Изо дня в день

                           Жизнь шелестит на деревьях, застревает в паутине — и срывается с неё ветром. Белёсые невесомые тени парят над дорогами, угадываются краем глаза. На них пыльцой цветов, чьи корни вросли в эту землю задолго до того, как человек научился мыслить и осознавать себя человеком, липнут истории — нерассказанные вслух, неучтенные в летописях и свитках. Паутинки слетаются, собираются на веретено судеб, что разматывает бледноликая богиня по ночам. Она не понимает их — и никогда не поймёт, их реальности не соприкасаются во тьме реки вечной жизни. Но луна собирает их, бережно хранит в своих тайниках-звёздах, а когда придёт время — выпускает на волю. И падает бледный светлячок, озаряя небо последним своим светом прощания. Падает-падает, рассыпаясь на маленькие осколки.              В самую тихую, самую безнадежную для себя ночь — посмотри на небо.              Может быть, именно сегодня она рассказывает миру твою историю.              Сквозь сон Кэйа слышит легкий шелест занавесок, шум ветра и запах речной воды. От вчерашней дурноты не осталось и следа: он встаёт, обновляет узелок на повязке и подходит к окну. Как им, однако, повезло с домом! Его расположение было просто идеальным: сверху его ещё не накрывала крона великого древа, благодаря чему комнату обволакивал мягкий свет утреннего солнца, которое ещё не вспомнило, что оно должно обжигать; но при этом он стоял на возвышении — и острокрылые крыши других домов не загораживали вида на разлившуюся по низине, утопающей в зелени, реку. Наоборот, они казались огромными листьями тропических растений, в которых пряталась тихая заводь. Над ней парили и резко кричали мелкие озерные чайки с чёрной угольной головой и острыми клювами. Они кружились над рыбацкими лодками, что вышли на промысел ещё до рассвета, пока шум города не заставил рыбу уйти на глубину. Иногда какой-то рыбак кидал им что-то из бочки — и тогда птицы сбивались в галдящую стаю, пытаясь поделить добычу.              Стояло ранее, сонное утро — жители еще спали в своих домах, пустовали лавки купцов и торговцев, не поднимался дымок от жаровен и коптилен у шатров ресторанов. По реке ещё плыли барашки тумана, облизывали топкие берега, танцевали вихрями у круговоротов.              Кэйа высунул голову наружу, и прохладный, ещё не прогревшийся, воздух нежной рукой взлохматил волосы.              От постели, по которой скакали бледные солнечные зайчики, он старательно отводил взгляд.              Вечером минувшего дня они так быстро сбросили вещи и вновь выбрались в город, что даже не успели как следует оценить обстановку внутри. Старинный комод тёмного дерева с выпуклой резьбой на ящиках, позолоченные сундуки для одежды, рабочий стол с лампой, похожей на колокольчик, на полу — мягкий ворс ковра с традиционными сумерскими узорами, по стенам развешаны пучки сушёных трав и ловцы снов. На столике — поднос с чашками и самоподогревающимся кофейником. Уютное и тихое местечко, любые студенты наверняка бы держались за неё обеими руками и ногами до своего выпуска, если бы не одно «но». То самое, на что он старался не смотреть.              Кровать. Вернее, это точно был босс всех кроватей — настолько она была огромная. И одна.              Брачное ложе ненасытных любовников — вот что это было!              Ровно по центру, разделяя ее пространство на две равные стороны, лежала длинная подушка-валик с забавными кисточками по краям. Видимо, хозяева хотя бы напоследок вспомнили о приличиях.              Но ночью, изморенные от духоты и долгого дня, сил препираться не было даже у Дилюка — да и неизвестно, нашли бы они в такой час другую комнату. Наскоро умывшись, они расстелили свои половины и погасили ночник. Кэйа, разом пришедший в себя, старался не думать, что рядом, повернувшись к нему неожиданно тонкой спиной, лежит и пытается уснуть Дилюк. Не думать и не смотреть не получалось — как назло, луна была полная и яркая, похожая на крупный яичный желток. Ее свет вычерчивал все складки тонкого одеяла, изгибы чужого тела, искрами зажигал кончики волос. Завтра их ждал тяжёлый, длинный день — поход на Большой базар, поиск потайных лазеек из города — интересно, если они просто заберутся на верхушку дерева и спланируют оттуда, успеет ли их кто-нибудь задержать?.. — и долгий путь домой. Кэйа тоже отвернулся, зарывшись лицом в прохладу подушки, и постарался заснуть.              Сон пришёл быстро, но был таким странным! Кэйе казалось, будто он сидит на холме — только холм этот был под толщей зелёной воды, и над ним вместо птиц проплывали рыбы, а вместо облаков небо пропарывали днища кораблей. Ещё он успел подумать — как странно: Ламбад говорил, что люди с Акашей не могут видеть сны.              А потом — раздался странный щелчок. И мир поглотила темнота.              