Чужеземцы в Инадзуме

Жрица медленно прошла через ворота поместья. Галька под ее ногами не издала ни шороха, пока она медленно, нацепив знак анонимности — кицунэ-маску, приближалась к молодой госпоже. Причин хранить себя в тайне как будто бы и не было, но — привычка. Долбаная привычка. Может, леди Гудзи Наруками и вымыла бы ей рот с мылом, не пожалев никакого из ритуальных масел, скажи она что-то такое вслух, но сейчас между жрицей и госпожой были только пара метров и верный слуга клана Камисато, что подметал дорожку от листьев сакуры. Он кивнул в знак почтения, но так никогда и не увидел лица под маской. — Миледи, — жрица едва ли не прошептала. Боялась, что даже у этих стен бывают уши. — У меня новости. Жрица неохотно скользнула взглядом по слуге: его огненно-красная накидка и блеск свободолюбиво-светлых волос не шли этой фиолетовой стране. Чужак. Он вырос на ее глазах — из мальчишки в привлекательного мужчину. Тогда, когда хозяин и хозяйка поместья наскоро и внезапно для всех отправились к богам, оставив детей барахтаться в крови междоусобной борьбы за главенство в комиссии, он уже появился на их горизонте. Внезапный, как мусо но хитотати, вчерашний подросток — и на пороге одного из крупнейших домов. Море принесло его, полуживого, вместе с обломками какого-то жалкого самодельного суденышка. Бесконечная глупость. Все это знали — и никто бы не обратил внимания, если бы не… А впрочем, это уже и неважно. Народ не принял его. Все еще. Но в то время, едва увидев жрицу, тогда еще прихожанку, и взглянув в глаза жестокой нации вечности, этот мальчик улыбнулся. Так, как здесь никто не умел и вряд ли уже научится. Возможно, именно это навсегда и поставило на нем печать инаковости. И тем не менее в тот день он улыбнулся — и жрица ему не поверила. — Говорите спокойно. — Аяка смотрела вдаль. — Тома, — после вымученной паузы она повернулась к нему. Ее взгляд был уставший: этот совершенно безумный зной выпарил ее до остатка, сухого и бесцветного, как ее волосы. — Пара минут. Дело государственное. Тома кивнул. Мелодично протянул почтительное «миледи-и-и» и оставил женщин наедине. Как не увидел лица, он так и не увидел зорких глаз жрицы, пронизывающий взгляд которых пробивал даже деревянную маску. — Моя оплошность, — вздохнула Аяка, снова устремив взгляд далеко за воды океана, что ласкали ближайший дикий пляж. — Сегодня я не могу предложить вам чай. Поэтому, прошу вас… Она не договорила. Снова задумалась, и хоть не спустилась куда-то глубоко в себя, но глаза отвела. Нечасто хозяйка клана могла себе позволить что-то такое — грубое в своей элегантности и недосягаемости, — но когда позволяла, каждому было ясно: ее довели до предела. Когда, казалось, шаг влево-вправо, и Аяка бы огрызнулась или повысила тон. Любой бы так подумал. Но жрица знала: даже в кошмарном сне Аяка бы не позволила себе такого. Это было так же невозможно, как по-настоящему вывести ее из себя. За это жрица любила вести с ней дела больше, чем с ее братом, и хоть Аяка и Аято были за какое-то единое, эфемерное одно, их подход к делу отличался почти так же сильно, как огненно-красная одежда их слуги от местных сине-фиолетовых пейзажей. — Тот слух, — сказала жрица. — Тот тревожный слух, — она замялась и прикусила губу. Дыхание немного подвело ее. — Это правда. Наши друзья из Цисин лично видели отплытие. Аяка закатила глаза. Конечно, у нее бы получилось сделать это незаметно, если б жрица не работала с ней уже добрый десяток лет. А знала, может, и не лично, — еще дольше. То, с какой легкостью Аяка распробовала новость на вкус и как резко, но оставаясь в рамках своего аристократического величия, она выплюнула ее, как странный комок в небрежно приготовленном завтраке, иногда захватывало дыхание. Стойкости и инадзумского врожденного высокомерия в Аяке было достаточно много, чтобы они прорывались из нее в такие жаркие, изнуряющие дни. Камисато Аяка переживет всех своих недоброжелателей, и их же радость, что они пока еще этого не поняли. — Как скоро корабль войдет в порт Рито? — При попутном ветре — не успеете заметить, госпожа. Времени мало. — Чего, если не времени, больше у народа, идущего в вечность, не правда ли? Пока что ожидание играет за нас. Будьте уверены. — Но фатуи… Аяка впервые с начала разговора повернулась к жрице, и только сейчас та увидела — по-настоящему увидела, — кто стоит перед ней. Овал ее умного и проницательного лица подчеркивался солнцем, уже готовым уйти в рыжий и нырнуть под воду. Какая же она была уставшая. Ее тяжелые веки едва ли не нависли над большими ясными глазами. Молодая госпожа выглядела старше себя лет на пятнадцать — и увы, от этого нет крема, и никакой нектар из коры юмэмиру здесь не имел силы. Груз дел комиссии Ясиро давил на Аяку, и ни один танец на свете уже никогда не освободит ее от этой ноши. Она пошла вслед за братом, добровольно взяв на себя ответственность, от которой даже у полного сил мужчины надломит спину. Фатуи уже много месяцев были костью в горле каждого жителя Инадзумы. Кучка жалких ублюдков рассосалась по всему архипелагу — да так редко и невесомо, что сегунату приходилось отлавливать этих дезертиров с мухобойками, заглядывая под каждый камень. Людей не хватало. Кто-то занимался более актуальными делами. Кого-то сожрала война. Но так или иначе, бывшие слуги фатуи все еще подпольно уничтожали страну, неугодные даже своим предвестникам. За бегство их головы уже были обречены. Те, что еще не сдались добровольно, совсем обезумели, а лишившись двух предвестников, собирались в мелкие стайки. И что бы ни говорили, а тяжесть войны легла в первую очередь на гражданских, которые страдали от выросших, как грибы, шаек. Омерзительные фатуи. Обычно леди такие истории не рассказывают, но по лицу Аяки стало понятно: она знает их слишком хорошо, чтобы не спать спокойно по ночам. — Наш гость покажет нам, из чего они сделаны, — Аяка снова вздохнула. — Но я бы не хотела этого видеть. Не своими глазами. — Эти дезертиры… Руководство фатуи оставило их на убой, — жрица скривилась. — Им так плевать на людей, что вместо трибунала они подсылают палача. Бесчестно даже для преступников. — Вы правда верите, что сюда прибывает предвестник просто для того, чтобы добить недобитых? — Аяка приподняла бровь, будто искренне хотела разобрать на винтики это абсолютно безумное предположение. Но конечно, она никогда бы не согласилась с этим. Прибытие предвестника, даже последнего по рангу, не может не остаться без внимания. Это все равно что дать мышам карту мышеловок. — В любом случае… — Ее мысль опередила неосторожные слова. — Спасибо