Изо дня в день

                    В итоге в Сумеру они попадают окольными путями, о которых знают только местные. По узкой, почти незаметной в высокой траве тропинке женщина приводит их в пустынную часть маленького, пропахшего рыбой и водорослями, порта. На воде здесь качаются маленькие рыбацкие лодочки, по оградам и плетням развешаны сети, леска которых переливается в солнечном свете. Женщина, чьего имени они так и не узнали, ведёт их по скрипучим доскам причала, ловко минуя швартовые канаты, веревки и наваленный мусор. Озёрная чайка смотрит на них цепким взглядом, чистя пёрышки на иссохшимся от старости ящике.              — Для кораблей эту пристань закрыли довольно давно, якобы на ремонт и благоустройство. Уж лет пять этому минуло… Мы рыбачим здесь в свободное время: тихо, никто не тревожит и не пугает рыб шумом. Смотрите, вон там дальше уже рабочая зона порта. Найдите стражника и скажите, что вчера вам забыли выдать Акашу. Это такой терминал… Впрочем, вы и сами поймёте, когда наденете. Вчера из пустыни прибыл караван торговцев, в суматохе вы ушли без него. Хорошо?              Она остановилась и посмотрела на них ласковым взглядом.              — Дальше я не пойду, вы и сами управитесь. Обязательно зайдите в таверну Ламбада — самая вкусная шаурма и лепешки! И… — женщина склонила голову в ожидании, — я жду свою награду!              Дилюк уже потянулся за мешочком моры, но Кэйа остановил его едва заметным взмахом руки. Сказал тихо, почти не размыкая губ.              — Улыбнись.              — Что?              — Улыбка. Твоя. Вот что она хочет в оплату за помощь.              По виду Дилюка — он бы предпочёл оплату золотыми монетами. Но, еле слышно вздохнув, прикрыв на мгновение глаза, он сделал это.              Она все ещё была — теплее солнечного луча на коже, мягче лунного света. Жаль, что не придумали ещё фотокамер, что могли бы тайно это запечатлеть — Кэйа начал скучать по этой улыбке уже сейчас, пока она все ещё горела на бледном лице. Потому что через пару дней они вернутся в Мондштадт — и вновь потекут безликие серые будни с вылазками для раскрытия очередной банды похитителей сокровищ и вечерами, пропитанными винной дымкой. Опять все вернётся на круги своя, и от этого на сердце становилось тоскливо и пусто.              — Спасибо вам, — сказал Дилюк и чуть склонился в благодарном поклоне.              — Что вы, что вы, — замахала руками женщина, — Ради вот такого люди и живут. Делайте так почаще, несите в мир красоту! И хорошо развлекитесь на празднике со своим спутником — пусть Сумеру увидит вашу любовь!              Сердце пропустило удар. Кэйа заинтересованно посмотрел на маленьких рыбёшек, что плавали вокруг кувшинок. Затылком он почувствовал прицельный, внимательный взгляд, от которого по позвоночнику пробежали мурашки. Он постарался не обращать на него внимания.              Акашу им выдают без вопросов. Странный, непонятный аппарат, похожий на веточки с листьями, чужеродно сидит на волосах, а то, что он при этом ещё и залезает в голову… Судя по хмурому виду Дилюка, тот тоже не в восторге. Но местные обычаи и традиции нужно уважать и соблюдать, если они не хотят вызвать ненужные подозрения.              Вопреки словам женщины город почти не украшен к предстающему празднику. Нет ни гирлянд из живых цветов, ни рассыпанных по улицам лепестков таинственных падисар, а люди ведут себя как и в обычный день: бойко торгуют лавочники, зазывая покупателей, ещё одна Катерина — точь в точь копия той, с кем он здоровался буквально позавчера в Мондштадте — дежурит у Гильдии, кто-то обсуждает дела на завтра, новые ткани и узор ковров, что можно купить у Зулейки, очередные дебаты на вывеске около кафе «Пуспа»… О торжестве, дне рождении их богини и хранительницы, говорят мало и шёпотом: мол, на Большом базаре театр Зубаира устраивает празднество — да как бы их не разогнали, да и на что они это делают, ведь указом Великого мудреца в этот год на Сабзерус и монеты моры не было выделено из городской казны…              Это звучит дико и странно. В Монде любой праздник отмечали с радостью и размахом, и готовились к нему за месяц вперёд, придумывая программу и обсуждая все тонкости: вплоть до особого меню в «Хорошем охотнике». Про Ли Юэ с ее церемонией Сошествия и праздником Морских фонарей не стоило и говорить. Даже в Инадзуме, по словам Альбедо и рассказам Кли, фестиваль Иродори проводили с большим размахом, фейерверками и конкурсами.              