Время расходится кругами по воде, утекает песком сквозь пальцы — его не сберечь, не ухватить, каждая песчинка — секунда нового дня, судорожный вздох между горячими поцелуями, краткая передышка в череде боли, начальный звон разбившегося стекла в окне, взмах крыла бабочки, что сеет ураган, дрожащая слеза в уголке глаза, первый луч красного солнца, выбравшегося из-за горизонта.              Песчинка падает вниз. В самом конце, за мгновение до падения она застывает. Морщинистая рука человека, вздумавшего поиграть в бога, берет старые песочные часы. И переворачивает.              А потом наступает утро.              Кэйа ополаскивается прохладной водой, одевается, стараясь не издавать шума. Давит в себе желание сесть на стул и просто смотреть: на растрепанную макушку, трогательные узкие стопы, виднеющиеся из-под одеяла, узоры шрамов на руке, что свисает с края.              Никто ведь не узнает, что он смотрит, никто не может запретить ему это делать.              Минуты — крики чаек и плеск весел за окном. Кэйа отворачивается — незачем привыкать, будто ему это дозволено.              Он черкает короткую записку Аделинде, чтобы она не ругалась, будто и он забыл ей писать! Скорее всего, дойдёт она до Мондштадта тогда, когда они оба давно будут в городе и вновь будут играть в великих притворщиков, но главное же намерение! На полях письма Кэйа рисует ракушки, что видел под водой, сумеречных птиц и экзотические фрукты.              В дверь тихо стучат.              Дилюк мигом подрывается, будто и не спал только что мертвым сном. Озирается по сторонам, выпутываясь из одеяла, выхватывает из-под подушки короткий клинок: серьезно, он спал с ножом под подушкой?..              Натыкается взглядом на Кэйю — тот улыбается ему удивлённой улыбкой, приподнимая бровь, — и лишь тогда расслабляется, уходит напряжение с плеч, из побелевших от натуги пальцев выпадает клинок.              Стук повторяется.              — Господа уже проснулись? Таверна Ламбада доставила вам завтрак. Я оставлю поднос около двери. Вам ничего не требуется?              — Нет-нет, благодарю вас.              На подносе: те же странные чёрные лепешки, плошки с джемом и соусами, фруктовая нарезка и бутыль с лимонадом — Ламбад, добрая душа, не поскупился. Дилюк трёт лицо руками, никак не может проснуться, ест медленно, будто через силу.              Они выходят в раннее утро. Торговцы поблизости наполняют свои лотки — свежей, только что выловленной рыбой, специями, керамикой и украшениями. Одна женщина, запутавшись в длинном подоле платья, оступается, на ее плече — плетёная корзина с закатниками. Она летит вниз, фрукты рассыпаются по мостовой. Большие, сладкие и спелые, часть из них сразу же превращаются в кашицу, пахнущую медом и летом. Другие — резво укатываются вниз по дороге.              Они собирают уцелевшие закатники и относят хлопочущей женщине.              — Спасибо, прекрасные господа! — она лезет в карманы, перебирает мелочь. Кэйа отмахивается от моры — ну за что тут благодарить?              — Не стоит! Лучше скажите, может быть, вы знаете: во сколько же начнётся празднование Сабзеруса на базаре?              — Отчего же не знать! — улыбается женщина, — У меня там сын фрукты продаёт! Ближе к вечеру прекрасная Нилу начнёт свой танец, вы сходите — такой красоты нигде не сыскать!              До назначенного часа они ищут пути отхода из города. Что странно: стражи на улицах стало заметно больше и путь к причалу, с которого они вчера сюда и попали, под строгим надзором. Это не слишком пугает Кэйю: затея с планером все еще кажется ему идеальной.              Вот теперь на Большом базаре чувствуется атмосфера торжества и праздника. Лопаются хлопушки, громко кричат и бегают среди толпы дети с длинными цветными лентами и венками на головах. К самой сцене уже не пробиться: народ заполонил всю площадь, так что они остаются у одной из торговых лавочек, откуда открывается хороший обзор. Люмин и Паймон Кэйа выцепляет почти сразу, хоть их и скрывают пестрые одеяния прохожих. Они в самом первом ряду о чем-то переговариваются с девушкой в странной одежде, что стоит на помосте. Видимо, это и есть та самая Нилу, о которой им рассказывали так много. Кэйа кивком указывает на Люмин.              — Вон они. Кажется, все в порядке, смотри, как улыбаются! Останемся посмотреть на главный номер? Будет хоть что рассказать Аделинде!              Дилюк внимательно осматривает Люмин и, видимо, не найдя причину для беспокойства, вздыхает.              —…В любом случае до темноты нам делать нечего. Давай посмотрим.              …Танец действительно красив. Нилу похожа на тонкий и нежный цветок, что трепещет на ветру. Несмотря на кажущуюся простоту движений, каждое из них выверено до секунды и заставляет смотреть, не отводя взгляда.              — Замечательно, — говорит Кэйа, — В Мондштадте она бы стала звездой.              — Она и здесь звезда. Смотри, в каком все восхищении.              