за вести. Я могу только восхититься вашей осведомленностью. — Миледи. Жрица поклонилась и медленно задвигалась в сторону лужайки, что отделяла территорию поместья от подъема на Ёго. Казалось, к тому моменту, как она дошла до каменной ограды, уже начало темнеть. Впервые с полудня от океана потянуло свежестью и водорослями. Уши облизывал плеск волн. Однажды волею сегуна сюда придут дожди. Они напитают эту землю и смоют с нее кровь — куда-то вниз, глубоко в недра, под самый корень священной сакуры. Это лето дастся славной Инадзуме непросто. И все же… Однажды волею сегуна сюда придут дожди. О чем-либо, кроме этого, уставшая от разговора с госпожой жрица думать уже не могла. …Аяка присела возле стола и положила голову в ладони. Они были омерзительно-теплые, как подпитка для ее ужасной мигрени. Сегодня Аяка встала не с той ноги. К тому моменту как она открыла глаза, солнце уже взяло новый день под свой контроль, и в бесконечных, уже влажноватых простынях находиться было невозможно. И вот результат: едва ли не нахамив шпионке своего брата, Аяка никак не могла отвлечься от пульсирующей боли в висках. Она тоже умоляла о дожде. Все живое сегодня умоляло о дожде. Она вздохнула, потерла руки о глаз бога и приложила их к вискам. Приятный холод лег на кожу, и Аяка еще раз запустила знойный, но начинающий свежеть воздух в свои легкие. На какое-то время это поможет, а там уже наступит ночь и можно будет раскрыть окна в поместье. В целом, Аяку это устраивало. — Ты ведь слышал все, верно? — Аяка не смотрела за спину, но спросила это, как только услышала мягкий шаг за спиной. — Миледи. — Тома обошел стол и сел напротив. — Я почти растопил купальни. Вечер принесет вам облегчение. Тома улыбнулся. Его глаза, теплые и нежные, как две капли меда, сочувственно рассматривали Аяку. Но та не была против: это тепло не изнуряло. Оно грело ее все эти десять лет, что она знала Тому — не только как слугу, но прежде всего как друга, и даже заставляло иногда верить, что вокруг было действительно прохладно, чтоб можно было подойти поближе и прогреться до самых костей. Аяка поняла, что засмотрелась, и отвела взгляд. — Тома, я… — Аяка осторожно прикусила губу. — Мне все это не нравится. Я почти потеряла все, — она перешла на шепот, — я почти потеряла все во время революции… Еще одного предвестника мы можем не выдержать. Тома неохотно кивнул. Конечно, и в этих словах не было никакой надобности. Тома так долго служил этому поместью и так прилип к нему душой, что иногда чудилось, будто он слышит его дыхание. Чувствует тревогу, что сочится из каждой кленовой доски в этих стенах. Он знал не хуже своей госпожи, что еще один предвестник — это риск: крысы расшатают корабль, а страна рискует утонуть в еще одной войне, но уже не гражданской. Поэтому всем было очевидно, даже высокомерной жрице: Тома правда слышал все. Так или иначе это была его работа. Что он вообще сейчас чувствует? Тревогу? То самое жжение, что он испытал, когда потерял из виду береговую линию в самодельной лодочке, которая и прибила его к берегам Инадзумы десять лет назад? — Что я могу сделать для вас, миледи? — «Миледи», — Аяка устало прыснула. — Даже наедине, спустя столько лет… Меньше всего я хочу сейчас быть миледи. Особенно тебе, Тома. Тома хихикнул и улыбнулся ей. Аяка просила, умоляла, приказывала называть ее по имени, когда они наедине. Тома же смотрел на их личные границы слегка по-другому, и даже когда они веселились, обсуждали планы на церемонии, даже когда теряли рассудок от бесконечных приготовлений, которые могли тянуться далеко за полночь, даже когда они небрежно переходили на «ты» — даже тогда из его горла то и дело вырывалось это тошнотворно-почтительное «миледи». Оно ложилось на Аяку цепью и кандалами. И заставляло голову болеть сильнее. Как-то медленно и капля за каплей улыбка Томы перетекла в жест бессилия. Может, легкого страха и тревоги. Ветер играл с его волосами, и в этой динамике тусклый взгляд Томы, как паразит, заражал все вокруг. В такие моменты Аяка понимала, что если она и закована в кандалы, то общей цепью со своим управляющим. Прошло десять лет, и пройдет еще пятнадцать, но никогда из его лучезарного взгляда не исчезнет проблеск бесконечной тоски. Это бремя, которое он нес так же, как Аяка несла ответственность за свою семью. Но Аяка-то была дома. — Я все думаю, — сказала Аяка. — Столько лет ты здесь. Так много, что я считаю тебя братом. И Аято считает. Но я вижу, — ее голос дрогнул, — я вижу, что ты не приживаешься. Тебе бы хватило одной просьбы. Одной, понимаешь? — Аяка покачала головой. — Но ты все еще здесь. Скажи мне честно… Ты не устаешь? — Миледи, — Тома едва ли не подавился своим нервным смешком. — Моя благодарность глубже моей тоски. И пока вы даете мне столько тепла, и я его чувствую даже зимними ночами, я просто не могу не… — Тома опустил голову, которая внезапно впитала в себя несколько килограммов этой горькой атмосферы. — Это выше меня. Поверьте мне. Все в порядке. Правда, все в порядке. Аяка кивнула и закрыла глаза. Этого ответа было достаточно, чтоб она все поняла. — Глаз с него не спускай, — выдохнула она. — Я хочу знать, где он остановится. Что будет есть и пить. С кем видеться. И главное, — она сделала паузу. — Держись подальше от этой жрицы. Тома расхохотался. — Миледи, она из Сюмацюбан. Думаю, рядом с ней мне нечего бояться. Аяка поежилась на месте. К вечеру ветер становился холоднее, и даже пылающее сердце Томы не могло ее защитить от мыслей о Сюмацюбан. Аяка много раз говорила о них с братом. В разном контексте и разное время. Конечно, они были необходимы. Аято говорил это много раз, еще когда она была девочкой, роняющей клинок каждые несколько минут. Аяка и сама это понимала, но все же шла с ними на контакт в крайнем случае. — Они в прямом подчинении брата, — напомнила Аяка. — Не моем. К тому же… Кому я могу доверять больше, чем тебе? — Что вы, миледи, — Тома покраснел, что внутренне позабавило Аяку. Она иногда думала о нем, когда гадала по ночам. Конечно, это несерьезные шальные мысли, но иногда ничего более и не оставалось, чем воображать невозможное. Однажды она погасила в себе и эти чувства. — Я обещаю, что присмотрю за ним. Какое-то время они провели в тишине. Спустя много лет доверие между ними не остановилось и не съежилось в одну точку — оно росло с каждой секундой разговоров и молчания. Аяка гордилась тем, кем она была для Томы и кем он являлся для нее. Возможно, даже Аято этого так никогда и не поймет. Да и вообще никто, кроме них двоих. И сейчас, когда земля впитала в себя жар и вечер становился более прохладным, ее головная боль утихала и она больше ценила этот момент. — Миледи, — тишину разрезал его ясный, но внезапный, как гром, голос. — А устаете ли вы? — Каждый день. И впервые с утра Аяка позволила себе искренне улыбнуться.

