисунок в участок и показать Тихонову, но осекается. Наверное, это не лучшая идея. Теперь, когда он пытается вспомнить зацепивший его образ, то тот расплывается перед глазами, превращаясь в кашеобразное месиво. Антон так много раз воскрешал его, что начинал ловить себя на том, что больше ни в чём не уверен. Лучше бы ему ненадолго затихнуть и никуда не лезть, пусть каждый занимается своим делом. Решив это, он без сожалений вырывает лист из тетради и засовывает в нижний ящик стола. Обратно на первый этаж он спускается только к ужину, когда Оля, проносясь мимо его двери, несколько раз стучит по ней кулаком, крича протяжное: — То-оша, кушать! К тому моменту Петров успевает окончательно успокоиться и войти в обыденную поведенческую колею. Однако возведённые стены уверенности дают трещину, когда Антон переступает порог кухни, замечая сидящего лицом к дверному проёму отца. Тот не читает газету и не слушает радио, как любит делать это обычно. Вместо этого мужчина хмуро сверлит взглядом покрытый снегом двор за окном. Суетящаяся рядом мама тоже кажется куда напряжённее, чем несколько часов назад. Чутко улавливающая атмосферу Оля бесшумно занимает своё место, непонимающе переводя взгляд с одного родителя на другого. Антон следует её примеру. При его появлении отец, наконец, отвлекается от молчаливого созерцания и перевод тяжёлый взгляд. Под таким пристальным вниманием Петров чувствует себя совсем уж неуютно, но старается никаким образом этого не выказывать. Ситуация напоминает ему канун переезда. Тогда папа тоже много не говорил, только слонялся по дому и отчётливо топал, пока мама скидывала вещи в сумки. При детях они тогда почти не общались, предпочитая вести разговоры с глазу на глаз вечером за закрытыми кухонными дверями. Иногда Антон пытался подслушивать их разговоры, но улавливал лишь отрывки, поскольку стоял слишком далеко, а подойти ближе боялся. Уже тогда он чувствовал, что в семье что-то назревает. Как и сейчас. — У меня появилась возможность отвозить и привозить вас со школы всю следующую неделю, — без расшаркиваний произносит папа, — так что не забывайте предупреждать меня, если вам после уроков нужно будет задержаться по каким-либо делам. Поняли? Антон? — Понял. — Буду ждать вас сразу за забором, как обычно. Антон ещё раз кивает, хотя сам уже думает о том, как ему улизнуть из-под отцовского контроля, чтобы ещё раз наведаться в участок с паспортом? Его хмурости совсем не разделяет Оля, расплывшаяся в довольной улыбке: — Круто. Можно будет поспать подольше. — Засоня, — качает головой мама, улыбаясь уголками губ. — У вас же в понедельник не планируются никакие репетиции? — Вроде не планируется, — пожимает плечами Антон. — Вот и хорошо. Разговор за ужином отдаёт странным послевкусием. Антон больше смотрит в тарелку и почти не слушает разговоры родителей. Папа и раньше возил и забирал их со школы, но со временем делал это всё реже, ссылаясь на плотный график на новой работе. Неужели он уже узнал об утреннем происшествии? Украдкой взглянув на отца, Антон решает, что спрашивать его об этом в упор не лучшая затея. В отличие от мамы, папа пусть и был настроен более лояльно, когда надо имел крепкую хватку. Лучше лишний раз не провоцировать его интерес. Вместо этого он предпочитает делать вид, что не заметил в поведении родителей ничего странного. Поблагодарив за ужин и поставив тарелки в раковину, Антон бесшумно выскальзывает в коридор. Ему всё ещё нужно позвонить Полине. Их дневной разговор продолжает совестливо зудеть у него где-то под лопаткой, заставляя из раза в раз прокручивать всё сказанное. Он ведь мог объяснить ей всё по-другому. Мог. Говоря честно, Антон не считает, что сказал тогда