Изо дня в день

                    Джинн удивилась внезапной просьбе, но отпустила его, наказав писать, если вдруг что-то пойдёт не по плану. Он не стал говорить ей о настоящих причинах своего отпуска, наплёл похожую на правду чушь про интерес к сумерским пряностям и банде, след которой якобы тянулся оттуда. В библиотеке, под внимательным взглядом Лизы, он освежил знания о регионе, климате и политической расстановке, придумал для них подходящую легенду, которую можно будет рассказать всем интересующимся. Кэйа знал, что Дилюк о таком уж точно не задумывался.              В ночь перед он лежит без сна, изучая знакомые узоры дерева на потолке, все ещё пытаясь свыкнуться с мыслью, что они вновь отправятся куда-то вдвоём. В итоге с утра приходится выпить дополнительную чашку кофе и постоять под холодным душем лишние пятнадцать минут. Зато теперь он чувствует себя достаточно бодрым, чтобы выдержать этот день и последующие за ним недели.              Путь на винокурню, знакомый до последней кочки и травинки — он мог бы пройти его даже с завязанными глазами. Поэтому можно идти, не задумываясь о дороге, а нырнув в свои мысли. И все-таки — как они доберутся до Сумеру? От Гандхарвы до самого города день пути, а вот пройти весь Ли Юэ с его Разломом… Это может затянуться и на неделю-полторы, если, конечно, не отбросить такие ненужные для человека вещи как перерывы на еду и привалы на сон. Но с таким марш-броском их повяжут первые же бандиты на большой дороге, и уже самой Люмин придётся вытаскивать их из заварушки. Оставалось надеяться, что у Дилюка был хотя бы какой-то план.              Винокурня встречает его запахом созревшего винограда, яблок и недавно скошенной травы. Кристальные бабочки, плеск воды с озера, легкий ветерок и стрекозы, что пытаются сесть на его одежду, — все это так плотно сидит в его сердце и плоти, что ни клещами, ни забвением этого не вытащить.              Он замечает Дилюка — тот сидит в зарослях жёлтых кустистых роз на старой, потерявшей цвет скрипучей скамейке. Выглядит она такой старой и хлипкой — а ведь и их переживет, если захочет. Рядом с Дилюком стояла плошка валяшек, обложенных кубиками льда. Кэйю он не заметил — или не подал виду. Под его ногами, катаясь в песке и играя с ремнями на сапогах, валялся чёрный подросток-котёнок. Дилюк смотрел на него, мягко улыбаясь. Животные всегда его любили.              Рядом с плечом Кэйи начал виться маленький коричневый мотылёк, похожий на кусочек жженой карамели. Он все взмахивал и взмахивал своими крылышками, вымазанными в золоте цветочной пыльцы, а потом упорхнул — и сел аккурат на нос Дилюка.              Жаль, что у него с собой не было фотокамеры. Выглядело это презабавно — и очень мило, хотя об этом он не расскажет никому и никогда.              Дилюк наконец его заметил. Рукой он смахнул насекомое, кошка сама шмыгнула в кусты.              — Это все? — он кивнул на мешок на спине Кэйи. Как обычно, все строго по делу, ни тебе привета или там праздного разговора о погоде.              — Не хочу нагружать лошадь. Нам ведь надо как можно быстрее добраться до Сумеру?              — Лошадь? — Дилюк посмотрел на него, чуть приподняв брови.              Он что… Планировал пройти весь Ли Юэ пешком?              — А как ты… То есть мы… доберёмся до Разлома? Не хочешь ли ты устроить марафон смертников?              Дилюк чуть усмехнулся.              — А, ты об этом. До шахт мы доберёмся быстро, ещё до зари. Надо только дождаться темноты. Можешь пока прогуляться или погонять чаи с моими служанками, как ты любишь.              Он встал, отряхнув старые рабочие штаны. Было непривычно видеть его без пальто, сюртука и всей его брони. В своем доме он мог себе позволить ходить в простой хлопковой рубашке с тёмными пятнами от винограда на рукавах. Ничего больше не говоря, Дилюк повернулся спиной и направился к поместью. Вот уж интриган.              