***

«Инадзума такая же, как нам всегда и рассказывали. Моя дорогая, ты даже представить себе не можешь, какие они тут надутые. Как индюки, ей-богу. Помнишь соседских? Помнишь, как я чуть без задницы не остался из-за них? Переживать за зад, хотя, мне было нечего, пока ты не сказала маме. Надеюсь, ты слышишь мой смех, пока читаешь это, так же четко, как я сейчас слышу твой. Я едва нашел жилье. Много кто просто закрывал дверь перед носом, представляешь? Но удача сегодня моя. Осел тут в какой-то комнатушке — метра два на метра два, ноги вытянуть некуда. Зато в самом центре столицы. И ты же знаешь, что я держусь. Тут очень шумно, эти индюки кудахчут не переставая. Тихо только ночью. Но знаешь что, дорогая? Отсюда видно океан. Тут им так сильно пахнет, что я вспоминаю нашу деревню. А за океаном — совсем ничего, как ни смотри, представляешь? С одной стороны, а с другой я вижу летающий замок. Тебе бы понравилось. Тонечка, очень скучаю. На каникулах обязательно выбери время, я покажу здесь все. Тебе понравится, обещаю. И от братьев отдохнешь. Столько пацанов в доме, даже я бы не выдержал. С письмом ты должна получить посылку. Я купил тебе кимоно, стоит целое состояние, но ткань мягкая. Нежная очень. Я помню, ты любишь такое. Все подруги с ума сойдут. Извини, что не писал так долго. Тонечка, очень скучаю по тебе. И по братьям. По вам всем. Наконец добрался до пера и листа бумаги. Здесь даже бумага пахнет этими сакурами. Если тебя кто-то спросит, чем пахнет электро, расскажи про сакуры. Тут действительно все кругом фиолетовое из-за них. Я так и с ума сойти могу. Поэтому пишу, пока еще в здравом уме. Наверное. Теперь это уж точно не мой любимый цвет. Расскажи мне про маму с папой. Надеюсь, их сон больше ничто не тревожит. Если надо, я вышлю отсюда отваров. Для нервов. С ними сейчас у всех плохо. В любом случае надеюсь, что на вкус это гадкое дерево лучше, чем на запах. Как бы я сам не расчихался. Перед осенью не хотелось бы. Это говорить родителям необязательно. Но пожалуйста — передавай им от меня привет. Надеюсь, старик больше не хмурится, когда вспоминает обо мне. Я же обещал вам, что буду в порядке, помнишь? А, и скажи Тевкру, чтоб в этом году учился хорошо. Я обязательно посмотрю его табель. Мы же не хотим, чтобы он пошел по моим стопам, а? …Постараюсь приехать как можно скорее. Хотя бы ненадолго. Так давно не обнимал вас всех. Ты уже, наверное, выше мамы на две головы. Но мне надо найти тут одного плохого парня. Заноза в заднице — представить страшно. Я привезу его обратно за шкирку и кину в руки правосудия. Вся страна узнает. Надеюсь, вы будете снова мной гордиться. Пора бы уже. Свеча догорает. Мне нужно идти. Путь был тяжелый. Не затягивай с ответом. Люблю очень тебя. Поцелуй всех от меня. Твой все еще верный рыцарь». Тарталья откинулся на стуле и потянулся. Огонек — единственное, что освещало сейчас комнату, и тот уже дотронулся до парафиновой лужицы. Гореть ему оставалось не больше получаса. Тарталья поправил слегка съехавшую маску, лизнул пальцы, размазал языком по небу солоноватый вкус, пригладил вылезшие копны и задул пляшущий огонек. Свеча, что делила с ним этот душный вечер, погибла. Тарталье нравился запах ее смерти. Поваливший из фитиля дым приятно обдавал подбородок. Запах дешевого, не испорченного местными примесями воска напоминал о доме. Тарталья всегда писал письма домой уже в ночь, как сейчас, и каждый раз полной, располосанной шрамами грудью втягивал этот запах и удивлялся, как собственные ребра еще не разошлись на отдельные косточки. И в конце концов, хоть что-то же должно было перебить эти сакуры. В полной темноте Тарталья нащупал себе путь до кровати. Кожа под перчатками неприятно чесалась. Он стянул их, едва голова коснулась подушки, а саму подушку обнял, как обнял бы сестру. Он не видел их давно, уж и не вспомнить насколько. В какой-то день Тарталья понял, что сбился со счета. Пару раз из дома присылали фотографии. Тевкр передавал сладости, мама с папой желали быть сильным духом и не раскисать, а Тоня в последний раз положила прядь медно-рыжих волос. Она срезала их с себя на удачу. Так было написано. Тарталья растрогался бы до слез и обрыдал весь корабль до великого потопа, не будь уверен, что его удача от него отвернулась насовсем. Сон никак не мог разлиться и погрузить в себя. Тарталья ворочался с одного бока на другой, по факту просто отлеживая руки под теплой подушкой и едва ли не протерев собой дыру. По коридору кто-то прошелся. Туда, потом обратно. Это действовало на нервы. Слышимость здесь была, как над морем в штиль. Снова топот. Часы выстукивали секунды до рассвета. Из какого-то номера на этаже раздавался гул. Под утро стало прохладно, да так, что Тарталья неохотно выбрался из-под покрывала и закрыл окно. С улицы снова потянуло сакурой. Тошнота подступила к горлу. Страна вечности и вправду теплого приема не оказала. Перед самым прибытием хлынул ливень стеной воды, да такой, что капитан не мог разглядеть порт. Пришлось переждать. Тарталья стоял на палубе и мок до нитки. О близости к Инадзуме говорил только пробивающийся сквозь бурю свет великого храма на горе. Его персональный ориентир в персональный ад. Тарталья рассматривал этот неестественно-фиолетовый оттенок, когда кто-то из команды рискнул ляпнуть, что ему следует вернуться в каюту. В ответ по лицу только расползлась улыбка. Тарталья ничего не сказал. Подплывая к пирсу, Тарталья скалился, уже чувствуя на губах кровь этого придурка. Первое задание за столько времени… Царица выдала его внезапно, как разменную монету, о которой не знает ни один из банков: найти это чучело — да это просто невозможно. Легче было выбить себе зубы лучшим льдом в Заполярном дворце, сделать себе новые, из нефрита, — и выбить уже их. Святые семеро, да она просто ссылала его — за то, что из-за контракта старины Моракса репутация фатуи рухнула так же стремительно, как дворец той напыщенной дуры из Цисин. Хотя казалось, что ниже уже просто некуда. Будь он чуть менее глуп и предан, он бы так и сказал: Ваше Величество, эту войну вы проиграли. Но Тарталья был тот воин, что в поле один, поэтому проглотил возражения и ступил на корабль, плывущий к его тюрьме. Найти дезертировавшего предвестника. Кто, как не Тарталья, должен был вывести на чистую воду эту мразь и вернуться домой вместе с гнозисом. Под