Но ничего в этом мире, даже такое прекрасное — тем более такое прекрасное — не длится долго. Замолкает на надрывной ноте музыка, и на сцену выходят несколько людей. По шепоткам и враз наступившей тишине Кэйа понимает, что что-то идет не так. Старик что-то говорит, обращаясь то к Нилу, то к толпе. Потом разворачивается и уходит, взметнув своими одеяниями нежные цветочные лепестки.              — Азар? Великий мудрец Азар? Что он тут делает?              — Да не все ли равно? Кто-нибудь слышал, что он там вообще говорил?              — Я, я услышал. Но ничего не понял, чепуху он какую-то говорил и опять грозил закрыть театр. А в конце он сказал «празднуйте ваш Сабзерус сколько пожелаете». Ну не чудак ли!              Кэйа с Дилюком переглядываются. Звучит это слишком подозрительно. В суматохе они, конечно же, теряют Люмин из виду. Они уходят с базара, поднимаются наверх, останавливаются около площади, с которой открывается вид на заливную долину. Сумерки уже окутывают улочки города, зажигаются, шипя, фонари.              — Мне не понравилась его последняя фраза, — признается Кэйа. — От нее мурашки по коже. В плохом смысле. Может быть, останемся еще на один день, до завтра? Хотя бы проверим, все ли в порядке. Может, и стражу снимут. У меня нехорошее предчувствие.              — У меня тоже.              До самой ночи они ходят по городу, собирают сплетни и разговоры. Ламбад встречает их как старых друзей и кормит до отвала.              Засыпают они, повернувшись друг к другу спиной. Сон приходит быстро, как и раньше, и опять Кэйа слышит этот противный писк.              …Сквозь сон Кэйа слышит легкий шелест занавесок, шум ветра и запах речной воды. Как странно, он ведь только проснулся: так почему же чувствует себя так устало? Он ополаскивается прохладной водой, одевается, стараясь не издавать шума. Давит в себе желание сесть на стул и просто смотреть на спящего Дилюка. Вместо этого он пишет короткое письмо Аделинде и, выводя успокоительные слова, понимает: я уже делал это. Много, много раз. Что происходит?              Сейчас, думает Кэйа, раздастся стук в дверь, а Дилюк вскочит, как ошпаренный. Нам принесут завтрак и спросят, ничего ли нам не нужно. Откуда я все это помню?              В дверь действительно стучат. Но Дилюк не подрывается, а лишь приподнимает голову, даже не достав клинок из-под подушки. Он долго смотрит на Кэйю, ничего не говоря. Кажется, он тоже понимает — что-то стряслось.              На улице они ловят под руки оступившуюся женщину: ни один закатник не падает из ее корзины.              — А потом, — говорит Кэйа, — мы будем искать выход из города.              — После, — продолжает Дилюк, — мы пойдем на базар.              Они смотрят друг на друга, не в силах поверить в происходящее.              — Ты тоже помнишь, что это уже было?              — И не один раз.              Вы тоже поняли это, дети Мондштадта? Вы так и не проснулись с утра, а лишь видите сон — бесконечный повтор одного и того же дня.              Голос ребёнка звучит в голове Кэйи. Он вздрагивает и оглядывается. Судя по лицу Дилюка, он тоже это слышит.              — Кто ты?              Архонт Сумеру, малая властительница Кусанали. Но вы можете звать меня просто Нахидой. Я предпочитаю это имя, господин Кэйа, господин Дилюк. Рада с вами познакомиться, но жаль, что это произошло именно так.              — Что происходит?              …Я не знаю точно. Кажется, Академия с помощью Акаши погрузили весь город в вечный сон. Каждый человек здесь видит и проживает этот день — раз за разом. Не спрашивайте меня о причинах, я не смогу на это ответить. Ваша подруга, Люмин, она тоже поняла, что здесь что-то не так.              — Есть ли какой-то способ это прекратить?               Сейчас мы с ней пытаемся это сделать. Этот сон тянет из вас силы. Выпивает людей до дна. Я постараюсь как можно быстрее его разрушить. И… могу ли я попросить вас не вмешиваться?              — Почему? — удивляется Кэйа, — мы можем помочь.               Вы — дети, принадлежащие этому миру. Я не знаю, как на вас повлияет то, что вы пойдёте против его законов. Путешественница, она другая. Она пришла сюда падающей звездой — и ее не коснутся наши правила. А что будет с вами? Возможно, вы просто сойдёте с ума — и это будет самым безопасным для вас вариантом. Возможно, превратитесь в осколки чужих сновидений — и никогда не найдёте дорогу домой. Я прошу вас — вы мои гости, а, следовательно, я обязана вас защищать. Не действуйте сгоряча, не пробуйте покинуть город. Просто живите и старайтесь сберечь себя. Прошу вас. Мы что-нибудь придумаем. Я не позволю причинять боль моему народу.              Все теперь ощущается искусственным, словно бы они заперты в театре марионеток. Те же слова, те же люди — изо дня в день, повтор за повтором.              Однажды Кэйа напивается с самого утра — какая разница, если с утра никто об этом не вспомнит? Впрочем, он как-то забывает, что рядом есть Дилюк, который не разговаривает с ним после этого еще несколько итераций.              