Изо дня в день

Может быть, на сказочном берегу ты поймёшь, как я тебя берегу, вспомнишь, как смеяться, лететь, дышать. Согревайся, счастливым не нужен шарф.

Кот Басё

      Рабочий день наконец-то кончился. Кэйа потянулся, размял напряженные плечи и вышел из штаба. Мондштадт утопал в очаровательном карамельном закате, какие бывают только ранней осенью. Черепичные крыши, крепостные стены и шпили собора золотило тёплое солнце, на волнах озера играли яркие охровые блики, а горожане спешили по своим обыденным делам.              Мир казался совершенным и простым — так хотелось заморозить это мгновение, перенести его на фотоплёнку и закопать под стеклышком, словно маленький секретик, где-то среди пышных виноградных лоз.              Сколько их уже было спрятано, вот таких мелочей, что они прятали там в глубоком светлом детстве?              Наверное, копнёшь любую грядку — и непременно наткнёшься на дутый бутылочный осколок. Кэйа усмехнулся и вдохнул вечерний воздух, пахнущий выпечкой от Сары и скорым ночным дождем.              Не взять на краткий перекус шашлычков в «Хорошем охотнике» было бы преступлением. Сочное куриное мясо, маринованный лук и грибы — что может быть лучше? Три шпажки улетают словно бы в никуда — и Кэйа думает, чем бы заняться дальше. Он не спеша прогуливается по городу, слушает знакомые до последней строчки песни бардов и смотрит, как медленно заходит на западе солнце. До встречи с Розарией в таверне ещё, как минимум, час — и надо чем-то его забить.              Интересно, кто сегодня будет их барменом? В последнее время смены Дилюка стали столь хаотичны, что предсказать их было невозможно. Да и сам он выглядел ещё смурнее обычного, будто решил обернуться грозовой тучкой.              Поначалу Кэйа думал, что дело в его, так сказать, полуночных делах… Но в последнее время вблизи Мондштадта было на удивление спокойно: хиличурлы чинно сидели в своих лагерях и не строили новых, Фатуи не особо светились в каких-либо подозрительных делах, похитители сокровищ не лезли в неизведанные руины и не находили странные артефакты, артерии земли текли спокойно и неторопливо. Конечно, была одна залетная банда разбойников, которые хотели навести шороху близ Спрингвейла, но их потуги были столь смешны, что даже патрульный отряд рыцарей справился с ними без труда. В чем же дело?              Неполадки на винокурне? Кэйа узнавал из писем Аделинды, что урожай в этом году обилен, погреба полны прекрасного вина и сидра, поставщики и торговцы тоже ведут себя не в пример хорошо… А Дилюк все равно выглядел бледнее и беспокойнее обычного.              Если бы Кэйа был чуть посмелее и наглее, он бы навалился в один из тысячи вечеров на барную стойку и развязно спросил, что же так беспокоит хмурого бармена в последнее время. А если бы между ними все ещё было то хрупкое доверие, та крепкая связь, что разорвалась в одночасье, смелеть и наглеть бы и не пришлось. Можно было бы просто спросить — и получить честный ответ, а не очередную отмашку.              Кэйа вздохнул и улыбнулся — хотя и не перед кем было сейчас держать лицо. Но это уже вошло в его тело сильнее привычки: улыбайся, когда тебе больно; улыбайся, когда тебе страшно; улыбайся — и остальные поверят, что все хорошо. Может быть, ты и сам в это поверишь.              Дилюк на его улыбки кривился как от самого кислого уксуса и отворачивался, лишь бы не видеть. И это тоже было — нормально.              Ненормально было то, что что-то происходило — или уже произошло — а Кэйа даже не мог угадать, где именно что-то пошло не так.              Он раскурил сигарету, смотря как последние игристые блики солнца исчезают с озёрной глади. Можно не торопясь спускаться с крепостной башенки и идти к «Доле ангелов», по дороге гладя всех встречающихся кошек и ведя праздные разговоры с прохожими.              