что-то неправильное. Он говорил только то, что думал на самом деле. Роме он нисколько не доверял. Однако ему всё равно не стоило так срываться на Морозовой. Она уж точно не была виновата в поведении Ромы. Оттого её реакции на телефонный звонок Антон немного побаивается, хоть и оттягивать больше не может. Продолжать и дальше находиться в состоянии ссоры хочется ещё меньше. Конечно, наилучшим раскладом будет их быстрый приход к перемирию. Полина всё-таки отходчивая и понимающая, как минимум, она точно его выслушает. Но что если нет? Что ему делать тогда? Антон какое-то время мнётся в коридоре, в нерешительности разглядывая белый телефон, а после, разозлившись на собственную неуверенность, резко снимает трубку. Какое-то время он вслушивается в размеренные гудки и повторяет про себя номер телефона, прежде чем набрать нужные цифры. На том конце отвечают не сразу. Кажется, что проходит целая вечность, после того как гудки, наконец, обрываются. — Алло? — Кхм, з-здравствуйте! — не ожидая услышать мужской голос, Антон на мгновение теряется, отчего его собственный голос предательски дрожит. — А можно Полину к телефону? — Секунду. Проходит ещё почти целая минута, прежде чем по ту сторону слышатся вначале какие-то отдалённые шаги и шуршание ткани, а после уже Полина говорит: — Алло? — Полин, привет, это Антон, — как прыжок в ледяную прорубь. — Привет, Антон, — девичий голос становится подчёркнуто нейтральным. — Что-то случилось? Пусть он и был готов к тому, что разговор может сразу не заладиться, всё равно слышать столь холодное обращение оказывается почти физически больно. Срочно собирая мысли в кучу, он начинает спешно тараторить в трубку: — Я бы хотел извиниться перед тобой… ну, за сегодняшний разговор. Мне не следовало говорить тебе всё это. Не знаю, что на меня тогда нашло. — Антон… — Ты можешь дружить вообще с кем угодно, и я не в праве тебе этого запрещать, — прерывает её Антон. — Даже с кем-то вроде Пятифанова. Просто, понимаешь, вся эта ситуация с ним до сих пор не даёт мне покоя. Хотя я и пытаюсь делать вид, что я в полном порядке и произошедшее не слишком уж и повлияло на меня, на самом деле… я устал. — По тебе видно. — Да, — выдыхает в трубку Петров, на секунду прислонившись к ней лбом и прикрыв глаза, — поэтому я и сорвался. Не знаю как объяснить, но когда ты начала его защищать, да ещё так уверенно, во мне будто что-то щёлкнуло. Я почувствовал себя так паршиво, а потом открыл рот, ну, а дальше ты сама знаешь, к чему это привело. — Это было ужасно. — Прости. — Ты говорил очень злобно, — продолжает Полина. — И, если честно, в тот момент я даже подумала: неужели он хочет прекратить общение? — Прости. — Тебе не за что извиняться… точнее, есть за что, конечно, но точно не за это. Мы тут оба виноваты. Я могла бы и повнимательнее относиться к твоему душевному состоянию, — укоризненно хмыкает Полина на саму себя. — Я не знаю почему, но когда ты только выписался из больницы, а я ещё пришла к тебе в гости, помнишь? — Помню. — Так вот, когда я была у тебя в гостях, ты выглядел так, будто всё в порядке. Точнее, ох, что я несу? Понятное дело, что всё было не в порядке, но внешне ты выглядел так, будто справляешься. И тогда я подумала, что тебе удалось хоть немного отпустить ту ситуацию. Хотя теперь я понимаю, насколько глупой и слепой я была. — Вот уж неправда, — качает головой Антон. — Да так и есть. Как я вообще могла подумать, что тебе удалось со всем справиться за такой короткий промежуток времени? — вопрос был риторическим. — Наверное, мне просто удобно было быть слепой. Полина на мгновение замолкает. В трубке слышится только какое-то потрескивание и тяжёлый вздох. Антону хочется как-то