аплодисменты. Пока сон не шел, Тарталья облизывался от мысли, куда запихнет этому сыну тупой суки электро-гнозис. Тарталья рассмеялся в надежде, что за такие мысли и выражения Райден Сегун не нашлет молнию на его яйца. В коридоре опять кто-то прошелся. Надо было спать. В какой-то момент стало страшно. С фантазией у Тартальи всегда были проблемы, но в голове все равно обживались мысли, как он стареет здесь. Его волосы медленно седеют, морщины сливаются со шрамами, обесценивая их вместе с безумным опытом лихих сражений. Нос краснеет и течет каждый день из-за этих настохеревших лепестков. Лицо высыхает, и даже блеск глаза бога тухнет вместе с его мечтой посмотреть на этот мир сверху. Нет, он правда боялся, что именно таким останется в вечности, к которой семимильными шагами парила великая сегун. Мгновение застыло в его мыслях и отпечаталось кислотными картинками под веками. Тарталья заснул. …Следующая неделя прошла безрезультатно. Тарталья вскакивал, как петух, с первым лучом солнца, некоторое время слушал белый шум пляжа и неохотно выходил навстречу новому дню. Первые дни он гулял по городу в гражданской одежде. Едва солнце пряталось за горизонт, Тарталья стрелял глазами торговцев, выпивал с ними по стопке саке и разнюхивал, куда же это вы везете свои омерзи… прекрасные, прекрасные то есть товары. Тарталья надевал кольца с нефритами и примазывал маслом волосы, чтоб было видно рубиновые серьги. Торговцы взбадривались и, хотя оставались в рамках какого-никакого, но буржуазного приличия, охотно добавляли нули к стоимости товара, едва чуяли деньги распухшими носами. Когда эти дурни попадались на крючок, Тарталья покупал самый ценный товар — информацию. Но конечно, никто ничего не знал. Сказителя простыл след. О нем никто не знал даже на континенте, или откуда там эти сраные буржуи наприплывали. В общем, Тарталья обещал неплохое вознаграждение, если они принесут ему голову человека с самой большой в мире шляпой. Это было всего лишь развлечение. Конечно, Сказитель не был так туп, чтоб прятаться в трюме одного из их кораблей. Короче, Тарталья просто давился неинтересными сплетнями и давал медяки за молчание, если было надо — выправлял рубашку из брюк, обнажая ножны. Другими вечерами Тарталья заходил в пабы, просил подать ему простой воды под видом алкоголя, а в ответ на вопросительные взгляды подмигивал и улыбался. Официантки улыбались ему в ответ и собирались, хихикая, в стайки. Но даже незаметно подливать алкоголь решили лишь однажды. Тарталья не был против. Он только слушал, о чем говорит сброд в стране вечности. Никаких подозрительных разговоров Тарталья подслушать не мог. Всё, как у всех: вместо картошки выросло ведро помоев, в газетах пишут одну муть, а у кого-то жена ушла к брату. Совсем плохо. Если Тарталья тут что и мог поймать, то только косые взгляды. Его это удивляло. Уж смахнуть всю фатуйсую атрибутику с себя он постарался. Его слуги остались на корабле: телохранители и лишнее внимание делали это задание еще более тошнотворным. В один вечер стало так скучно от бессилия, что Тарталья даже подумывал нарваться на драку, набить парочку наглых морд и отправиться в вытрезвитель. Но очень скоро просто дал себе обещание не заходить в эти помойки. После одного из таких вечеров, сделав вид, что не услышал чье-то пьяное «чужеземный ублюдок», Тарталья вернулся в отель. Схватил с тумбы свою маску за пустые глазницы и закинул куда-то во тьму комнаты. Как будто бы это что-то изменит. Если тут кто-то и догадался, что он фатуи, то что предвестник — никогда. «"Предвестник", — повторил про себя Тарталья. Едкий смех продрал его горло. — Ну кто бы мог подумать». — И чего ты этим добился, идиот? — спрашивала маска, и ее сиплый бесполый голос звучал у Тартальи в голове, как шелест бумаги. Тарталья обернулся. Густая чернота комнаты оставалась такой же непроглядной. Наверняка эта деревянная дрянь нависла где-то над головой и сейчас выдаст еще одну нотацию. Глазные прорези ее загорятся двумя мертво-зелеными лучами, а потом только свет в конце тоннеля и самое глубокое пекло в этом мире, что только может быть. Или чего он там заслуживает. И все же Тарталья забил болт на разыгравшееся воображение. Только нервы мотало. Маска по-прежнему валялась где-то возле угловой тумбы. И черт с ней будет. Тарталья обрушился на кровать, и уже задремал бы, если бы не вспомнил. Кимоно. Письмо Тоне. Оно уже наверняка покрылось первым слоем пыли, лежало себе одиноко в ожидании, когда же его вскроют худые, пахнущие сиреневым мылом руки и прижмут к сердцу. Но отправлено оно не было. Тарталья выругался гортанным стоном куда-то в высокий потолок, сдавил лицо подушкой и сделал усилие, чтоб не задушить себя. Спать расхотелось. Около часа он провел в купальне, смывая с себя пыль местных улиц. Сколько бы Тарталья ни тер, все казалось, что слои грязи только плотнеют, затягиваясь в непроницаемую пленку. Инадзума выталкивала и не принимала, и это уже нельзя было списать на акклиматизацию. Ни один кирпичик здесь, ни один лиловый полутон этого города не принимал его. Не говоря уже о том, что Тарталья постоянно чувствовал взгляд в спину, куда бы ни пошел. Он резко оборачивался, петлял на улицах, как идиот, и уже даже подумал ставить капкан перед кроватью, но быстро понял, что с такой собранностью сам себе им жопу и откусит. Выйдя из купален будто и немытым, Тарталья смог наконец заснуть. На следующий день он стоял перед магазином тканей с листком, на котором аккуратно были выведены замеры. Витиеватым таким, но ровным и четким почерком. Лавка была совсем небольшая, но судя по виду, репутацию свою оправдывала. У Тартальи забегали глаза от разнообразия красно-фиолетового. В глазах рябело. Здесь кимоно, тут, там-пересям. Но шушера это все полная. Тоне нужно было кое-что особенное. Женщина, представившаяся как Огура Мио, по-старушечьи добрыми глазами пробежалась по замерам, промычала что-то в воздух, внутри себя сверяясь с ассортиментом и начеркав что-то до безобразия сточенным карандашом. Она сделала какие-то свои выводы, бережно сложила листок с запросом и вернула его Тарталье. — Ну? — Нужно ждать материалы, — заключила мисс Огура, — прошу прощения, сейчас проблемы с поставками. Проклятье сплошное. Тарталья выругался внутри себя. — Проблемы с поставками? — повторил он. — Мадам, вы самая дорогая лавка кимоно в этой стране, и у вас проблемы с поставками? Мисс Огура нахохлилась, как попугай, и выдохнула так, будто Тарталья лично придерживал товар, чтобы потом задрать цены втридорога. От такой беспардонности внутри прожгло кислотой. Тарталья терпеть не