На полпути его встречает Розария и теперь они вместе идут по вечерним улочкам, освещаемых лишь лимонным светом фонарей.              — Тебя вчера не было, — говорит она, утверждая. Кэйа кивает: он ушёл во внеочередной патруль близ Шепчущего леса. Несколько торговцев пожаловались, что дороги там совсем развезло после сильного ночного ливня, а в маленьких болотцах-лужицах уже облюбовали себе уютные гнездышки гидро-слаймы. — А твой любимый трактирщик перепутал несколько заказов, чуть не обжег руку и закрыл таверну раньше обычного. Зато не выгнал оттуда барда-бродяжку. Конечно, он дал мне с собой бутылку одуванчикового за счёт заведения и не попросил ни у кого ни монетки моры, но так дела не делаются. Капитан, обеспокоенный горожанин в ужасе.              Кэйа застывает на полушаге. Дилюк никогда, даже подбитый и израненный своими ночными хождениями, так не делал. И какие дела могут быть у него с бардом?              — Венти вышел оттуда спустя почти час — и тоже был чем-то сильно обеспокоен. Даже не заметил меня, хотя я и не особо скрывалась, — словно читая его мысли продолжает Розария. — Знаешь, я не хочу на тебя давить, но на «Доле ангелов» и его всегда спокойном хозяине стоит весь Мондштадт, хотя и не знает об этом. Попробовал бы ты с ним поговорить. То даже вчерашнее вино мне показалось слишком уж… неправильным.              Розарии легко было об этом просить. Впрочем, после таких откровений он и сам подумал, что нужно хотя бы попытаться выяснить, в чем там вообще дело. Иначе он умрет либо от любопытства, либо от чувства вины, которое и так проело в его сердце основательную дыру.              В таверне оказывается и закатнику негде упасть: такой вечер предназначен для холодного пива, кислого сидра и рубинового вина. Впрочем, места за барной стойкой оказываются свободны, будто волны непонятной злости, исходящие от бармена, заставили даже прожжённых пьяниц удалиться на почтительное расстояние. А это значило, что самые лучшие места сегодня принадлежат лишь им одним. Дилюк на звук открываемой двери повернулся, мазнул взглядом — как уличный художник червонной акварелью — и сразу же вернулся к сидровой бочке, откуда в высокий стакан лился светлый игристый напиток.              Кэйа с Розарией присели, и перед ними сразу же поставили тарелочку с засахаренными кедровыми орешками и два пузатых бокала из хрупкого натланского стекла. Эльзер рассказывал, что один богатый торговец из Ли Юэ, желающий выдать свою дочь за хозяина винокурни, преподнёс в подарок набор из минерала, что, как говорят, был добыт из самого жерла потухшего вулкана. От встречи с дочкой Дилюк твердо отказался (Моко и Хилли вздыхали: такая она была красиииивая!), а фужеры, рюмки и бокалы пустил в дело. Они приятно холодили пальцы, а мягкий преломленный свет, играющий на стеклянных гранях, добавлял любому напитку изысканности.              Темно-лиловое вино из волчьих крюков вбирало в себя огни свечей и настенных ламп, гасило их в своей фиалково-бархатной бездне. Оно было терпким, чуть вяжущим язык и пахло холодом и травами — и как никогда подходило к тёплому осеннему вечеру. Сидеть бы и наслаждаться его вкусом, слушая пустые разговоры вокруг (Кэйа действительно прислушался — ничего полезного или интересного в них не звучало), изредка задирая Дилюка…              Да не выйдет спокойно сидеть и делать вид, словно бы ничего не происходит.              Кэйа видел, что все не в порядке — бинты на правом запястье, распушенный больше обычного хвост как у огромной лисицы, резкие угловатые движения, нехорошая бледность и круги под глазами.              Да что за чертовщина с ним творится?              