подбодрить одноклассницу, но слова встают поперёк горла. Этот разговор задевает нечто внутри него, пока ещё кровоточащее и болезненное, оттого и сил спорить почти не остаётся. — А на счёт Ромы, — неожиданно продолжает Морозова, переведя дух, — может, ты и прав. Мы раньше с ним были так близки, что сейчас мне страшно осознавать, что он мог так кардинально измениться. Я ведь прекрасно вижу, как он общается и ведёт себя по отношению к другим, только вот… мне казалось, что если я начну акцентировать на этом внимании, то наша дружба, от которой и так почти ничего не осталось, рухнет. — Это вряд ли бы произошло, — хмыкает Антон. — Рома тебя очень ценит. — Возможно, — уклончиво отвечает Полина, — но мне было бы тяжело общаться с ним после всего. Так что даже хорошо, что ты мне это всё сказал сегодня, а то я бы, наверное, и дальше предпочитала оставаться в сладком неведении. — Сомнительная благодарность. — Уж какая есть, — посмеивается Морозова в ответ, а после добавляет уже серьёзно. — Прости меня, если сможешь. — Уже смог, — моментально реагирует Антон. — А ты меня? — Тоже, — соглашается Полина, ненадолго замолчав, прежде чем продолжить говорить, только уже куда тише и осторожнее. — Как думаешь, Рому отпустили? Я пыталась ему позвонить несколько раз, но он не берёт трубку. Антон задумчиво жуёт нижнюю губу, накручивая на палец провод от телефона. Он вспоминает чёрную фигуру, замершую на верхней ступени милицейского участка. — Думаю, что отпустили, — наконец, произносит он. — Вряд ли у них есть хоть какие-то доказательства его причастности. Наверное, взяли его как возможного свидетеля или что-то такое. — Хотелось бы в это верить, — вздыхает Полина, но осекается. — Ох, блин, прости, Антон. Опять я о нём говорю, совсем из головы всё вылетело. — Всё в порядке, Поль. Я понимаю, что ты сильно переживаешь и тебе нужно кому-то выговориться. Я не против. — Спасибо, но как бы ты потом не пожалел об этом. Дурацкая улыбка трогает его губы. — Не пожалею. Будь уверена. — Смотри мне. Они болтают ещё несколько минут, пока Полина не ссылается на поздний час, говоря, что хочет попробовать ещё несколько раз позвонить Пятифанову, прежде чем пойти спать. Антон тепло прощается с ней и вешает трубку, какое-то время стоя в темноте коридора, глупо смотря в пустоту.

***

Ранее утро понедельника окутывает сонную тайгу сизой дымкой тумана. За ночь мороз успевает разрисовать окна замысловатыми узорами, сквозь которые Антон следит за проезжающими мимо деревьями, укрытыми шапками плотного белого снега. В папиной машине жарко из-за работающей на полную печки и темно. С трудом поднявшаяся с кровати Оля пытается поймать ускользающие остатки сна, распластавшись на заднем сиденье. Антон, сидящий рядом, предпочитает лениво думать о предстоящем дне. Воскресенье прошло для него в привычном ритме, не принося с собой ничего нового, хоть Петров в глубине души отчего-то ожидал, что из участка ему могут позвонить в любую секунду. И даже немного разочаровался, когда этого не произошло. Хотя оно и к лучшему. Родители же, например, продолжают хранить молчание насчёт случившегося, хотя по их субботней реакции и предложению отца было ясно, что новости им уже известны. Наверное, боятся посеять панику? Антон краем глаза смотрит на Олю. Ей уж точно следует оставаться в неведении как можно дольше. Хотя он более чем уверен, что стоит только сестре переступить порог школы, как пронырливые одноклассники тут же поделятся с ней шокирующей новостью. Через несколько минут автомобиль плавно останавливается недалеко от главных ворот. От толчка Олю несильно трясёт, и она недовольно морщится, поднимая голову и широко зевая. — Уже приехали? — Да, пора