мог, когда его не уважали. — Как вы, должно быть, знаете, — терпеливо сказала мисс Огура, странно выделив это смердящее «должно быть». — Сообщение с Каннадзукой нарушено, а качественный кристальный костный мозг мы получаем только оттуда. Мы заботимся о своих клиентах и не можем себе позволить подделать краситель из дешевых подручных материалов. Вам придется или подождать, или выбрать другой цвет. — Я вам заплачу, как за голубой нефрит, если завтра у меня на руках будет кимоно по этим, — Тарталья потряс листком, — меркам! У меня нет времени торговаться. — Я повторяю еще раз, — глаза мисс Огура заблестели от негодования, — мы не знаем, когда будет налажена поставка. Даже за цену в два Тэнсюкаку я помочь вам ничем не могу. — Да вы шутите, — прошептал Тарталья и откинул голову: с каждым днем пребывания здесь Инадзума раздражала только сильнее. Голова начала болеть от запаха растущих вдоль аллеи цветов. Тарталья понять не мог, как прохожие, проходя под ними, еще не позеленели от тошноты. Или не блеванули прямо на аккуратные газончики вдоль бульвара. — Сэр, — мисс Огура недоверчиво прошла полукруг, — у нас есть местные материалы. Мы можем договориться по относительно скромной цене. — Местные материалы? — переспросил Тарталья, не открывая глаз. Он был готов отправить Тоне просто кусок любой ткани и бантик сверху, лишь бы его уже выслали обратно из этой Селестией забытой помойки. А еще лучше самому полезть в эту посылку и выпрыгнуть из нее со свистелками и перделками. — Ткани для последних моделей часто красят при помощи лепестков саку… — Нет, — отрезал Тарталья и скривился. Собственные мозги плавились. Думай, идиот. Каннадзука — соседний остров, где зародилось военное искусство нации вечнности. Скорее всего, туда действительно мало кто суется… Погодите-ка… Быстрая идея облетела мысли Тартальи, он распахнул глаза: — Я лично достану этот ваш костный мозг, и мы сойдемся на половине цены. И никто, — Тарталья приблизился, — я обещаю, никто не узнает про это безобразие. Мисс Огура снова сделала удивленный вид, но кивнула, буркнув что-то про чужеземцев. Тарталья скрипнул зубами, убеждая себя, что ему должно быть плевать, но уходя, почувствовал, что с головы до пят выпачкался в ее непонятной злости. Следующие пару часов Тарталья брел по пляжу из одного конца в другой. Раздел с океаном был, как прутья невидимой клетки. Все известные в городе лодочники, едва слышали про Каннадзуку, захлопывали перед его носом дверь, да так, что Тарталья пугался, что от шума рухнут их хлипкие хижинки. Кто-то заканчивал разговор, едва замечал нездешнюю внешность. На вершине холма шумела Инадзума — выдыхала в небо ватный дым из труб бань и ресторанов и гремела дверьми баров. Тарталья прошелся вдоль ручья и зачерпнул носком сапога влажный песок. С недовольным чавканьем жижа плюхалась обратно и сглаживалась с рельефом водяным потоком. В десятке миль на юго-запад различались холмы Каннадзуки. Она выглядела тихой и мирно растущей из чрева океана. Там и было-то, скорее всего, полтора человека, и те государственные служащие: охраняли военные склады или то, что осталось от некогда великих доменных печей. Подумать только — когда-то Татарасуна была чуть ли не второй столицей и важнейшей стратегической точкой страны! Что сейчас от их величия — руины да засранцы муниципальные. Вечность. Да эта архонтка просто упертая дура. Ничто в этом захолустье долго не проживет. Тарталья сплюнул. Эта участь ждала и его. Туман, окутавший остров, столбом света пронзала статуя Вельзевул. Ее было видно даже здесь, и сигнал этот выглядел до одури жутко и воинственно. Тарталье рассказывали, что Каннадзука мертва так же, как и все острова, кроме Ватацуми и Наруками. Идеальное место для того, чтоб спрятаться. Тарталья улыбнулся. Закончились, говорит, поставки. Да тут плыть-то всего ничего. Неужели браконьеры?.. По пляжу были раскиданы несколько лодок. Ими и не пользовались уже давно. Все были не в воде, и выглядели они мертвой семейкой китов, что выкинулись на берег и так и не смогли доползти обратно. Тарталья сел в самую мелкую из них — того китенка, что почти смог и нос которого едва касался прибывающей волны. Даже днище сухое. Почти белый, песок уже прилип ко внутреннему бортику. Тарталья стер его, как с наждачки, потер пальцы друг о друга и вдохнул. Морем воняло. Весла были выпачканы в перемолотых в засохшую кашу водорослях. Якорек встрял рядом совсем ненужным грузом. Этот китенок своими деревянными ребрами врос в песок. Похоже, здесь давно почти никого и не бы… — А ты кто такой?! Тарталья подпрыгнул на месте. Крик присвистом пронзил уши. К лодке бежал старикашка. От неожиданности дыхание схватило, а обзор поплыл. Но простолюдина Тарталья увидел все равно. Лохматого, в несвежем халате. Сморщенного, как гнилой фрукт. Одна рука инстинктивно потянулась к ножнам, а другая — к маске, но дотронулась только до волос. — Я сказал, вон пошел! Ублюдок чужеземный! Вон! Брызги слюны вылетали из его рта. Его помело трясло воздух, как наточенный клинок. Гримаса была такой безумной и скукоженной, что голова кругом пошла от омерзения. Этот мудак подбегал вприпрыжку. Как тявкалка мелкая. Гавкал что-то вдогонку. Глаза сжимал, жмурил почти, кожа кости обтягивала. Идиот. Тарталья даже думал проигнорировать, пока не понял. Дело было не в лодке. Этому ублюдку было плевать. Тарталья был чужеземцем. Вот что завело рухлядь ходячую. Не знай Тарталья заранее о местных — подумал бы, что дедуля словил белку. Жирную такую, с пушистым хвостиком. Тарталья поморщился. Кряхтящий голос звенел глубоко в ушах. Старик сделал шаг. Только его нога коснулась песка, желудок прожгло гневом. По искорке. Сначала одна, потом другая. За ней еще. А потом еще и еще, и уже глубоко внутри по цепной реакции разгорелся пожар. Кулаки сжались сами собой. Тарталью бы никогда не оскорбила подобная чепуха, не будь он один — каждый, сука, час в этом захолустье. Но он здесь был, как была эта навозная муха. Чистокровное инадзумское отребье. — Или?.. — Тарталья опасно окаменел и сощурил глаза. — Что будет? Взмах метлы прорезал воздух. Тарталья защитил лоб ладонью. Инстинктивно. По ней разлилась тупая боль. Глаза вылетели из орбит. Эта тварь… она… он… Ударил его?.. Его?! Легкие стянулись в узел. Тарталья стиснул зубы. Выхватил помело. Башка затуманилась, а сзади послышался плеск воды. Значит, он бросил его назад. Старик ахнул и попятился. Глазки свои вылупил. Да он обделался, как щенок. Тарталья околобезумно расхохотался. Прекрасное зрелище — говнопатриот своей говностраны. Тарталья сделал еще шаг. Нож пропел