Кэйа пошёл следом, стараясь как в детстве, наступать ногами шаг в шаг. В доме он прибился к Аделинде, что варила на кухне кисловатый соус из слив и чёрной смородины. Рядом лежали и ее ажурные листья — и Кэйа крутил один из них в пальцах, то и дело поднося руку к лицу, чтобы вдохнуть терпкий и пыльный аромат. Аделинда поставила перед ним тарелку со свежими профитролями и чашку горького кофе.              — Хоть вы мне пишите, господин Кэйа, как у вас там дела. А то от молодого мастера и строчки-то не дождёшься.              Она улыбалась, говоря это. Радость таилась в изгибе ее рта и морщинках около глаз. Виданное ли это дело — ее мальчики собираются куда-то вдвоём.              — И обязательно сообщите, все ли в порядке с путешественницей. Я тоже волнуюсь!              Кэйа угукнул, утыкаясь в чашку. Осознание, что они действительно едут куда-то вдвоём и при этом у Дилюка никто не держит кинжал у горла, вдруг накрыло его с головой. Пришлось выйти на улицу и побродить среди рядов винограда, успокаивая мечущиеся мысли. Он то и дело бросал взгляд на окно кабинета, где Дилюк, должно быть, разбирался с последними бумагами.              Время до вечера так и пролетело: в маленьких разговорах ни о чем с Эльзером и Аделиндой, чтением книги, которую он открыл на заложенной странице, да так и не запомнил ни строчки.              Уже в мягких сиреневых сумерках Дилюк спустился вниз. Они наскоро поужинали запеченной картошкой и куриными сандвичами. Пока Дилюк накидывал на плечи пальто и обсуждал с Коннором встречу в Гильдии, Кэйе вдовесок к его вещам всучили ещё тёплый свёрток со свежеиспечённым лунным пирогом.              Они выходят в слепую осеннюю тьму. Аделинда обнимает их на прощание. Все это выглядит, ощущается таким родным и знакомым — словно они вновь отправляются на ночной патруль близ гор Буревестника. Перед этим они всегда выдували целый кофейник в прикуску с горьковатым брусничным пирогом — а потом сидели, укутавшись в один на двоих плед, на сторожевой башне древних стражей морей, слушая крики чаек и смотря как черная вода превращается на рассвете в топленое молоко.              Дилюк ведёт его к невысокой горе, где тьму рассеивает неизбывное свечение статуи Барбатоса. Его любимый наблюдательный пункт, откуда вся винокурня видна как на детской ладони. Кэйа ничего не спрашивает, хотя и очень хочет. Стрекочут сверчки и светляки скользят меж тонких берёз. Дилюк приваливается спиной к ещё тёплому камню и давит зевок: неужели так и не выкроил себе хотя бы одну спокойную ночь в своей кровати?                            Знакомые звуки заставляют Кэйю обернуться: со стороны Вольфендома, задевая своими крыльями низкие облака, распарывая их как нож — подтаявшее масло, к ним летит дракон. Ужас Бури. Двалин.              Удивление гасится угольком в холодной воде. Дилюк слегка поднимает руку, выпуская сноп ярких искр. Древнее, изящное в своей смертоносности существо, плавно садится на поляну. Вспархивают из травы потревоженные пичужки, ветер срывает с деревьев пожелтевшую листву.              Дракон складывает крылья и поворачивается к ним. Дилюк перестаёт подпирать скалу и кивает:              — Пойдём, пока работники ничего не увидели.              