Почему же все так кардинально отличалось в Сумеру? Было ли это следствием того, о чем говорил тот старик из лагеря в лесу Авидья?..              Они расспрашивают прохожих, но никто, кажется, не видел Люмин или Паймон. Несколько горожан призадумывается, но в итоге качают головой.              — В Акаше нет про них никаких данных. Значит, не так уж это и важно!              Они слышали это уже столько раз, что Дилюк в итоге не выдерживает. Сидя на террасе одной из маленьких лавочек, где им поднесли охлаждающий мятный чай — так звучало название, а на самом деле напиток был обжигающе горячим — в вытянутых стеклянных кружках, армуду, он все-таки бормочет сквозь зубы:              — Они настолько доверяют этому терминалу, что уже и забыли о том, что у них есть глаза и собственный мозг.              Кэйа согласен, это выглядит странно. Даже если в этой маленькой штучке хранится вся мудрость и знания, накопленные за несколько веков, человек не должен всецело полагаться лишь на неё. Может быть, в них обоих говорит свободолюбивая гордость, присущая жителям Монда? Их с детства учили, что доверять можно лишь тому, что ты можешь достичь собственными усилиями — словом или мечом.               Несмотря на то, что пьют они почти кипяток, мятный зелёный напиток освежает не хуже ледяного лимонада — вот, наверное, почему у всех торговцев на стойках стоят эти исходящие паром чашки.              К таверне Ламбада, которую им нахваливала женщина, они добираются уже после полудня. За это время им наконец-то встречается несколько прохожих, кто все-таки говорит, о том, что, кажется, видел белокурую путешественницу с маленькой спутницей. Но их показания разнятся: одни направляют на самую верхушку древа, в Академию, другие — в корни, где ведёт свою жизнь Большой базар. Улочки в городе петляют, что притоки длинной реки — так легко потеряться в развешанных шелках и дыме зажженных благовоний. Какое-то муторное, неприятное чувство ворочается в груди — словно предвестие простуды или лихорадки. Он чуть отстает от Дилюка, которому купец пытается продать поднос времен царя Дешрета, заходит за угол и прислоняет ко лбу руку, понижая ее температуру. Становится легче.              В таверне — шумно и многолюдно, но свободный столик они все-таки находят. Хозяин окидывает их беглым взглядом, но потом смотрит так, будто узнал — и не верит в увиденное. Дилюк чертыхается.              — Что?              — Я его знаю. Раньше он был в банде пустынников… Пересеклись как-то на границе пустыни. Видимо, бросил те делишки и осел здесь.              — О, так у вас с ним много общего! — Кэйа прячет ухмылку в чашке с красным, кисловатым чаем. Дилюк непонимающе вздергивает бровь, — Ну смотри. Вы были, как я понимаю, замешаны в какой-то заварушке, а теперь — обычные мирные жители. И оба держите таверну! Интересно, а здесь подают вино с «Рассвета»?              — Тебе бы все шутки шутить, — бормочет Дилюк, пытаясь сесть так, чтобы его было не видно со стороны зала.              — Ты слишком переживаешь. Если ты не в розыске, то он все равно ничего сделать не сможет, — Кэйа замирает. Догадка заставляет его опустить чашку на стол, — Ты ведь не в розыске?              Дилюк молчит, нахмурив брови.              —…Не думаю.              