металлическим отзвуком, когда его достали из ножен. Новый вскрик разлетелся над пляжем. — Мо-мо… мой сын! — старик завопил. — Он досин! Не смей! Он досин! — Досин, значит? Тарталья подошел еще ближе. Он схватил старика за воротник и притянул к себе. От этого идиота воняло. Бедностью и старостью. Ему и жить оставалось-то два понедельника. Эти индюки все здесь такие. В этой отвратительной, охваченной безумными нравами стране. — Мне всегда было интересно, — прошептал Тарталья и выдавил из себя смешок, — отличается ли кровь таких шовинистских тварей от моей… Хочешь узнать? Какой палец твой любимый? Из глаз старика струйками потекли слезы. Он отчаянно закачал головой. Из его рта вылетали нечленораздельные обрывистые мычания. На губах застревали какие-то мольбы, но и те выходили лишь невнятным комом. — Я тоже так думаю, — кивнул Тарталья и скривился. Он терпеть не мог пытать слабаков. Иметь с ними дело. Тарталья касался халата этого идиота и уже видел, как моет руки от этой пропитанной потом ткани. Тарталья не был белым и пушистым. Но все-таки он не Синьора. Это она могла убивать слабых и бедных. Спектакль пора заканчивать, особенно когда услуга сама пришла к нему в руки. — А теперь покажи мне преданность своей ублюдской Инадзуме и полезай в лодку. Отвезешь меня в Каннадзуку с закрытым ртом — и я подумаю над тем, чтоб не скормить тебя рыбам. Глаза деда округлились. — Ты что, из этих? Ты… ты?.. — С закрытым, — прошипел Тарталья, — ртом. — Хей, хей, — за спиной послышался мягкий смеющийся голос, — что тут происходит? Тарталью оглушило. Он замер, как попавший под резкий дождь, и старик, воспользовавшись этим, бросился куда-то ему за спину. Он споткнулся и пополз дальше на четвереньках. — Господин! — вскрикнул старик. — Вот, вот этот! — он ткнул пальцем в Тарталью. — Чужеземец! Убить хотел! Меня! К своим хотел отвезти, в Татарасуну! У меня сын досин! Арестуйте его! Господин, умоляю! Старик забарахтался в песке и заметался. Чем быстрее и дольше его дряхлое тело копошилось, тем только глубже вязло, и каждая песчинка отделяла его от шанса на спасение. Не застань этот с неба свалившийся голос его врасплох, Тарталья бы рассмеялся, как режиссер спектакля, который поставил сам, и как актер, сыгравший в нем главную роль, пнул бы старого идиота под задницу, чтоб больше языком не чесал, но вместо этого мог только цыкнуть про себя, что нарвался на серьезные неприятности. Опять. Будь на месте Тартальи новобранец, его бы выпороли и отправили вылизывать ночной горшок своего предвестника. Но это — Тарталья. И иногда ему казалось, что так жалко позориться — его вторая работа. Он оглянулся. Какой-то смазливый паренек, тоже — очевидно — чужеземец вмешался в их разговор. Тарталья нахмурился. И правда — очень плохо. У них тут коммуна теперь. Ненулевой шанс, что из-за потасовки сюда еще и весь город поглазеть припрется. Он представил себе первые полосы газет, которые гуляют от подворотен Мондштадта до столицы Фонтейна. «Предвестник фатуи напал на старика», — пишут они и прикрепляют фотографии. Да-да, отвечает репортер, тот самый, что чуть не разрушил Ли Юэ! Вмешавшийся парень подошел к старику, протянул ему руку и помог подняться. Убить бы обоих к чертям собачьим, а потроха — за береговую линию. Тарталья цыкнул. Даже замети он следы, с такими нравами досины все равно первым делом придут к нему. И правильно сделают. — Вышло недоразумение, — сказал парень, похлопывая старика по плечу и успокаивая его. — Я обещал отвезти своего друга в Каннадзуку, а он перепутал лодки. Турист, знаете? — Парень снова хихикнул. — Простите его за грубость. Много бреда болтает, когда злой. Он всегда такой, когда его оскорбляют, — теперь он подмигнул старикану, как заботливая нянечка провинившемуся карапузу. — Спа… спасибо, г-господин Тома, извините, г-господин Тома… Моя лодка! — старик бросил сердитый взгляд, нелепо растянулся так, что Тарталья почти услышал хруст его таких же старых ломких костей, и неохотно поплелся обратно к холму. Тарталья подумал было крикнуть что-то ему вслед, но решил, что позора на сегодня достаточно. — И ты прости и не обращай внимания, — Тома проводил глазами старика, будто и правда беспокоясь, что он доставит проблем, и когда убедился, что проклятья в адрес чужеземцев уже не разносятся над песком, продолжил: — Менталитет здесь и правда скверный. — Это ты меня извини, господин Тома, но заступаться за меня я не просил. Тома в ответ лишь усмехнулся — и в который раз это начинало по-настоящему то ли раздражать, то ли подрывать так и не зародившееся доверие — и подошел к другой лодке. Он охотно запрыгнул внутрь, и, к удивлению Тартальи, когда ладонь Томы легла на бортик, покрытый сыпью в виде червоточин, никто новый не стал на их пути. Где-то глубоко внутри Тарталья этому даже удивился: он был готов к тому, что сама Вельзевул выпрыгнет из песка, как владычица морская, и исполнит свое легендарное мусо но хитотати. Любимый вкус смертной казни в обед. — Конечно, не просил, — ответил Тома и вычерпал застоявшуюся воду. — Я уверен, ты бы порвал его, как мальчика. Тома изобразил пару рукопашных приемов на подразнить. Тарталья рассмеялся в голос. Кулак держишь неправильно, дурень. Он попытался представить, как на полном серьезе колотит того деда, если не упрашивает его завалиться и взять весла в зубы. Достойный противник. Это, на самом деле, было совсем не смешно, хоть Тома и сказал это таким ласковым и смехотворным тоном, разряжающим обстановку. И к изумлению Тартальи, не осуждающим ни на секунду. Было бы приятно, если б не было так… смехотворно, да. — А не слишком ли ты «тварь чужеземная», чтобы быть господином, господин Тома? Тома улыбнулся. Он сделал вид, что ничего не услышал, — только вставил весло в держатель, с таким грохотом, что на секунду показалось, что лодка разлетится в щепки. Этого, к счастью обоих, не произошло. Тома смахнул куда-то в двигающееся море росу со лба. Он то и дело бурчал под нос какую-то абсолютно точно нездешнюю песню и крайне ловко и быстро перемахнул через лодку на другую ее сторону, чтобы заняться веслом уже там. Тома выглядел странно. Не то что подозрительно в четком и насыщенном смысле этого слова, и абсолютно не несуразно, а просто… странно. То есть… если бы кто-то попросил Тарталью описать этого типа, он с уверенностью сказал бы что-то вроде «да ничего особенного». Подумаешь, хвостик. Перчатки да курточка красная. Улыбка… какая-то приятно-неприятная. Пытающаяся вызвать доверие, но оттого только отталкивающая. Да еще и явно нездешний — и в таком месте. Полный каких-то противоречий, если покопаться. От