Зачарованный, Кэйа идёт за ним. Хрусталь ночной росы разбивается об его высокие сапоги. В тот раз, когда они также летели на Архипелаг, все вышло быстро и так суматошно, что Кэйа и не успел рассмотреть дракона как следует. На мелких чешуйках играл бледный лунный свет, узор на крыльях и хвосте — красивее самых мудреных витражей. Неужели когда-то давно, когда мир был только рождён и ещё никому не принадлежал, его небо рассекали эти прекрасные существа? И он мог созерцать эту красоту всю оставшуюся им вечность? В это было трудно поверить, но…              Тогда, наверное, это казалось привычным — как кажутся сейчас острые лепестки ветряных астр, далекие огни Мондштадта и горы Драконьего хребта. Когда-нибудь и это уйдёт, оставшись пустой строчкой в путанных легендах, превратится в невесомый ускользающий дым.              Но сейчас — все это было.              Они взбираются на спину, хватаются за ороговевшие выступы на ней — и дракон взмывает в воздух. Сердце замирает в глотке, когда Кэйа видит быстро уменьшающиеся пейзажи. Они поднимаются выше и выше, прячутся в низких облаках. Ветер ворошит волосы, закладывает уши, пробирается диким холодом под рубашку. Дилюк накидывает на него пальто и придерживает рукой — чтобы не улетело.              Теперь становится понятна его уверенность в том, что до Разлома они доберутся быстро. С ветерком, так сказать.              — В следующий раз: предупреждай. Я хотя бы взял с собой плащ, — Кэйе и самому смешно от своей самоуверенности: ну какой следующий раз!              Но Дилюк хмыкает, не возражая.              — Если бы я был точно уверен, то сказал. Просунь руки, станет теплее.              Они наконец-то набирают подходящую высоту и теперь можно скосить взгляд вниз. Вот остаются позади заснеженные пики, мерцают слева аквамариновые отмели. Вдали видны огни гавани вечно неспящего Ли Юэ. Священные горы, под которыми течёт кисельный туман, высоко в небе — мерцающие звёзды. Под ними: вата мягких ночных облаков. Ничего кроме них и не остаётся: только ветер в ушах, безграничье сияющего неба, отсветы луны на циановой чешуе. Из облачного дна, словно из волн моря иногда выныривают чайки — и как только взлетели на такую высоту? Их оперение подсвечивается звёздами — и выглядят они уже не просто птицами, а удивительными существами с фресок и мозаик.              Кэйа чувствует себя восторженным ребёнком: хочется завопить и раскинуть руки в стороны, чтобы ветер трепал рукава, заставлял слезиться глаза и не давал сделать вдох. Не перед кем здесь разыгрывать серьёзного взрослого — Дилюк и так не думает о нем ничего хорошего. Двалин будто читает его мысли: он резко берет вниз и вправо. Они валятся, больно стукаясь лбами, клацают зубами и вцепляются — сначала друг в друга, а потом и в спину ошалевшего дракона. Они падают так резко, что внутри все переворачивается, Кэйа смотрит на Дилюка, его расширенные глаза, приоткрытый рот и волосы, живым пламенем накрывающие их обоих. Он выглядит испуганным — и таким до ужаса юным, словно последние годы слетели с него вместе с ветром. А ещё в отражении его алых глаз Кэйа видит и себя: тоже чертовски молодого и дурацкого.              Лицу и губам становится мокро и солоно: он что, незаметно для себя расплакался как ребёнок?.. Оказывается, нет.              Просто Двалин, этот шутник, спустился к спокойному морскому побережью, и теперь летел над водой, низко-низко, задевая крыльями глазурь тёплых волн и накрывая их обоих брызгами.              Вдали виднелось огромное дерево с постоялым двором в кроне, по краям отмелей светились неоновые хрусталики планктона. Двалин парил над водой, поэтому можно было расцепиться (хотя сделал это Кэйа с сожалением), нагнуться и зачерпнуть рукой тёплой воды, чтобы запереть ее в куполе сведённых ладоней. Если бы они не спешили, Кэйа бы вообще предложил остановиться и нырнуть в тёмное ночное море. Поплескаться, попугать рыб. Дилюк перевязал хвост, проверил, не улетели ли в своё собственное путешествие их вещи, а теперь молча смотрел на Кэйю. По выражению его лица было непонятно, что именно он чувствует, но это уже был опять всегда спокойный и собранный господин Рагнвиндр.              