Несколько раз они — как юные шпионы — следят за Люмин. Это забавно и дает маленькую какую-то надежду, что хоть кто-то знает, что делать с этой ситуацией.              Нахида разговаривает с ними. Иногда сразу с обоими, иногда — поодиночке. Слушает их истории и мысли, рассказывает о Сумеру и Академии. Успокаивает, когда Дилюк готов с мечом наперевес идти и громить Академию.              Однажды она залетает в его мысли с самого утра, пока он, как обычно, сидит на стуле, и подперев щеку рукой, смотрит на спящего Дилюка.               Почему ты заставляешь себя отвернуться? — спрашивает она.              Кэйа вздрагивает.               Прости, я не хотела тебя напугать. Просто ты делаешь это каждое утро. И мне стало интересно: почему ты не разрешаешь себе этого делать?              — Потому что… в этом нет никакого смысла.              Но, — озадаченно говорит Нахида, — почему? Разве не этого ты желаешь, не этого ты хочешь? Быть с этим человеком всегда рядом, изо дня в день? Я ведь видела твои мысли и чувства, видела то, что должно было, наверное, стать твоей грезой: где вы просыпаетесь и засыпаете вместе. Так почему же сейчас ты отвергаешь эту возможность? Бежишь от неё?              — Ты не понимаешь, маленькая богиня. — шепчет Кэйа, трава шелестит над ним шёпотом изумрудов. Он распластан на глади неба и смотрит вверх-вниз, где на лугу, среди молодой осоки и нивяника и лютиков, лежат их юные, не хлебнувшие горя и боли, копии. Тот Кэйа рисует что-то в записной книжке — кажется, они нашли тогда странную брошь в лагере похитителей сокровищ, она была такой хрупкой и старой, что, возможно, рассыпалась бы ещё до возвращения в штаб. Поэтому нужно было хотя бы зарисовать ее, пока это было возможно. Дилюк же лежал, запрокинув голову к небу — и рассказывал, на что похоже очередное проплывающее мимо облако. На его волосы села лимонница и легко взмахивала своими желтыми крылышками. Дилюк лежал, смотрел и улыбался — так хотелось вытянуть руку и коснуться этой улыбки, спрятать ее в кулак. — Сейчас он делает это лишь из-за отсутствия выбора. Мы ведь заперты в этом дне, поэтому обречены засыпать и просыпаться так, как сделали это накануне. Ни о каком желании речи не идёт.              Это лишь одна сторона монеты, — в ее голосе слышна торжествующая улыбка, — Да, глаза вы откроете с утра там, где прикажет Акаша. Но никто не говорил, что и засыпать нужно обязательно вместе. Это только ваш выбор: проводить вместе этот день, завтракать и ругаться по мелочам, рассказывать друг другу истории, возвращаться в дом и ложиться в постель. Вдвоём. Вы могли бы — расставаться каждое утро и делать все в одиночку. Вместо этого… Может, и правда, выбора у вас нет. Только вот его отняла у вас не Акаша, а вы сами решили, что хотите этого. Как молодая трава тянется к свету солнца, так и вы — тянетесь друг к другу. Без принуждения.              Кэйа не успевает ответить. Раздаётся щелчок, противный писк, надоевший до зубной боли. Мудрецы, как дети собрали мозаику этого вечного дня, посмотрели на неё — и рассыпали кусочками на землю. Чтобы завтра сложить заново. И так снова и снова — изо дня в день. Пока не останется никого, кто мог бы об этом рассказать.              Сколько раз еще наступает утро? В бесконечной сансаре даже нельзя оставлять зарубки на стенах: все следы пропадают, стираются. Сколько времени уже прошло?              В одну из ночей Дилюк засыпает, случайно прижавшись щекой к его руке. Просто касание. Но с Дилюком никогда и ничего — не было «просто». Все, что он делал, что говорил, западало в душу сразу же, теснилось там ракушками на морском побережье. Поэтому и сейчас, казалось бы, ну что произошло? Лишь прикосновение мягкой щеки к загрубевшим от меча костяшкам пальцев. Но все внутри сдавило от нежности, что невозможно стало сделать вдох — лишь, будто бы случайно, провести ими по бледной коже. Сердце — что перезревший закатник, упавший из корзины. Тоже упало — и разлетелось на мелкие кусочки.                            Вы же смотрите друг на друга, постоянно смотрите, но не видите. Не даёте себе эту возможность. Почему? Я не понимаю… — вновь однажды говорит с ним Нахида: она будто бы нашла в их лице сложнейшую головоломку, и теперь пытается ее разгадать.              — Потому что…              Я не знаю, маленькая богиня. Так страшно спросить — и услышать в ответ страшную правду, что Кэйа Дилюку особо и не нужен. Самое страшное — это даже не злость и ярость, с ними можно смириться, с ними можно жить, но ледяное безразличие, как будто бы Дилюк за время своих скитаний овладел и крио стихией… Вот что пугало больше всего.              Пусть бы лучше кидался на него с обвинениями, не пускал на порог, обходил улицу по другой стороне, но не это молчание, пустые взгляды и разговоры. Словно бы Дилюк вычеркнул его из своего прошлого, настоящего и будущего. Вот что по-настоящему страшно и больно.               