таких мыслей Тарталья уже подумал, что впитывает в себя местный шовинизм. Колорит так себе. Рассуждать о чем-то в этом месте было совсем выше сил. Когда бы Тарталья подумал что-то плохое о таких, как Тома. Он ведь с виду… милый, услужливый и дружелюбный. Сколько слуг таких было у Тартальи — кто воду носил, кто просто шпионил. Всех не пересчитать. Все они сначала были приветливые и все такие из себя вежливые, боялись лишний раз воздуха вдохнуть. Поначалу. Но каждое новое задание на фатуи по миллилитру высасывало их кровь, и они высыхали, сохли, сохли, а потом еще раз сохли, пока не приспосабливались. Или не уходили туда, откуда вернуться — уж поверьте — совсем невозможно. Тарталья никогда не бил своих слуг и не наказывал ну очень уж строго. На самом деле, он старался их не замечать. И не потому что он был такой весь из себя благородный. Сам-то из простой семьи. Их лица пронеслись в голове, как одно средневзвешенное, но Тома… Этот будто бы и не такой какой-то. Нет, Тарталья бы не обратил никакого внимания на такого, как он, не будь они здесь, в Инадзуме, где из неместных только полтора фатуи, включая Тарталью, да забулдыги в баре. — Знаешь, он и в полицию заявить может, — Тома сказал это внезапно, выдернул Тарталью из оков саморефлексии, будто почувствовал самый подходящий момент. — Я все же не могу ему запретить. — А, да… — Тарталья почесал голову, — мне плевать. Правда. Им здесь только повод дай… Но вот ты, Тома… ты уже за своего, а? — Брось, — Тома закатил глаза и отвернулся, — я давно здесь работаю. Примелькался. В остальном я здесь чувствую себя так же неуютно, как и ты… э-э-э… извини, ты… вроде бы не представился? Тарталья нахмурился. Неужели не понял еще?.. В любом случае этот малый или слишком глуп в угоду своего поразительного дружелюбия, или прекрасно лжет. Говоря откровенно, и тот и другой вариант Тарталью пока что устраивали примерно одинаково. Ведь в первом случае Тома бы просто не мешал. А Тарталья уже был на пороге безумия от одиночества. А во втором… Что ж, Тарталья признавал чужое право на тайны и интриги, а сам решал споры с помощью добротно наточенного клинка. Это действенный способ, особенно когда проигравшему нечем возмущаться. Но собственную личность, раз так выходит, лучше бы оставить на десерт. — Аякс, — ответил Тарталья и причмокнул, пробуя на вкус свое настоящее имя, которое давно никому и не называл. Это было все равно что соврать. Кого ты ему представил, спрашивала маска, все еще лежавшая в комнате, — неужели себя? Внутри вскопошилось что-то странное, что до этого спало глубоким сладким сном. Едва звук волн разнес его настоящее, человеческое имя над морем, и лег на собственные уши, как печать, это непонятное существо погрузилось туда, откуда пришло, и больше не подало ни одного признака жизни — только оставило после себя почти невесомую тоску. Тарталья закусил губу и мимолетно испытал вину за такие фокусы, но поспешил задушить эту мысль в самом зачатке. У Томы загорелись глаза. Он наскоро отряхнул руку от песка и протянул ее. Тарталья легко улыбнулся и пожал. Настоящий человеческий жест. Впервые за столько времени. Тепло от пожатия отдало куда-то в грудь. Тарталья улыбнулся шире. Оказывается, даже по такому можно успеть соскучиться. Аякс внутри был доволен, как ребенок, чью макушку потрепали во сне. Рука в ладони была мягкая и податливая, но держала Тарталью крепкими тисками. Теплый рукастый Тома. — Тома. Ну, ты уже знаешь, правда? Рад знакомству! — Господин Тома, — Тарталья подмигнул. — Ты тут шишка большая, а? Я недавно здесь, но… кажется, иностранцев тут не очень-то жалуют. — Даже у меня иногда бывают проблемы, — Тома пожал плечами, но вложил в свой мягкий взгляд столько сочувствия, чтобы Тарталья понял, что он явно не наедине со своими чувствами здесь, в этой стране за океаном. Внутри снова разлилось тепло. Тарталью будто бы погладили. — Даже к такому за десять лет привыкаешь… И никакая я не шишка. — И кто же ты тогда будешь? Тарталья, может, и спросил это с вызовом, будто собирался отчитать новенького фатуенка под своим началом, но скорее… проверял интуицию. Точно какой-нибудь подмастерье с милым узнаваемым лицом. Возможно, он даже зашил тому деду несколько халатов. Нежная пташка. Так бы Тарталья сказал, но, честно, едва ли бы поверил собственным словам. Нет, он хорошо разбирался в людях на зубодробительном уровне, но в каком-то совсем уж первом приближении по типу с кем можно общаться, а кого лучше оттолкнуть. Но за годы ненадобности более глубокие стороны этого навыка отмерли в нем, как нужда в крепком эмоциональном контакте с кем-то, кто ему не брат или сестра. У Тартальи даже друзей близких не было никогда. Говоря откровенно, люди в принципе на его пути встречались редко. Будучи именно что людьми, если уточнять, а не мишенями, коллегами, манипулирующими ртами или какими-то другими приростками к тому, что Тарталья глубоко внутри называл человеком. Так и забыть можно, как общаться с такими же, как ты. Тарталья давно научился воспринимать людей как мешки с костями — очень хрупкими, полными липких смердящих жидкостей внутри. Жить так было легче, и никогда не берешь ответственность на кого-то, кроме себя. И вообще, пока ты видишь человека как чуть более функционального манекена, который иногда генерирует какие-то забавные звуки, а не как личность со своими страхами и надеждами, меч из рук становится выбивать намного легче. По-другому в стезе Тартальи было просто не выжить. Это он говорил себе по ночам. Но этого парня — бить не хотелось. Рука Томы была сильная и цепкая, да слабоват будет все равно. Не сильно лучше старикашки. Он решил задержаться тут на подольше и по собственной воле вступил в некоторое дерьмо, и стоило бы ему сейчас опустить взгляд, чтоб разглядеть его получше, — он бы свистнул быстрее ветра, да так, что вздохнуть не успеешь. Даже жалко немного. И все же Тома не сбежал, а был здесь, жал его руку и улыбался в ответ, искусный… да даже непонятно в чем. Странное ощущение. — Повар в отеле, — ответил Тома так скромно, будто и вправду стеснялся своей должности. — Видел тебя пару раз… Ну, когда ты возвращался. Тома поймал озадаченный взгляд. Тарталья нахмурился и сложил руки на груди. — То есть!.. — Тома споткнулся и проглотил собственные слова. — Я про то, что хотел познакомиться! Нечасто я вижу гостей издалека… А сегодня я случайно услышал, что тебе нужно в Каннадзуку. Я помощь хотел предложить, а тут вы… В общем, — Тома взъерошил волосы и виновато улыбнулся, — извини, не хотел злить. Я, пожалуй… пойду, наверное… — Эй, не так быстро! — отозвался