Надо было что-то с этим делать — и Кэйа с размаху облил его водой. Дилюк, не ожидающий этого, увернуться не успел. Ее было не так много, он даже почти не намок, но мгновенно стал выглядеть хуже разъярённого кота, которого пытаются загнать в ванну. Кэйа покрепче вцепился в драконову спину — мало ли он захочет выбросить второго пассажира с их импровизированного ковра-самолёта.              Вместе этого Дилюк материализовал меч и опустил его в воду — словно весло. Потом резко, одним слитным, красивым движением поднял — в юности его взмахи мечом были не такие плавные и изящные, больше похожие на удар молота по наковальне — и волна с водорослями и даже какой-то мелкой рыбешкой накрыла Кэйю. От удивления он чуть не повалился на спину. Это ещё что такое? Но Дилюк смотрел на него взглядом победителя, и ругаться расхотелось. Особенно, когда на прохладном ночном бризе его одежда вмиг похолодела и стала неприятно прилипать к телу. Кэйа посильнее закутался в пальто. Только застудиться сейчас не хватало. Дилюк, поняв его манипуляции, молча отцепил с пояса Глаз Бога и кинул ему в руки. Знакомая до последней царапинки стекляшка привычно легла в ладонь — сразу же стало теплее и потянуло в сон. Кэйа подавил зевок.              Звезды и небо тонули в черном море, отражались там словно в зеркальном отражении. Казалось, сам млечный путь течет не над, а под ними — вечной и самой прекрасной рекой.              Дилюк повалился на драконову спину, в его глазах теперь тоже отражались небесные огоньки.              — Красиво, — чуть слышно сказал Кэйа. Он и сам не знал, что именно сейчас имеет в виду.                     Двалин вновь набрал высоту. Они пролетели через гавань, несколько долин с петляющими реками и наконец-то начали снижаться на одном из горных перевалов. Ни селений, ни монстров, ни чьих-либо лагерей поблизости не было. Видимо, раньше здесь заготавливали дрова — повсюду виднелись полосы вырубок и огромные связки уже лежалых брёвен. Кэйа спрыгнул, игнорируя ломоту от долгого неудобного сидения, и огляделся. Хвала архонтам, в нескольких шагах, под высоким песчаным деревом была устроена заимка и даже кострище с устроенным над ним очагом. До рассвета было ещё долго, судя по дымке над горизонтом. Можно было разжечь огонь и подогреть лунный пирог, а потом подремать хотя бы часок. Не потащатся же они в Разлом в такую темень.              Пока Кэйа вытряхивал из палатки сухие листья и разбирал их вещи, Дилюк острожно погладил Двалина по выступающим чешуйкам около его пасти. Дракон наклонил голову, подставляясь нехитрой ласке, а потом вновь расправил огромные крылья и улетел, сразу же скрываясь за скалами. Дилюк посмотрел ему вслед и подошёл к котелку, взмахом руки разжигая под ним сырой, чадящий хворост. Кэйа не сразу заметил, но другой рукой он держал двух большущих рыбин, от которых пахло солью и йодом.              — Прощальный подарок, — сказал Дилюк.              Вместе они распотрошили рыбу. Это оказался морской окунь с крупными костями и белым мясом. Котелок пришлось вымыть в ближайшем ручье — на него налипла грязь и сухие травинки.              В свертке от Аделинды, помимо пирога, оказалось несколько картофелин, морковь и даже кукурузный початок, а в самом низу лежал маленький пакетик со специями: соль, горошины перца и мелкая россыпь гвоздики. Похлебка вышла густой и наваристой, они ели ее прямо из котелка, чуть обжигая и жирня пальцы.              Теперь, после сытного ужина? завтрака? спать хотелось просто неимоверно. Пока Дилюк замачивал посуду и прикапывал рыбьи кости, Кэйа растянулся прямо на земле, устроив голову на бревне и положив под неё руки. Он хотел дождаться Дилюка и спросить, что у них дальше по планам — но лишь на миг прикрыл глаза, а проснулся от щебета птиц и солнечных лучей, заглядывающих в палатку.              