Но ведь… — шелестит трава, — Это не так. Море тоже кажется тихим и безучастным, но ты ведь знаешь, что оно сеет и бури. За напускным безразличием люди порой прячут куда больше, чем могут сказать словами. И ты, и он. В этом бесконечном дне — почему бы вам не попытаться хотя бы поговорить?              Поговорить? Они растеряли все слова за годы, что провели порознь. Разучились говорить на одном языке. Может быть, никогда и не умели.                     Однажды, в одно очередное утро, Дилюк просыпается первым. Он ловит Кэйю, когда тот пытается встать.              — Ты чего?              — Сегодня мы никуда не пойдем.              — Это еще почему? — на самом деле, Кэйа планировал опять заглянуть к Ламбаду. Эти разговоры с богиней совсем его вымотали.              — Потому что… — Дилюк валит его обратно на подушки, — Я устал. Ты устал. Твои круги под глазами уже почти как у жителей Сумеру. Фактически, мы не даем нашему разуму отдохнуть уже бездна знает сколько времени. Давай сделаем это сегодня — я не хочу опять вытаскивать тебя из таверны.              — И что будем делать? — выгибает бровь Кэйа, — В шахматы играть? Можем купить, я видел их в лавке на базаре. Или, не знаю, попробуем угадать, сколько реальных дней это все происходит? По моим подсчетам, не меньше ста.              —…Можем просто лежать и разговаривать, — неужели и с ним тоже Нахида проводит душеспасительные беседы? — Это в любом случае лучше, чем выслушивать все это на улицах.              — Ну хорошо. И о чем будем говорить?              — Я предложил, так что спрашивай, о чем хочешь.              Как ловко он перевел стрелки! Словно знал, что то, о чем действительно хочет узнать Кэйа, он никогда не спросит. Кэйа задумался и выбрал самый, на его взгляд, безобидный вопрос. На самом деле ответ на него уже не имел никакого смысла, но, по крайней мере, одну брешь в своем незнании Кэйа бы закрыл.              — Почему ты тогда отказал Марлин?              — Кому? — Дилюк хмурится, — А. Так это ты был тогда там.              Это была пятница — Кэйа хорошо это запомнил. Недавно Мондштадт отмечал на всю катушку Луди Гарпаструм — повсюду летали бутоны всевозможных цветов, вино лилось полноводной пьянящей рекой, играла музыка и слышался весёлый смех. Радостная пора для горожан — и напряжённые дни для рыцарей: в городе орудовала банда карманников, кто-то пытался продавать поддельный алкоголь, сразу несколько бардов заявили, что таинственный преступник испортил их лиры. И это не считая дежурств на дорогах, сопровождения товарных аэростатов, ночных патрулей и слежения за порядком на улицах! К концу праздника, что, хвала Барбатосу, прошёл без сучка и задоринки, Кэйа просто валился с ног. Варка, чувствуя всеобщую усталость, выдал каждому отряду по несколько выходных — и Кэйа собирался использовать их с пользой. Поэтому сейчас он шёл, посвистывая, из особняка с разрешением не являться сегодня на ужин.              «Но чтобы к завтраку оба вернулись, целые и невредимые!»              На поляне близ Спрингвейла устраивались танцы: и Кэйа планировал украсть Дилюка из его кабинета, этого юного трудоголика, где он закопал себя в ворохе бумажек, несмотря на заслуженный отгул, и гулять там всю ночь. Ладно, можно пару часов — а потом можно найти уютный стог сена, тёплый от солнца и лета, и вот там-то проспать до зари, щекоча и пинаясь. А потом все длинное, сонное утро выбирать из волос ломкие и колкие соломинки.              Он почти подходит к ступеням Ордо, когда слышит знакомый голос.              — У тебя слабый замах, из-за этого удар получается слишком медленным. Смотри.              Свист воздуха — и стук. Так падают на камни тренировочные манекены. Кэйа разворачивается и обходит здание штаба. В неприметном закутке он видит всполохи алых волос, блеск двуручного меча, на котором горит закатное солнце, снежную белизну капитанской формы — даже не переоделся!              — Капитан Рагнвиндр, спасибо! Кажется, я все поняла! — раздаётся девичий голос. Кэйа высовывает голову из-за стены и присматривается: так и есть, это Марлин, что недавно вступила в их отряд. Судя по ее светящемуся взгляду, последние минуты она смотрела отнюдь не на меч.              — Точно? В Ордо мало кто пользуется клеймором, я не уверен, что смогу обучить тебя битве с одноручником нормально… Может быть, я поговорю с кем-то, кто…              — Ах, нет, господин Дилюк, постойте! На самом деле… на самом деле я позвала вас не из-за тренировки…              Кэйа усмехается: ну конечно. Дилюк же непонимающе хмурится и подходит ближе, кладёт руку на ее плечо. Девушка вздрагивает и очаровательно краснеет. Во рту становится кисло — как от вина, что долго стояло в тепле.              — Что-то произошло? Кто-то тебя обижает? Или… Расскажи мне.              