Кэйа задумывается: несмотря на огромные расстояния, идейные разногласия и другие спорные моменты, между регионами все равно всегда существовали хотя бы какие-то дипломатические отношения — это поддерживало хрупкое равновесие в мире, итак всегда стоящем на грани. Международный розыск самых опасных преступников, гнусных личностей: жестоких разбойников, убийц, воров, мошенников, помогал в этом. Рыцарям присылались словесные описания, примерные портреты и иные ориентировки, которые могли бы посодействовать в их поимке. Этот список он знал наизусть, и теперь в уме разворачивался длинный свиток из имён, кличек, информации о внешности и тактике боя. Мог ли он не заметить там знакомое лицо?              Нет. Перебрав весь список, он точно был уверен: Дилюка там не было. Конечно, всегда существовала вероятность, что эти данные просто остались в Сумеру, но… Они ходили по городу несколько часов, и никто из стражи даже не посмотрел в их сторону.              — Расскажи, что тогда произошло.              Кэйа думал, что Дилюк отмахнется от его просьбы. Он мог бы надавить — как капитан, и заставить его говорить. Но это бы точно переросло не в доверительный разговор рыцаря и гражданского, а в безобразную ссору. Дилюк вместо этого посмотрел в витражное окно, потом — на свои руки, и тихо начал:              — Пустыня — это место, которое невозможно узаконить и упорядочить. Она огромна и беспощадна: без воды и еды ты не проживешь там и пары дней. Днем — солнце жжет так, что оставляет ожоги. Ночи холодны настолько, что хочется залезть в костер. Постоянные песчаные бури, зыбучие пески, ядовитые скорпионы — никто в здравом уме туда не сунется, если жизнь дорога. Хорошее место, чтобы спрятаться. В одном ущелье там была одна из лабораторий Фатуи… — он прервался и допил чай, зорко следя за окружением, — Там ставили эксперименты на людях. Детях. Или тех, кого не будут искать. Найти ее просто так было невозможно: там столько пещер и тайников, что десять лет ищи — и не отыщешь. Я нанялся в караван, который сопровождал заключённых в Фонтейн. По слухам, один из преступников имел с Предвестниками тесные связи. Существовала большая вероятность, что Фатуи попытаются его отбить.              — То есть ты… решил сделать себя наживкой?              От этой мысли в душе становится холодно, не спасает даже вечный зной Сумеру. Сколько раз он мог сгинуть вот так — в дальних землях, неназванным и неузнанным, очередным телом в мертвецкой какой-то чужой страны? Кэйа сам не замечает, как съеживается: даже думать об этом страшно. Он всегда знал, что Дилюк вернётся: это знание было непреложным фактом, как встающее на востоке солнце. Но что если бы… В конце концов, есть в Тейвате места, где оно больше никогда не осветит землю.              — Хотел. Но на нас напали задолго до этого — обычная шайка пустынников. Хотели отнять припасы и поживиться, наверное. Одним из них как раз был он. Устроили засаду в оазисе.              — И что?              — Дрались они, конечно, хорошо. Но и заключённых перевозят не обычные люди. Отбили нападение и пошли дальше. А лабораторию я потом сам нашёл по следам.              На последних словах Дилюка на стол ставят — хотя скорее роняют — поднос, полностью забитый едой. Тут и знаменитая шаурма, и странные пышные лепешки цвета угля, и знакомые уже шампуры с мясом, картошкой и овощами. Ламбад присаживается к ним и в упор смотрит на Дилюка.              — И напугал ты меня, брат! Уж подумал, что за мной сам дэв явился! Но они до заката солнца не выходят, так что ты тут делаешь? Бился ты тогда — ну точно тигр ришболанд, хорошо, что ноги смогли унести! Я ведь после этого и отошёл от дел, а твои цепи и чёрный огонь мне ещё долго везде чудились.              Дилюк молчит, пихая его под столом, поэтому Кэйа берет этот разговор на себя.              — Ну что вы, хозяин! Мы лишь простые путники, что ищут свою подругу, никогда до этого не бывавшие в вашей славной стране. Она должна была остановиться в городе, может быть, вы ее видели?              Судя по всему, его ложь не обманывает Ламбада. Он продолжает разглядывать Дилюка, но внимательно выслушивает описание Люмин.              — Была здесь такая. С госпожой из богатой семьи, Хомаяни, и ее охранницей. Они вроде обсуждали праздник во имя малой правительницы…              Ламбад постепенно расслабляется. Он все ещё недоверчиво смотрит на Дилюка, но, кажется, уже не хочет выхватить одну из сабель, висящих на стене.              