грызть гранит науки, — кивает отец, обернувшись. — Ещё бы пять минуточек. — У нас нет на это времени. Давайте, ребятишки, выходите, а то мне ещё на работу успеть нужно, — поторапливает их папа. Из машины Антон выходит первым. Состроив недовольное лицо, Оля с тяжким вздохом выползает следом, захлопывая дверь. Чёрный бумер почти моментально трогается с места, растворяясь за ближайшим поворотом отблеском жёлтых фар. Какое-то время Антон смотрит ему вслед, а после отправляется в школу, ведомый сестринской болтовнёй. Студёный ветер забирается за воротник куртки, разгоняя мурашки по спине. Передёргивая плечами в попытке прогнать неприятное чувство, Антон слишком концентрируется на рассказе Оли, отчего не сразу замечает сосредоточенный на нём взгляд. А когда вскидывает голову в том направлении, пытаясь поймать человека из толпы учеников, то моментально наталкивается на хмурого Пятифанова, стоявшего чуть дальше ведущих к главному входу степеней. Неосознанно Антон начинает замедлять шаг, пока не останавливается полностью, не обращая внимания на спешащих вперёд людей и сестру, которая по привычке ещё несколько секунд продолжает вести разговор сама с собой, прежде чем заметить что-то неладное и обернуться. — Ты чего? — недоумевает она. — Забыл что-то? В синим полумраке отступающей ночи кроваво-красный рассвет отражается в зелёных глазах Пятифанова лесным пожаром. Рома несколько секунд выдерживает чужой взгляд, а после кивает куда-то в сторону. Сердце ускоряет темп. На восемьдесят процентов Антон уверен, что никакой драки сейчас не будет, однако воспоминания о недавней стычке, когда его точно так же караулили перед уроками, не дают покоя. Он нервно проглатывает вязкую горькую слюну и с трудом прерывает зрительный контакт, переводя взгляд на подошедшую обратно Олю. Хочется верить, что его лицо не выдаёт и толики охватившего душу волнения. Растягивая губы в отточенной прохладной улыбке, Антон чуть нервно треплет сестру по шапке, сбивая ту набекрень: — Да, вспомнил, — подтверждает он, — мы ведь с Полиной договорились встретиться во дворе. Нужно её подождать. — У-ух, тогда я с тобой хочу! — загорается идеей Оля, поправляя шапку и недовольно сдувая упавшие на лоб волосы. — Нельзя. — Почему это? Она будет рада меня увидеть. — Я не сомневаюсь, но мы хотели поговорить с ней, — Антон переводит взгляд на топчущегося в стороне Рому, добавляя, — наедине. Оля возмущённо фыркает: — Ну и ладно! Какие у тебя вообще могут быть от меня секреты? — Секретные, — смеётся над ней Петров, безболезненно щёлкая по носу. — Беги давай в класс, на большой перемене может встретимся, тогда и поговоришь с ней. — Прекращай уже! — Прости. — Но только обещай, что увидимся, — достаточно быстро меняет гнев на милость сестра, указывая пальцем ему в грудь. — Ты сам это сказал. — Хорошо, — кивает он, отводя её руку в сторону. — Беги давай. Напоследок Оля показывает ему язык, но послушно разворачивается и устремляется прочь. Антон напряжёно следит за её передвижением, надеясь, что она не заметит притаившегося Пятифанова. Но сестру на ступенях окликают одноклассники, поэтому она без проблем вваливается вместе с дружной гурьбой в тёплое школьное нутро. Дверь захлопывается. Засунув руки в карманы куртки, Антон направляется прямиком к Роме, который продолжает следить за ним. Несмотря на то, что их от силы разделяет шагов десять, Петров успевает задаться множеством вопросов. Участие Пятифанова в деле с трупом замяли? Почему он стоит здесь? Неужели он ждёт Антона? И что он хочет ему сказать? На всякий случай Антон украдкой осматривается, но не видит рядом ни Бяшу, ни Бабурина. Значит, один. Драки не будет. Или будет, но не здесь и не