Ах, Дилюк-Дилюк. Добрая наивная душа. Впрочем, Кэйа понимал причину его беспокойств: несмотря на то, что большинство рыцарей были людьми честными и справедливыми, среди них находились те, кто поначалу не признавал «капитана-выскочку» и его «брата-приблуду». В открытую об этом никто не говорил, но… Пропавшие отчёты, «неуслышанные» приказы, саботаж во время дежурств, постоянные записки Варке: «магистр, ну что может знать этот юнец?!».              Дилюк выглядел так, будто не зацикливал на этом своё внимание, но Кэйа видел, что это его расстраивает. Потому — бессонные ночи в кабинете, тренировки, после которых он не мог нормально держать в руках кружку и прятал кровавые мозоли под слоем бинтов и перчатками, почти каждую ночь — патрули и неважно, что по документам больше трёх ночей выходить в них нельзя.              Это продолжалось до первой серьезной вылазки. Стояла дождливая, промозглая ночь — им надо было накрыть банду разбойников, что обосновалась в Шепчущем лесу. За несколько часов до этого Дилюк специально отправил двух рыцарей на разведку: вызнать количество людей и оружия. Вернувшись, рыцари доложили, что в лагере не больше пяти человек, из оружия — старые мечи, топоры и копья. Было решено не вести конницу, а накрыть базу усеченным отрядом.              Засады, ловушек под ногами — глубоких ям с кольями по стенкам, шквала стрел и почти трех дюжин разбойников не ожидал никто.              Кэйа глубоко пропорол себе ногу, всюду слышались крики и лязг мечей — в суматохе и дымовой завесе он потерял Дилюка из виду и чуть не взвыл от ужаса. Боль уступила место страху: он сам не понял, как поднялся и заметался по поляне. Кто-то поймал его за плечо, он замахнулся.              — Кэйа, это я! — у Дилюка была рассечена рука и по виску сбегали тёмные красные ручейки, — Уводи всех, в дыму они не поймут, что вы отступили. И перетяни ногу, ты весь бледный!              — Какое ещё «уводи»?! — ему казалось, что он кричит во весь голос, но с удивлением услышал только рваный хрип, он вцепился в Дилюка, не давая ему уйти, — А ты?!              — А я останусь, — спокойно сказал Дилюк, — прикрою вас. Кэйа, я твой капитан. Это не просьба, а приказ. Прошу тебя. Иди!              Он оттолкнул Кэйю в сторону и отбил несколько ударов, перебросив меч в здоровую руку. Все в Кэйе противилось его словам, но Дилюк посмотрел на него — и сил препираться не осталось. Он кое-как увёл отряд под защиту холма. Хвала архонтам, они ещё могли передвигаться самостоятельно.              Вдруг в сырости ночи запахло гарью. Победные выкрики за спиной сменились воплями. Кэйа обернулся: в небо, опаляя крыльями ветки, взвилась огромная огненная птица. Жар, исходящий от неё, достиг даже их — напоследок, она издала режущий уши крик. И рассыпалась снопом искр.              Повисла тишина.              Кэйа нашёл длинную палку и, опираясь на неё, прохромал назад. В центре выжженной поляны, прислонив голову к мечу, с которого ещё сыпались огненные всполохи, сидел Дилюк.              После — были долгие разбирательства, ругань Варки и других капитанов. Тех двоих, что, как оказалось, вместо разведки ловили в озере рыбу, подвели под трибунал. Дилюк, собрав весь отряд в кабинете, посмотрел на них долгим взглядом.              — Я попросил Варку не пускать это дело дальше. Вы можете сохранить свои должности, но помните: если хоть один мой приказ не будет исполнен полностью, я распущу всю команду. Своим пренебрежением к моим словам вы не только поставили выполнение задания под угрозу, но и подвергли жизнь своих товарищей опасности. Помните об этом, когда сегодня пойдете домой. Кто-то из нас мог больше никогда его не увидеть. Свободны.              Когда кабинет пустеет, Кэйа подходит ближе.              — Как ты их.              Дилюк моргает, словно приходя в себя, и медленно выдыхает. У него замотаны руки — целители всплеснули руками, когда увидели полностью обожжённые ладони.              — Я мог закрывать глаза на их пакости, неуважение и игнорирование моих поручений, пока они не касались чего-то действительно важного, например, жизни моих подчиненных.              — И моей, да? — Кэйе хочется разрядить обстановку, хоть как-то привести в порядок Дилюка — слишком уж нехорошо он выглядит.              Дилюк поднимает на него темный взгляд.              — Тем более твоей, — и, не давая Кэйе хоть как-то осознать услышанное, продолжает, — А целители тебя точно отпустили даже без костылей?              — Да все со мной нормально! — во всяком случае, было за несколько секунд до, — У самого-то вон бинты кровят! Бегом в собор!              — Только после тебя!                            В общем, Дилюк хорошо знал, какое третирование может встретить новичок в Ордо. В кавалерии он изничтожил это на корню, но…              — Нет-нет, капитан, все хорошо! Я просто… — Марлин поправляет волосы, — Я хотела сказать… Еще на празднике… Но не набралась смелости! Господин Дилюк, вы мне очень нравитесь! Очень-очень сильно! Я бы хотела… если вы не против… не хотели бы вы… встречаться со мной?              