По идее, они выяснили, что с Люмин все в порядке. Можно ещё раз прогуляться по городу и отправляться в обратный путь. Они же не няньки-наседки, что не позволяют ребёнку сделать и шаг без разрешения. Но что-то не даёт Кэйе покоя: нехорошее предчувствие горчит на языке. Поэтому он продолжает свои расспросы: о предстоящем празднике, Академии и слухах, что витают в воздухе.              Их прерывает взволнованная девушка, что врывается в таверну.              — Вы слышали? Бригада никого из города не выпускает, если нет разрешения от Академии!              — И такое у нас бывает, господа, — хмыкает, глядя на их удивлённые лица, Ламбад, — Вы где остановились-то хоть, путешественники?              Кэйа с Дилюком переглядывается. Хозяин замечает их сомнения.              — Все постоялые дворы давно забиты, много кто из Порт-Ормоса приехал на праздник. Комнатку найти будет трудно.              — Да нам не в первой… — в конце концов они всегда могут выскользнуть по той же тропке, что и вошли, и спокойно разбить лагерь.              — На улице ночевать собираетесь? Не дело это, я вам скажу. Вы — мои гости, сейчас все решим. Отдохнёте — и идите, куда глаза глядят. А ты, брат, — уже отходя от их столика Ламбад вновь смотрит на Дилюка, — Ты не думай, что я на тебя злюсь. Наоборот, я тогда свою смерть в тебе увидел — и понял, что не хочу вот так умирать. Жить по доброте я хочу, и чтобы хоть кто-то меня после оплакал. А не курган в пустынных холмах, где по тебе только ветер и воет. Вы пока ешьте, такой вкусной шаурмы нигде больше не найдёте! А вечером приходите на вино, у меня в таверне оно самое лучшее — с винокурни «Рассвет», на вкус — что сама страсть юной любовницы! После первого глотка — уже не остановиться, пока не изопьешь весь бокал!              Кэйа давится смешком. Дилюк выглядит так, словно хочет прополоскать уши мылом.              — Как тебе? Отличный слоган для рекламной кампании!              — Просто замолчи и забудь все, что только что услышал, ради Архонтов.              Кэйа смеётся, уже не таясь. Надо будет не забыть рассказать Розарии, как вернётся домой!              Удивительно, до чего гостеприимен обычный люд в Сумеру. Им находят комнатку на втором этаже дома: с отдельным входом и маленькой кухонкой. Изначально хозяйка планировала сдавать ее приезжим студентам, но сейчас жильё пустовало и словно бы дожидалось их. Бросив вещи, они ищут путь на улицу Сокровищ, где в последний раз видели Люмин. Путь туда — сквозь выдолбленный туннель в самом древе. Торговая площадь располагается в самых корнях, сокрытая от посторонних. Она защищена — и надежно спрятана. Только вот от кого? Обычно такие места, наоборот, становятся центром притяжения для толпы и находятся в самом удобном месте. В Сумеру же все пути ведут вверх, по белым каменным ступеням, к кроне, где стоит и ищет свою мудрость Академия.              Внизу пахнет пряностями, духами и дымом от чадящих курильниц; ковры, украшения, керамика и глиняная посуда сверкают в позолоте светильников. Здесь, в отличие от основных улиц, слышен веселый смех и музыка. Уютное и приятное место, где царит свобода и искусство.              Здесь им везёт куда больше — многие помнят Люмин и с удовольствием о ней рассказывают — и расспрашивают. Говорят, что она отправилась в Порт-Ормос, но завтра, к началу празднования уже должна вернуться. Люди на Большом базаре куда более открыты и приветливы, поэтому Кэйа не выдерживает и все-таки спрашивает:              — Почему же это торжество отмечается так скупо? Разве это не главный праздник Сумеру?              — О, господин, — вздыхает один из торговцев, — понимаете, это и день радости, но и день скорби. Когда-то давно именно в этот день праздновали рождение нашей богини — великой властительницы Руккхадеваты. Но она исчезла, бесследно исчезла, не оставив нам даже надежды, а пятьсот лет назад мудрецы нашли нашего нового архонта, и теперь Сабзерус — в ее честь. Но как можно праздновать день рождения новой богини, если знаешь, что именно тогда погибла истинная наша правительница и защитница, под покровительством которой страна процветала? А с каждым годом не думать об этом все трудней — вы сами посмотрите, во что превращается город при властительнице Кусанали… Какая уж тут радость, если только тоска и осталась?              Кэйа стискивает ткань плетёной скатерти. Дилюк выглядит безучастным, словно этот разговор не трогает в нем ничего, но…              Как можно праздновать свое рождение, если в этот же день ты потерял самого дорогого человека? Именно поэтому в этот день Дилюка не найти ни в таверне, ни на винокурне. С самого утра он пропадает — лишь цветки сесилий с каплями росы на острых лепестках говорят о том, что он был хотя бы на могиле.              Несколько раз Кэйа безуспешно пытался его найти, столкнуться ненароком где-то на весенних равнинах. Потом перестал: и просто глушил свои желания вином, запираясь в темной квартире, не включая света. То, что должно было стать днём радости и счастья, обернулось трагедией и непроходящей болью. Это было так несправедливо.              Поэтому теперь слишком понятны становятся все недомолвки про этот праздник. Это пляски на надгробии, где мёртвые важнее живых.              Бедная властительница Кусанали.              Он сворачивает разговор и почти убегает от той лавки. Надо перевести дух, вновь натянуть на лицо беззаботную улыбку — морось дождя, запах грозы и крови, что заполняет легкие — сгинь, сгинь, сгинь. Дилюк идёт за ним, не говоря ни слова.              Они выбираются на поверхность и долго стоят в молчании, облокотившись на перила одной из набережных. Медленно на город опускается вечер: зажигаются фонари, заходящее солнце карамельно-шафрановым светом обволакивает улицы, проводит метёлкой по стенам домов.              — Итак, — все-таки говорит Кэйа, не выдержав тишины, — каковы наши дальнейшие планы? Ждём завтра, находим Люмин и убираемся восвояси?              Дилюк прикрывает глаза и отворачивается от городских огней. Теперь он смотрит вдаль, где уже скрываются за сумеречными тенями леса и горы.              — Так будет лучше всего. Необязательно привлекать ее внимание, пусть занимается своими делами, но убедиться, что она в порядке, все равно стоит.              — Хорошо, — Кэйа тоже поворачивается в сторону затухающего дня. Волосы Дилюка легко треплет слабый ветер: почему-то сейчас они похожи не на привычный огонь, к которому страшно хочется прикоснуться, не боясь подпалин и ожогов, они напоминают ветви плакучей ивы — тоскливые и одинокие. — Вернемся в таверну?              — Иди, — говорит Дилюк, — может, услышишь что-нибудь интересное. Я еще погуляю по городу. Ключ пусть будет у меня, я зайду за тобой.              Разделяться не хочется. Конечно, его прельщает веселый вечер в теплой таверне, в компании задорной музыки, вкусной еды и вина, но за эти дни Кэйа привык, что он отвечает не только за себя. Привык всегда слышать рядом знакомые шаги, привык, что можно повернуть голову и всегда встретить внимательный алый взгляд. Привык, что он не одинок. Как бедный путник в пустыне, дорвавшийся до колодца с чистой, сладкой водой, боится от него отойти. Впрочем, есть ли смысл в этом привыкании? В Мондштадте вновь потечет прежняя, спокойная жизнь — без совместных ночевок и полетов на драконах, без звездной ночи, где падали с неба звезды, без горячих рук, выпутывающих лепестки из волос, без улыбки — ярче солнца, без…              Все это ощущалось так колко и сладко, так остро и честно, что Кэйе казалось, будто он держит робкий, слабенький росток какой-то возможности у себя в ладонях.              Будто что-то между ними ещё было возможно.              Какой бред. Разве Кэйа не разрушил эту реальность своими собственными руками, принеся Дилюку в ту ночь своё сердце и грязную правду? Разве Дилюк не растоптал ее, обнажив меч? Разве она не пролилась на землю солеными каплями, что расчертили бледные щёки, впитав в себя кровь их отца? Разве не развеялась она пеплом, когда Кэйа вернулся в опустевший дом, в котором, несмотря на палящее майское солнце, он чувствовал лишь холод?              