толпой. Словам Ромы насчёт перемирия верить хотелось, но получалось с трудом. Внутренне Антон всё равно остаётся настороже, ожидая подставу в любую секунду. По крайней мере, в этот раз он не будет вести себя так же жалко, как в прошлый. Обдумав всё это, он останавливается в нескольких шагах от Пятифанова, спрашивая холодно: — Что хочешь? — Поговорить надо, — без приветствий хмуро отвечает тот. Ха… — Мне не о чем с тобой говорить. Эта сцена ему определённо что-то напоминает. — Уверен? — нагло спрашивает Рома, делая шаг вперёд, чтобы сократить и без того небольшую дистанцию, и говорит, понизив голос. — Я знаю, что ты по дому моему шарилися, и что в участок приходил, лясы с Тихоновым точил. Так лейтенант ему всё-таки рассказал, либо Рома заметил его тогда. Холодок склизкой змеёй сворачивается внизу живота. Антон незаметно сжимает ладони в кулаки в карманах куртки. — И что? — А то, блять, что ты теперь тоже на этом деле повязан. Ты же ему Серого слил? — Кого? — Блять, — грубо шипит Рома, но осекается, оглядываясь, чтобы договорить куда спокойнее. — В общем, давай не здесь. Антон смотрит в его пылающие пожаром глаза и кивает. Стараясь привлекать как можно меньше внимания, они уходят за школу и чуть дальше, чтобы скрыться от любопытных глаз местных курильщиков. Рома не ведёт его на лесную дорогу, чему Петров неосознанно благодарен, поскольку туда он бы точно не пошёл. Вместо этого они почти полностью огибают школу, заходя за заднюю её часть, за которой растянулся небольшой яблоневый сад, укрытый снегом. Здесь же находятся и поржавевшие ворота с козырьком, под которым стоят какие-то деревянные ящики и навален всякий металлолом. Под этим же козырьком прячутся и они, чтобы учителя не могли заметить их из окон. Впрочем, Рома всё равно начинать разговор не спешит. Вместо этого он рассеяно хлопает себя по карманам, вытаскивая измятую пачку сигарет и спички. Пространство на секунду освещает неровный жёлтый огонёк, а после в нос ударяет горький запах. Антон разглядывает свои ботинки, облепленные снегом. Нельзя сказать, что слова Пятифанова его не взволновали, но он не собирается так просто вестись на чужую провокацию, желая дождаться чего-то более вразумительного. — Зачем ты вообще в участок ходил? — Полина попросила, — нейтрально отвечает Антон. Рома что-то неразборчиво хмыкает себе под нос: — Полина ушла потом, а вот ты… ты остался. Нафига? — Я… — Жалко меня стало? — в чужом голосе отдалённо слышатся нотки враждебности. Не сдержавшись, Антон насмешливо фыркает и качает головой: — Мне? Тебя? Ты что-то путаешь. — Ну, так если я, блять, не прав, тогда ответь, зачем остался и начал чёт Тихонову сочинять. Жопу мою пытался прикрыть. Так уж выслужиться перед Полинкой хочется? Или чё? — Ничего я не сочинял, — сухо бросает Петров, упираясь взглядом в тёмный непроглядный лес, вырастающий стеной почти сразу после школьного забора, — и тебя прикрывать уж точно не собирался. Если уж на то пошло, я вообще не знал, сделаю лучше или хуже тебе своим рассказом. Рома делает глубокую затяжку. На мгновение между ними воцаряется напряжённая тишина, пока Пятифанов, наконец, не выдыхает: — Тогда что ты ему сказал? — Какая уже разница? — Антон поворачивается к нему, натыкаясь на внимательный взгляд. На протяжении всего разговора Рома стоял к нему лицом. — Или к тебе появилось больше вопросов? — Петров, блять, я… блять, ты можешь просто рассказать? Я должен знать. По Пятифанову было заметно, как тяжело ему держать себя в руках и не срываться на требования. Вместо этого он занимает выжидательную позицию, предпочитая пялиться на Антона с неким вызовом. Петрову хочется развернуться и уйти. Проблемы Ромы едва ли были его проблемами. И