Кэйа замирает. Ого! Это не просто признание, а признание с продолжением. А Марлин-то, оказывается, не тихая стеснительная девушка, что боится и слово сказать! Дилюк, твой выход! Что же это будет? «Марлин, прости, я не заинтересован в отношениях»? «Марлин, прости, но сейчас у меня нет времени на отношения»? Отказы Дилюка всегда были ужасающе однотипны.              — Марлин, прости, но… — ах, значит второй вариант, — я уже давно люблю кое-кого. Ты хорошая, красивая, умная девушка, я это вижу и знаю! И ты точно встретишь самого прекрасного человека, который станет для тебя самым лучшим. Но это буду не я. Прости.              Марлин бледнеет — и Кэйа ее хорошо понимает. Он и сам чуть ли не упал от шока: любит? давно? кого?              — Кто это? Я ее знаю? Вы… вы вместе? — шепчет девушка.              — Нет, — говорит Дилюк, поднимая манекен обратно на шест, словно бы только что не порушил своими словами мир двух людей поблизости, — Это невзаимно. Но, предрекая твои вопросы, меня все устраивает. И было бы нечестно начать встречаться с тобой, если мое сердце уже занято, ведь правда? Поверь, Марлин, так будет лучше. Хочешь, я позову твоих подруг — и вы перемоете мне кости?              — Нет-нет, — Марлин мотает головой, — Спасибо, что были со мной честны. Я… Я желаю, чтобы и у вас тоже все получилось, капитан. Вы ведь такой хороший — ну кто может вам отказать? А сейчас… не могли бы оставить меня? Я все тут уберу, не волнуйтесь!              Действительно, думает Кэйа, кто? Кто-то слепой и глухой?              Но времени, чтобы перебирать варианты, не остается: Дилюк еще раз говорит что-то милое Марлин и прощается, нужно бежать и прятаться, пока он его не нашел.              Кто? Кто? Кто?              И почему Кэйа об этом даже не догадывался? Дилюк ведь был таким бесхитростным — так как ему удалось это скрыть?              Настроение для танцев лопается воздушным шариком. Он гуляет по городу с полчаса, стараясь уложить это новое знание в голове, и лишь тогда возвращается в штаб. Дилюк, конечно же, уже засел за свои бумажки и выглядел как обычно — собранным и чуть уставшим. Кэйа все равно вытаскивает его из кабинета и города прочь, несмотря на возражения и уговоры — и пытается не смотреть на него испытующим взглядом: кто это? кто? кто?              Он ведь так и не узнал этого тогда, побоялся расспрашивать, а потом эта тайна стала такой неважной, да и не у кого было больше спрашивать, не в письмах же. Так почему бы не спросить об этом сейчас?              — Если ты все слышал, — из воспоминаний его вытаскивает голос Дилюка, — то знаешь, почему я ее отверг.              — Потому что тебе нравился кто-то другой, да. Но кто? И почему ты никогда об этом даже не заговаривал?              — Не «нравился». «Нравится». Хотя это слишком мелкое слово, слишком детское.              Кто? Кто? Кто?              Солнце поджигает алые ресницы, рисует ажурные тени под грустными глазами. Кэйа засматривается и чуть не пропускает тихое:              — Это ты. Всегда был.              Сначала Кэйе кажется, что ему послышалось — возможно, он действительно очень устал и теперь принимал желаемое за действительное.              — Повтори, — просит он непослушными губами.              Вместо ответа Дилюк чуть склоняется и целует его в запястье, где лихорадочно бьется синяя венка. Кэйа понимает, что это не шутка. Не умеет Дилюк так шутить. Он действительно серьезен, он действительно…              — Это ты.              — Почему ты… почему ты даже ничего не сказал? Ни разу? Ни слова! — шепчет Кэйа, срываясь на крик, и молит Нахиду: отвернись, не смотри, я хочу, чтобы это было только моим. Кэйа всегда был жаден, когда дело касалось Дилюка.              — Кому, Кэйа? Тебе? — Дилюк зло, безнадёжно рассмеялся, этот смех пропорол кожу острее ножей, — Да ты на каждом званом вечере, на каждом балу, на улицах и танцах все постоянно показывал на девушек, что мне признавались или строили глазки и рассуждал, какой она будет мне женой. И с отцом постоянно перебирали кандидаток в мои невесты, хохотали, спрашивали, кого же я хочу. А что мне было говорить? Что никого мне не надо кроме тебя? Да ты бы мне в лицо рассмеялся.              Он закрыл лицо руками и отвернулся.              — Мне казалось, что я завидую даже дождю, ведь он мог касаться тебя безнаказанно.              Кэйа не может пошевелиться. Он ведь должен ощущать радость, что не он один умирал от любви все эти годы, разве не так? Так почему вместо счастья внутри так больно? Он не хотел причинять Дилюку боли — никогда. Оказалось, это выходило само собой.              Они так друг друга изранили за все эти годы. Осталось ли хоть что-то, что не изломалось, не исковеркалось за это время?              — Даже сейчас, — он слышит тихие слова сквозь толщу воды, — Даже сейчас ты… Ты ведь никогда…              — Дилюк. Дилюк. Дилюк. Замолчи. Замолчи. Послушай меня. Ты помнишь тот день, когда на винокурню в первый раз привезли гранаты? — надо успеть рассказать об этом, пока последние минуты этого дня не истекли, завтра начнётся новое утро, но он не готов в него просыпаться, если не попытается хотя бы сейчас быть честным: с самим собой и человеком, ради которого он был готов на все, — Помнишь, мы сидели на лавке, и ты как дикарь впился в него зубами? Я так хотел тогда оказаться на его месте, ты бы себя видел — это было самое прекрасное, что я… И потом, каждый раз — я болтал с тобой о девушках, а сам думал: ни одна из них тебя недостойна, никого из них я не мог представить рядом с тобой, все они меркли перед твоей улыбкой. Как ты мне улыбался, как ты мне доверял — что я мог? Ты заслуживал самого лучшего, а не того, кто лгал тебе о самом важном, не так ли? — как больно оказалось произнести эти слова, Кэйа и не знал, что они острыми камнями исцарапают ему горло — вот оно, то самое, тёмное и уродливое, что спало в нем и не давало нормально дышать: я люблю тебя, но никогда не буду тебе ровней.              — Вот опять, — Дилюк придвигается, обхватывает его голову руками, заставляя посмотреть на себя. Это не сильная хватка: можно вырваться и убежать, можно сказать «отцепись» и ведь этот дурак действительно это сделает. Кэйа наоборот склоняется ещё ближе, — опять ты все решаешь за нас обоих, даже не спрашивая меня. Хоть раз будь со мной честным, без своих уловок и загадок.              — Ты об этом пожалеешь, — предупреждает Кэйа, сглатывая.              — Хах. Я постоянно о чём-то жалею: о том, что тогда не смог защитить отца, что не выслушал тебя нормально той ночью, что не могу защитить всех в одиночку даже сейчас, что потащил тебя в Сумеру — и посмотри, где мы оказались.              Кэйа дёрнулся.              — Ни в чем из этого нет твоей вины.              — Есть, — мягко сказал Дилюк, будто объясняя ребёнку сложную вещь, — и всегда будет.              Ну нет.              Он сбрасывает ногами подушку, она падает на пол почти неслышно. Между ними не остается никаких преград: ни внешних, ни внутренних. На исходе последних секунд вечного дня Кэйа успевает втиснуться, вплавиться в Дилюка, ощутить тепло его кожи, запах волос — падисары и сандаловый дым курильниц, найти губами чужие губы — с ранкой на самом краю.              А потом мир опять уже привычно схлопывается, и все поглощает темнота. Но теперь встречать ее было не страшно: он знал, что настанет новое утро — и в нем все продолжится.              Туман на реке, плеск весел и крики чаек, стук в дверь с завтраком от Ламбада, где-то там — вновь рассыпаются по мостовой закатники, а мудрец опять заводит свою речь, прерывая музыку и танцовщицу, Люмин и Нахида пытаются спасти этот город и народ, что заперты в вечном сне — но это не их дело.              Они заняты спасением друг друга: прикосновения, поцелуи, ранящие душу от долгого ожидания, и «пожалуйста, улыбнись, я так скучал по твоей улыбке», долгие, выматывающие, но такие нужные разговоры — все слова, что они прятали в тайниках своих сердец все эти годы — так многое нужно им наверстать.              Пусть день сменяется ночью, пусть луна-желток опять заслоняет небо, пусть все повторяется из раза в раз, изо дня в день. Каждое утро бедная подушка летит вниз, каждое утро — крепкие объятия и взгляды — наконец-то глаза в глаза.              Это куда важнее какого-то там времени, вечности или судьбы. Если им суждено остаться здесь навсегда, то и пусть — главное, что они наконец-то нашли друг друга, думает Кэйа.              Но однажды он просыпается и чувствует, как Акаша медленно сползает с его головы — словно бы мертвый, пожухлый лист. Кэйа будит Дилюка. Они вместе подходят к окну и смотрят на реку, где нет ни одной рыбачьей лодки. Никто не приносит им завтрак, на улице — тишина и пустота. Дерево над ними шелестит изумрудной листвой: бесконечный Сабзерус закончился.              Спасибо, дети Мондштадта, что доверились мне. Спасибо, что не вмешались. Дороги из города вновь открыты — идите, вас никто не остановит.              И, если вдруг когда-нибудь захотите…              Приходите в гости. Я всегда рада новым друзьям.              Кэйа берет Дилюка за руку. В последний раз они поднимаются на самую высокую смотровую площадку города, под крики матр раскрывают планеры и летят: вдоль зеленой долины, петляющей реки и неба, на которое набегают тучи: как давно Кэйа не видел дождя!              Дилюк улыбается ему шальной, задорной улыбкой и тянет вниз. Они падают на огромную кувшинку и долго лежат вот так, пока по лицу не начинают бить теплые, крупные капли.              — Пора в Мондштадт? — спрашивает Кэйа, смаргивая их.              — Пора домой, — поправляет его Дилюк и целует, его губы на вкус — родное тепло и дождь, к которому теперь незачем кого-либо ревновать.