Он лежал на неразобранном спальном мешке, укрытый вторым таким же. Дилюк спал, привалившись спиной к вертикальной перекладине и спрятав лицо в сведённых руках. Он не проснулся от шорохов, поэтому Кэйа, желая дать ему еще немного поспать, вышел наружу. Судя по всему, стояло раннее утро: на сводах тента собрался конденсат, в траве серебрились крупные капли росы и вверх поднималась едва заметная сизая дымка. Долина внизу, с ее извилистой рекой, золотом деревьев и древними развалинами, выглядела не пристанищем людей, но богов.              Впрочем, Люмин рассказывала, что вечные защитники Ли Юэ — бессмертные адепты — как раз и любили селиться в таких местах, предпочитая уединение и медитацию скорому потоку человеческой жизни. Может быть, кто-то из них и наблюдал вчера за их полетом, а потом внимательным взглядом следил за чужаками, что нарушили тишь и покой? Кто знает. Кэйа отошёл от палатки и закурил: дымок повисел рядом с ним белой вуалью, а потом невесомо растворился в воздухе.              Какая-то птица с клекотом пролетела над их стоянкой, резко метнулась вниз, в долину — и снова взмыла в небо, держа в когтях рыбешку. За спиной зашелестело — и к нему подошёл Дилюк, зевая и щурясь от яркого солнца. Выхватил пачку и вытащил и себе одну. Утреннее марево чужой страны обволакивало их со всех сторон: здесь не было никого, кроме них, лишь горы, реки и шум вековых деревьев. Кэйа понял, что давно не испытывал такого покоя: не хотелось никуда идти, что-то делать, что-то решать или с кем-то разговаривать, было достаточно стоять вот так, вдвоём, спрятавшись в тени дерева от взгляда богов и бездны. Они ведь могли и сбежать вот так, сменить имена, оставить все вещи — и кто бы нашёл их в каком-нибудь Натлане? Правда, они и сами бы себя там не нашли.              Что Дилюк, что Кэйа принадлежали Мондштадту: его широким зелёным лугам и обрывистым ущельям, его ласковому ветру и одуванчиковому пуху. Один делал вино, другой его пил, принимая бокал из рук, как в церкви принимают благословение. Кэйа скосил голову и посмотрел на растрепанную макушку Дилюка. Он и сам наверняка выглядел не лучше: но перед кем здесь было притворяться?              — Хотел спросить, — начал Кэйа, и Дилюк чуть обернулся, отведя сигарету в сторону, чтобы ветер ее не затушил, — Про то, как ты договорился с Двалином, я спрашивать не буду, у вас там, видимо, свои тайны. А вот насчёт нашего полёта через Ли Юэ? Не будет ли проблем от Цисин?              — Не будет. Он летел через пустоши, где никто не живет, но разрешение заинтересованных лиц у нас есть. И на поход через Разлом — тоже.              — Ого. У этого господина есть связи и в высших кругах Ли Юэ?              — Нет. Связи есть у Люмин, я лишь чуть надавил на требуемые нити, перестав давать алкоголь в долг.              Звучало это все как интересная загадка, с которой непременно стоило разобраться, но сейчас надо было собираться и двигаться дальше. Все это и так с каждой минутой напоминало Кэйе странный сюрреалистичный отпуск, в котором он незнамо как очутился — и как потом вновь возвращаться к их привычной отчужденности тоже не понимал.              В тишине они собрали вещи, окунулись в ручье и пошли в сторону шахт. Двалин оставил их в самом малолюдном месте, где даже и тропинок-то не было, поэтому кое-где приходилось взбираться на пригорки, а потом спрыгивать в высокие стебли осоки. Рядом с ними летали стрекозы, взбрыкивали потревоженные кабаны и мяукали лисички. Одна белка заинтересованно прыгала за ними, с дерева на дерево, красуясь и щёлкая зубками, почти весь путь. Наконец-то они вышли к огромному и глубокому карьеру. Вид с вышины открывался просто захватывающий: в низинах сверкало на солнце железо, вкрапления нефрита и аквамариновая руда. Облака тенями падали на притоптанные поляны и дорожки; гулял ветер, завывая в расщелинах. На острых пиках тут и там виднелись цветки цинсинь и даже стеклянные колокольчики.              — Знаешь, а я ведь чуть не побывал здесь вместе с Кли. Цисин искали кого-то, кто сможет пробить им путь внутри, но как-то не срослось.              — Видимо, потому что вы на пару загремели в карцер?              — А, так ты в курсе этой истории.              Кэйа хмыкнул: он и сам не ожидал, что их весёлая прогулка с Кли окажется такой богатой на последствия. Впрочем, не сказать, что он уж очень сильно жалел об этом неудавшемся путешествии. На планерах они спустились вдоль отвесной скалы, приземлившись около узкой дороги со следами вагонеток и тележек. Повсюду валялись кирки, топоры и молотки. Вдали Кэйа заметил лагерь Фатуи, и по в миг напрягшемуся Дилюку понял, что и он — тоже.              — Мы же не будем с ними драться?              Дилюк долго смотрел на разноцветные точки, но лишь тряхнул головой и пошёл дальше. Дорога вела их то вниз, то вверх: мимо огромных янтарных глыб, отвесных утесов и странных деревьев с выбеленными словно кости стволами и изогнутыми от бурь ветвями, на которых колыхались пурпурные мелкие листья.              Предполагаемый проход в Сумеру располагался где-то впереди, но Кэйа видел там лишь сплошную горную гряду, над которой парил ястреб. Кажется, Дилюк тоже смотрел с сомнением, но они продолжали идти. С другой стороны котлована виднелись строительные леса и даже работал лифт. Здесь, на их тропе, только юркие ящерки разбегались от стука сапогов. Сам разлом, темная бездна которого располагалась по правую руку от них, Кэйа предпочитал не рассматривать. Что-то было в этой глубокой яме — нехорошее, искажённое, словно так и тянущее свои щупальца прямо к ним. Около трещины даже пространство будто искривлялось: все там вело невесомой марью. Были ли это отголоски скверны, что обрушилась на эту область сотни лет назад — или это были следы того странного ритуала, про который нехотя рассказывала им Люмин?              Кэйа, не желая об этом думать, ускорил шаг и, сам не осознавая, пошёл полубоком, как какой-то морской краб, заслоняя Дилюка. Слава архонтам, он ничего на это не сказал. Кэйа и сам не смог бы объяснить парализующую разум тревогу.              Наконец-то разлом загородили невысокие каменные выступы, и они вышли прямиком к горе. Здесь порхало несколько желто-коричневых кристальных бабочек, а сверху раздавался птичий гомон и далекие крики хиличурлов. Они спустились ещё ниже.              Отсюда в сплошной породе стала заметна небольшая выемка, почти скрытая за корнями деревьев. Из неё тянуло сыростью и сквозняком. Дилюк остановился.              — За этим проходом начинается Сумеру. Ты готов?              Честно говоря, Кэйе очень хотелось сказать «нет», вернуться в палатку и проваляться там всю неделю, пропахнув прелой листвой и костром. Ночь полёта на драконе, с сияющими отмелями и солью на ресницах, теперь казалась такой далекой. Но — нужно было идти дальше. Где-то там, в чужой стране, была Люмин, от которой не было и строчки. Она ведь и сама шла здесь, болтая о чем-то с Паймон, совершенно одна.              По крайней мере, надо было убедиться, что они не попали в беду, а странствуют по зеленым джунглям, целые и невредимые.              Один бы он ни за что не полез в этот пролом. Но рядом стоял Дилюк. Солнце мягкими пальцами перебирало его волосы, купалось в алых глазах и тесемках пальто. Вдвоём этот путь не казался таким уж безнадёжным.              Кэйа знал: даже если ничего светлого и доверительного между ними не осталось, ни один из них не позволит другому упасть.