Разве что-то ещё было возможно? У них просто были общие цели: безопасность Мондштадта, благополучие его жителей, срыв планов всех, кто хоть посмеет на это посягнуть. Ничего больше не осталось, развеялось дымом от чадящих костров, что жгут в ноябре, собрав в высокие кучи палую листву.              Если бы чувства и желания тоже можно было — сжечь. Как легко бы тогда жилось на этом свете.              Ему нужно вино. Много вина. Как хорошо, что здесь никто его не знает — и можно не кривить улыбку, изображая задор и веселье, а просто опустошать бутылки с вином, что сделали руки человека, которого хотелось сжать до боли в грубых объятиях и никогда не отпускать.              Когда-нибудь, наверняка, станет легче. Ничто не вечно под луной. Когда-нибудь он посмотрит на Дилюка — и не будет мысленно вырывать своё сердце из груди. Когда-нибудь. Но не сегодня.              Он оттолкнулся от перил и, не оборачиваясь, прошёл дальше.              На секунду ему послышался тихий, неразборчивый шёпот — так могла шелестеть молодая трава на нагорье Ревущих ветров, так говорила маленькая богиня, к чьему голосу был глух ее народ.                                          В таверне Ламбад приветственно машет ему рукой. Оказывается, для них даже приготовили столик: на втором этаже, где никто лишний раз не потревожит.              — А спутник твой задерживается? — Ламбад оглядывается по сторонам, будто Дилюк мог незаметно притаиться на потолочной балке.              — Остался познавать все премудрости вашего прекрасного города, да и не любитель он пить.              — У меня ж и сок есть. Гранатовый, свежий, такого и бочку выпьешь — не заметишь! Ты позови его с собой в следующий раз, брат, до гроба буду благодарен.              В висках начинает стучать противным молоточком мелкая, дробная боль. Снова вернулась — ты на неё погляди. Кэйа берет в руку кубок с вином — темно-рубиновая жидкость прокатывается по толстым стенкам — и делает долгий глоток. Знакомый до последней ноты вкус, будто он не сидит сейчас в далеком жарком Сумеру, а просто зашёл вечером после службы в «Долю ангелов» и сидит за стойкой, смотря, как Дилюк протирает бокалы. От внезапного ощущения дома раздражительный ритм стихает, уходит за горизонт.              Ламбад, посмотрев вниз и убедившись, что все гости заняты своими делами, присаживается рядом, наливая порцию и себе.              — Ты не подумай чего. Я просто удивился, когда его увидел. Был бы ты тогда в тот день в пустыне… глазам бы своим не поверил. Я сначала даже уверился, что он колдун или маг какой — не могут обычные люди так двигаться. Единой песчинки не потревожил. Никто и сделать ничего не успел, а уже лежали связанные цепями. А глаза… не бывает у человека такого взгляда. К нам как-то заезжал театр марионеток из Фонтейна — вот точно машина на меня смотрела. Смотрела и не видела во мне ничего живого.              — Как же вы тогда выбрались?              — И сам не знаю, господин. Глава каравана кричал, что нужно нас здесь и оставить: сами умрем без воды в палящем зное. А ваш спутник поволок нас, точно собак на привязи, в какую-то яму. Думал, перережет глотки, чтобы хотя бы не мучились, да оставит на корм стервятникам. А потом чувствую, а цепей на нас уже нет. Кинул он нам свою флягу, сказал «убирайтесь, если жизнь дорога и бросайте это дело, в следующий раз вам так не повезет», да и ушёл, не оглядываясь. Мы тогда долго с ребятами лежали, не двигаясь, все боялись, что передумает и вернется. Ночь легла со своими звездами-жемчужинами — я встал и двинулся в сторону города. Все у меня эта битва отбила, ничего внутри не осталось от того задора, с каким я в налеты ходил. Осел здесь, подкопил моры и открыл себе таверну, готовить я всегда любил. И с тех пор — в пустыню не ногой. Так что пей и ешь, брат, считай это моей благодарностью за то, что я перед тобой стою: живой и здоровый.              