Кэйа ещё раз перебрал в уме все поводы, даже малозначительные, но все равно не смог найти в них причину для такого беспокойства. Он и сам начал от этого тревожиться — и осушил первый бокал не чувствуя вкуса.              Как назло, время тянулось медленно и праздно. Вокруг веселились люди, Кэйа завёл легкий, обыденный разговор с Розарией, чтобы не нагружать таверну ещё одной угрюмой глыбой, и все никак не мог дождаться, когда же народ уже начнёт уходить.              Зазвенели наддверные колокольчики, подул свежий ветер — и в помещение полувошел-полувлетел Венти. Дилюк внимательно на него посмотрел, чуть приподняв брови. Бард покачал головой и пристроился на табурет рядом с Розарией. Без обычной перепалки об оплате перед ним поставили бочонок с яблочно-сливовым сидром, и вновь им предстала лишь напряжённая спина с рассыпанными по ней алыми волосами.              Наконец-то таверна начинает пустеть, словно бы что-то подгоняет засидевшихся посетителей. Розария ободряюще сжимает рукой его плечо, Венти испаряется незаметно сам. Они остаются одни — и что удивительно, его никуда не гонят. То ли он настолько мастер маскировки, что так успешно слился с барной стойкой, то ли… Дилюк не против с ним поговорить.              Впрочем, тот протирает столы на втором этаже, а сидеть безмолвным изваянием Кэйе мешают приличия. Он собирает бокалы и посуду, относит их за стойку, протирает поверхности влажной тряпкой, переворачивает стулья. Раньше они часто прибирались в «Доле» вот так, если находилось свободное от ордена время. Тогда здесь все было по-другому, а попробуй вспомни как именно — так сразу и не скажешь, только в уме как стекла в калейдоскопе: громкий отцовский смех, звон бокалов и можжевеловый запах настойки, которой они натирали друг друга, когда перегружали спину и плечи на тренировках.              Когда с уборкой покончено, Кэйа наливает в два чистых стакана холодной родниковой воды и кидает туда по дольке лимона. На вино сейчас не тянет, все равно его вкус будет подпорчен уже совсем явным беспокойством, от которого незаметно дрожат руки и сводит лицо.              Дилюк проходит и присаживается за один табурет от него, молча осушает стакан. Тяжело вздыхает, запуская пальцы в волосы и чуть ослабляя ленту, стягивающую хвост. Все происходящее нравится Кэйе ещё меньше и меньше, он не успевает остановить себя и спрашивает, нервно усмехаясь, пряча за этим свой страх и тревогу:              — Ты ведь не умираешь, нет? Мондштадт не переживет этой потери.              Про него самого в этом уравнении лучше промолчать. Самые страшные сны — это темнота холла на винокурне и белеющий в ней одинокий гроб, весь утопающий в роскошных цветах от Донны и других почитателей. Кэйа опять не успел, опоздал — и теперь смерть щерила на него свою пасть в заострённых скулах, бледных губах и огненных прядях, что обрамляли обретший вечный покой лицо. После таких снов надо было долго успокаивать дыхание, курить чертовы сигареты — одну за одной, игнорируя хрипы в горле, — и стараться дожить до рассвета. Хотя бы того, о каком говорили обычные люди. Другого ему все равно не светит. Кэйа не врал тогда, на Архипелаге Золотого Яблока, что предпочёл бы умереть вместе. Он слишком хорошо себя знал, чтобы понять, что после этого у него будет не жизнь, а жалкое существование, в скором финале которого он разобьётся вдребезги. Поэтому, конечно же, он первым делом подумал об этом. Жаль лишь, что не смог удержать себя от вопроса, слишком сильно выдавая свои чувства.              — Что?.. Нет, — Дилюк хмуро и непонимающе смотрит на него, ища в лице очередную издевку.              Знал бы ты, что лишь с тобой я могу позволить себе эту блажь — быть честным с собой.              