он уж точно не обязан был перед ним отчитываться, хватит и того, что уже было сделано. Антон прокручивает эти мысли в голове, но с места двигаться не спешит. Разрываясь между гордостью и внутренним любопытством, он всё-таки выбирает второе. — Я видел тебя в компании тех парней, ну, вначале прошлой недели. Я даже не помню, какой день это был. Мы пошли с сестрой в магазин, а когда я вышел оттуда, то увидел тебя с ними, вы о чём-то говорили, а потом куда-то пошли, ну, я и пошёл следом. — Нахера? — удивлённо спрашивает Рома. — Я не знаю! — поспешно восклицает Антон, чувствуя некое смущение. Всё-таки когда он говорит о своих поступках вслух, то они звучат до смущающего глупыми. — Ты можешь посмеяться надо мной, но когда я увидел твоё лицо… как бы это объяснить? Ты выглядел загнанно. Я подумал, что у тебя неприятности. — Всё равно нихера не вдупляю. Даже если бы я на пизделовку шёл, ты-то тут причём? После всего произошедшего, ты — последний, кто вообще должен обо мне волноваться. — Я говорил себе то же самое, но всё равно пошёл. — Ла-адно. И как много ты услышал? — Ну, я догнал вас только тогда, когда вы уже были за домами на детской площадке. Начало разговора я не слышал, но вот всё остальное, кхм, да. Я слышал, как они вымогали с тебя деньги, а потом вы договорились о встречи. В пятницу в пять вечера под мостом, помнишь? — Ещё бы, блин, не помнил. А дальше? — Дальше я ушёл. — То есть больше ничего не слышал? — Ничего, — подтверждает Антон. Рома задумчиво кивает: — И Тихонову ты тоже самое рассказал? — Да. Только он ещё спрашивал, не запомнил ли я случайно кого-то из тех парней, ну, которые с тобой были. За это предложение Пятифанов цепляется так, будто Антон прямо здесь и сейчас сообщает ему какую-то секретную информацию. Аж весь вытягивается и чуть ли не нависает сверху. — А ты чего? — Я запомнил одного, у которого шрам на правой щеке был. Про него и рассказал. — Пиздец, — Рома тянет сигарету в рот, затягиваясь. Его многозначительная реакция вводит Петрова в некий ступор. Он чувствует, что близок к раскрытию чего-то важного, но никак не может поймать это за хвост. Однако расспрашивать подробности у Пятифанова он точно не хотел, даже ведомый любопытством. Ради вежливости Антон ждёт ещё пару секунд, но Рома продолжает хранить молчание, чем заставляет его прервать тишину первым: — Если на этом всё, то я пошёл. — Погоди, — поспешно окликается Пятифанов. — Чего ещё? — Не упоминай того парня больше, и если вдруг где-то с ним пересечётесь, то постарайся не привлекать его внимание, а лучше сразу уходи. — С чего бы это? — Поверь, Петров, я тебе сейчас даю охуенно ценный совет. — Меня ваши дела никак не касаются, — вскидывает брови Антон. — Ага, до тех пор, пока он не прознает, кто его Тихонову сдал, а потом… впрочем, будем надеяться, что и не прознает никогда, — отмахивается Рома. — Пусть ты и горазд махать кулаками, Петров, но те черти тебе не по зубам. Помяни моё слово. Спорить и дальше у Антона сил нет, поэтому он просто кивает. Пусть будет так. Не то, чтобы он в действительности собирался ещё как-то принимать участие в проблемах Пятифанова и лезть на рожон. Хватит с него и всего случившегося. Глухой звонок едва раздаётся до него сквозь закрытые школьные окна. Антон подрывается с места, вспоминая, что первым уроком стоит русский язык. Опаздывать к Лилии Павловне было себе дороже. Он почти заворачивает за угол, когда слышит приглушённое: — И ещё кое-чё. — Ну что? — Спасибо, — спокойно говорит Рома, внимательно всматриваясь в серо-голубые глаза напротив. — Я у тебя в долгу. Антон на мгновение замирает, а после отворачивается, уходя прочь. Чужую реплику он предпочитает оставить без ответа.