Ламбад уходит. Незаметно они прикончили целую бутылку, но на столе высятся и ловят блики светильников еще несколько.              Кэйа пьет, стараясь не думать об услышанном. Этот жуткий, безжалостный человек, что зачищал лаборатории Фатуи в одиночку, бился наравне с Предвестниками, все еще спит где-то в Дилюке — под слоями благородного мужа, хозяина винокурни и владельца таверны, он прячется в шрамах по всему телу: в следах от пуль, в полосах от мечей и ножей. Он все еще там — и будет там всегда, сколько бы лет не прошло. И Кэйе, честно говоря, все равно скольких он убил на своем пути, не ему считать чужие трупы. Страшит его другое — кто остановит Дилюка, если тот вновь решит превратить себя в оружие? Мести или высшей справедливости, неважно. Кого он послушает? Ради кого останется? Или — с кем встретит это новое зло, стоя плечом к плечу?              Уж точно не с ним, не так ли? Как хорошо, что можно не торопиться — и пить, пить, пить, пока эти мысли не уберутся куда подальше. Что же с ним творится в этом путешествии — постоянно думает о невозможном. Где же вся хваленая мудрость Сумеру, почему же эта страна толкает его только в очередные глупые, неоправданные надежды?                                   …Он не любил напиваться вот так — до нестояния на ногах и дымчатой, расплывающейся по краям, реальности. Но духота и отсутствие строгого взгляда, рук, что вместо вина наливают в бокал ледяную воду с лимоном и листиком мяты, играют с ним злую шутку. Он прикрывает глаза: остаются лишь разговоры, громкие выкрики и беспрестанное одиночество.              Кто-то садится рядом с ним, откидывает со лба взмокшие волосы. Тяжко вздыхает.              — Дилюк? Долго ты развлекался…              — Зато ты — быстро. Идти можешь? Таверна уже закрывается.              Не дав ему ответить, он подхватывает Кэйю за руки, заставляя опереться на себя. Они выходят в душную темную ночь — на улицах никого нет, закрыты лавки, исчезли прохожие. Странный терминал разворачивает в его уме советы от похмелья — даже учёным мужам, видимо, данный способ времяпровождения не чужд — но от этого становится только хуже.              — Стой, дай передохнуть.              Они усаживаются на одну из скамеек. Здесь дует прохладный ночной ветер с запахом реки и цветов. В голове — полная каша, словно он пил не вино, а какую-то бражку. Его руку находит чужая рука, крепко сжимает ладонь. Он бы вздрогнул и удивился, если бы мог хоть как-то это осознавать.              — Кэйа. Не засыпай. Сотвори немного льда мне в ладонь, можешь? Ага, вот так, молодец.              Какой странный сон. Разве Дилюку не полагается злиться, называть пьянью и алкоголиком и не подпускать в голос столько заботы и беспокойства?              К шее, вискам и затылку попеременно прислоняют ледяные осколки, потом к губам подносят флягу и чуть запрокидывают голову, заставляя приоткрыть рот и выпить горькую травяную настойку. Кэйа закашливается, но… неожиданно становится лучше. Уже не хочется лечь и умереть где-нибудь под ближайшим кустом. Прогресс!              — Ты меня отравить решил?              — Это зелье от теплового удара. Скорее всего, мы все-таки перегрелись на жаре и солнце. Меня тоже накрыло, что стоять нормально не мог, и какая-то добрая ученая всучила мне эту бутыль. А ты ещё и вином себя добил.              — Зато бравый герой меня спас! Что бы я без тебя делал?              — Снова шутишь, значит, в порядке. Пойдём, до дома уже недалеко.              Даже на пороге смерти, с кинжалом у горла, Кэйа бы все равно умудрялся смеяться. Если бы Дилюк знал, что только так — прикрывая все смешками и ехидными шутками, пряча за ними истинное и настоящее — чувства, мысли и желания, что страшились обрести форму в реальности — Кэйа и мог говорить свою глупую, никому ненужную правду.              — В каждой шутке, знаешь ли, есть…              — Доля правды?              Кэйа ухмыльнулся.              — Доля шутки, господин Дилюк, лишь доля шутки.