Что бы ты тогда со мной сделал?              — Хотя неважно, — Дилюк вновь выглядит спокойным и собранным, — Когда в последний раз тебе приходило письмо от путешественницы?              — Люмин?              Странный вопрос. Кэйа вспоминает: они списывались где-то месяц назад насчёт исследования какого-то подземелья. Она была вся в делах, вновь куда-то торопилась, чтобы снова попробовать отыскать ускользающие от неё следы брата.              — С месяц назад, наверное. А что?              Дилюк прикрывает глаза.              — Она хотела отправиться в Сумеру через Разлом. Но собиралась прийти недели две назад на винокурню, они хотели посмотреть, как убирают виноград или что-то вроде того. С тех пор от них ни строчки. Я пробил по своим источникам, но там глухо. Даже элементальную энергию отследить не удалось.              — Хм, — Кэйа задумывается. Путешественнице было не впервой так исчезать — она постоянно слала вести из каких-то удивительных и закрытых для обычных людей мест — таинственных островов Инадзумы, прячущейся под водяной бездной Энканомии, глубинных шахт Разлома. Отовсюду она приносила чарующие истории и различные удивительные материалы: невиданные цветы, незнакомую руду и окаменелости. Кэйа не видел пока повода переживать: Люмин была что птица в синем небе, никто бы не смог ее к себе привязать или удержать в своих руках. Кому как не Дилюку с его любовью к соколам этого не знать. Глупая, игольчатая ревность дурманным цветком распускается в сердце, расползается по губам ядовитой улыбкой. Кэйа давит ее в зародыше. Уж ее здесь точно не хватало. — Ты не думал, что она могла просто забыть?              — Люмин всегда сдерживает обещания и не бросает слов на ветер…              — В отличие от Ордо Фавониус, да?              Дилюк взглянул на него с какой-то обреченностью и тихой злостью, Кэйа и сам пожалел, что решил съязвить.              — Сэр Кэйа. Если ты остался только ради того, чтобы поскалить зубы: выход вон там.              — Ладно-ладно. Таким образом, что мы имеем? Люмин собиралась в Сумеру, должна была заглянуть несколько недель назад на винокурню, но не пришла и даже ничего не написала. Так? Из-за этого ты выглядишь так, будто тебе сказали, что винограда для твоего любимого сока не осталось?              Дилюк встал и размял плечи, устало вздохнув.              —…Я просто беспокоюсь. Неужели даже этого мне, по твоему мнению, делать нельзя?.. — он как-то горько усмехнулся, хотя в этот раз Кэйа действительно не имел в виду ничего обидного. — По словам Ли Бэня в Сумеру в последнее время не так все гладко.              — Знаешь, если верить Ли Бэню, то во всех регионах, кроме Монда и, может быть, Ли Юэ, что-то не так.              — И где он неправ?              —...Туше.              Повисло неуютное молчание. Дилюк отстукивал пальцами по стакану простенькую мелодию, Кэйа же погрузился в свои мысли.              Он до сих пор не мог поверить в то, что все эти изменения были вызваны банальным беспокойством. Чтобы Дилюк — и так сильно за кого-то переживал? Конечно, он доверял Люмин, доверял, пожалуй, больше чем всем остальным людям в Мондштадте, как бы обидно это не звучало, и позволял ей столь многое — Кэйю давила зависть и ревность, когда он думал об этом.              Но лучше пусть он доверяет хотя бы кому-нибудь, даже если Кэйа свое право на это уже давно потерял.              Интересно, а о ком-нибудь другом он переживал бы столь же сильно?              Ладно, к бездне об этом думать. Он и сам стал немного волноваться за Люмин, хотя и верил, что все с ней порядке. Но проверить все равно стоило.              — И что ты предлагаешь? Собираешься сорваться в Сумеру без плана и переворошить там каждый булыжник?              — Добраться до лагеря лесных дозорных первым делом, а потом и в сам город, если потребуется. Кто-то должен хоть что-то знать.              — В Гандахарве сейчас Коллеи, если ты ее помнишь. Возможно, она и сможет что-то подсказать. Но неужели мастер Дилюк действительно решительно настроен на столь далекое путешествие? Не легче ли было бы просто оставить заявку в Гильдии или, не знаю, попросить навести справки кого-нибудь из твоей тайной-претайной организации?              Дилюк оторвался от разбора грязной посуды и посмотрел в темный проем окна.              —…Я хочу убедиться сам.              Кэйа не мог вспомнить ни единого за последние несколько лет случая, когда Дилюк отлучался куда-либо за пределы Мондштадта дольше чем на несколько дней. Не считая его самоубийственного вояжа по Тейвату, естественно, и приснопамятного Архипелага. Он всегда был довольно «домашним» человеком, даже в пору юности его не тянуло в странствия и приключения; все, чего он хотел и любил, было здесь, на расстоянии вытянутой руки. Может быть, именно поэтому так дико ощущалось его отсутствие все эти годы — словно у висельника выдернули табурет из-под ног. И если он вновь собирается куда-то отправиться в одиночку…              Ну уж нет.              — Я поеду с тобой. В конце концов, меня тоже волнует, как дела у Люмин.       — Ты даже не знал, что происходит. И Джинн тебя не отпустит.              …Но Дилюк не сказал «нет».              — А теперь знаю — и переживаю. Она и моя подруга, знаешь ли. Возьму отпуск, развлечемся как в старые-добрые, ха-ха-ха!              К сожалению, у Джинн не будет выбора. Выходных дней у него накопилось на несколько жизней вперёд. Пора их использовать.              — Мне нужна пара дней, чтобы привести дела винокурни в порядок.              То есть Дилюк действительно был не против? То ли мир перевернулся и теперь они жили в разбитом искривлённом зеркале, то ли Кэйа спал и видел дивный сон, то ли… Надо не испортить этот момент, закупорить его в банку как самое вкусное варенье, что спасает хмурыми зимними вечерами. Кэйа не мог в это поверить.              — То есть ты не против моей компании, а, мастер Дилюк?              Но прояснить этот момент стоило на берегу, чтобы они не разругались в пух и прах сразу же при отъезде.              — Во-первых, я не смогу тебя остановить, если ты решишь что-то сделать, — медленно, взвешивая каждое слово и не смотря на него, сказал Дилюк, — Во-вторых, у меня плохое предчувствие. Будет легче, если…              Если кто-то сможет прикрывать твою спину. О, это Кэйа прекрасно понимал. Сколько раз в тёмных и коварных подземельях он оборачивался, надеясь увидеть там огненные всполохи?..              — Тогда решено, — не дав договорить, он улыбнулся, хотя Дилюк по-прежнему на него не смотрел. — Поплывем через Порт-Ормос? Придётся сделать большой крюк.              — На море сейчас неспокойно, корабли прибывают с опозданием. Отправимся ее путём: через Разлом. Приходи на винокурню послезавтра, оттуда и двинемся.              Это было окончанием их разговора. Кэйа встал, оглядел таверну, ее столы и стены, сияющие в мягком приглушённом свете. Стоял самый глухой ночной час, когда на улочках не встретится даже самый заплутавший прохожий. Пора было возвращаться в свою квартирку, собирать пожитки в походный мешок и думать, что же, во имя Барбатоса, сейчас произошло. Дилюк, судя по всему, не собирался ложиться. Видимо, пойдёт сейчас вершить свои полуночные дела. Кэйа склонил голову в слабом намёке на прощание и открыл дверь, откуда потянуло холодом и сыростью.              — Что ж… тогда доброй ночи, господин Дилюк.              Дилюк фыркнул, выныривая из омута мыслей.              — И вам, сэр Кэйа.