Тарталья и еле сдержал начавшую расползаться улыбку. Этот тип теперь казался таким скользким, что с открытым ртом его отпускать не хотелось. Тарталье нравилось. — Зачем вообще тебе это? Денег хочешь? Тома на какой-то момент завис, а когда до него дошел смысл сказанного — ужаснулся, почесал голову и отчаянно замотал головой. Его взгляд так мило забегал и пересчитал каждую песчинку на этом чертовом пляже, что Тарталья ухмыльнулся. А какая разница — повар он там или подмастерье. Все лжецы одинаковы — особенно в том, как они лгут. — Нет, что ты, — Тома горько усмехнулся, — просто… я… Нет, извини, я не хотел тебя отвлекать, так что я… Тома раскраснелся, как примерный пятиклассник. Встряхнул головой и насупился, и взгляд его побежал куда-то вниз под ноги Тартальи. — Слушай, у меня мало времени, — ответил Тарталья. Попытался выдавить из себя раздражение и чуть раздуть убитую в грязь важность, но все же улыбнулся. И, возможно, именно поэтому проиграл. — Выкладывай, как есть. — Понимаешь, — Тома все еще смущался, — мне просто тоже надо в Каннадзуку. Но время сейчас такое: по своей воле туда сунется либо идиот, либо самоубийца, но ты, — его губы дрогнули, — ты-то сильный вроде, не то что какой-то там повар. И знаешь, — Тома хихикнул, — на идиота ты тоже не похож. Тарталья нервно прыснул и еще раз скользнул взглядом по соседнему острову. Теперь туман, в котором она тревожно спала, не казался таким уж мирным. Тома рассказал о Каннадзуке так бойко и непринужденно, будто читал младшей сестренке сказку на ночь, и лицо не дрогнуло ни на полутон никакой из эмоций, пока он так назойливо намазывался на Тарталью и пытался усадить свой зад на место его компаньона. Тарталья так и не понял, что было хуже — то, что Тома тоже не был похож на идиота или что тот остров вдали выглядел еще более враждебно, чем все старики Наруками вместе взятые. Но тащиться туда все равно придется: солнце потихоньку начало скатываться с полудуги небосвода, и сейчас время отсчитывало секунды против. — А зачем тебе вообще туда понадобилось? — спросил Тарталья, и нервный смешок сам собой продрался сквозь зубы. — О, так это ни для кого не секрет, — резво ответил Тома, — там водятся самые вкусные в Инадзуме крабы, ты разве не знал? Хочу наловить, пока, ну, — Тома снова хихикнул, — пока есть шанс вернуться… живым? Если ты, конечно, не убьешь меня. Глаза Томы были теплые и настойчивые. Он протягивал свою руку не с назойливостью соседского пацана, а предлагал вместе с ней свою дружбу — такую же теплую и настойчивую. И если бы Тарталья хорошо умел дружить, он бы с радостью пожал эту руку, да только… Все же он был слишком далек от дружбы, чтобы не поверить этому хитрому засранцу. Но ему и не откажешь после того, как сам из последних сил был готов сплавать даже со стариком. В этом смысле Тома не просто взял его на слабо, но еще и оказался как будто бы случайным прохожим в очень подходящее для этого время. Очень мурый жук. Но теперь-то его точно отпускать нельзя. Тарталье не осталось ничего больше, чем показательно цыкнуть. …От берега они отошли легко. Под массой обоих лодка пробуксовала, но все же протиснулась в воду, и заводь под ней издала жадный плеск. Наконец курс был взят на юго-запад. Тома настоял на том, что будет грести сам. Перед этим он, конечно, накормил Тарталью своим я-весь-такой-из-себя-услужливый выражением лица и мягко взял из-под руки весло. Тарталья не возражал и копил силы на тот случай, если придется отбиваться, но все же глядел на своего внезапного компаньона исподлобья каждый раз, когда очередная волна вымывала из того драгоценные силы. Тома что-то бухтел, судя по тому, как двигались его губы, и пару раз его окатило водой, но он греб и греб, и в какой-то момент наблюдать за этим наскучило. «Да, — думал Тарталья, — так и на крабов не останется». Океан был неспокойный. Течение сносило с курса. Каннадзука выскользала из рук Тартальи, как весла — из рук Томы. Тот укрощал течение и даже каким-то образом справлялся. Руки Томы и вправду были сильные. Может, достаточно сильные для того, чтобы обратить против Тартальи клинки. От мысли об этом Тарталья облизнулся. Провел языком о шероховатые губы и понял, что они были искусаны до крови. Солоноватый тяжелый вкус каплей растекся по его рту. Тарталья мысленно прощупал одежду Томы в догадках, куда можно спрятать оружие. Вернее, сделал попытку — и понял, что занятие это по крайней мере бессмысленное. Его жакет был слишком свободный, а брюки — надутые, как шаровары: при желании в этом пареньке можно провезти даже дезертира через границу. Сказитель точно был в его трусах. Туфта была затея, короче. Да и к тому же единственные люди во всем Тейвате, кто могут уверенно победить его в честном бою, — его же начальники. Лодку раскачивало. Волна шла агрессивная. Какая-то чуть не разбила их плотик о рифы. Тому, острова вдали и сзади качало из одного угла в другой. К горлу подступала тошнота. В нос била горечь беспокойного океана. Когда вода и небо уже почти поменялись местами, Тарталья зажмурился. Тома прокричал сквозь ветер и всплески, что тут бывают внезапные мелководья. Тарталью помутило еще раз. Сквозь приоткрытые глаза он увидел, как Томе было тяжело: уже к середине пути мышцы его лица едва заметно сокращались от боли, он шипел, стискивал зубы, выплевывал океан обратно в океан, но — продолжал. Налегал на весла, что нещадно драли его руки, будто пытался доказать самому себе какую-то теорему. Тарталья вцепился в бортики, как в очень слабый спасательный круг, но глазами все же показал глубокое уважение. Когда-то давно отец учил его управлять судном в шторм. В голове, правда, не осталось совсем ни черта — только ветер со свистом влетал в одно ухо и вылетал из другого. Да и отец остался на другом краю света. А сейчас из-под ног Тартальи ушла даже такая земля, как Инадзума, и безопасность свою он вверил какому-то поваришке в его сильные и крепкие, но все же поварские руки. — Вообще-то, — голос Томы растворялся в реве ветра, но он все равно кричал, — я давно хорошо плаваю! И не в такие течения! Тарталья рассмеялся. — Не трать силы, господин Тома! Это — штиль по сравнению с тем, что происходит в моих краях! — Покажешь мастер-класс? — Устал, мореход? Тарталья спросил это с большим вызовом, чем хотелось, но не успел проглотить вопрос до того, как он вырвался из сухого горла. Он вскочил с места, резво поймал равновесие и потянулся к веслу. Тома остановился на какие-то пару мгновений, чтоб втянуть воздух. Его могучая и промокшая грудь растянулась от кислорода. Только сейчас стало понятно, что он — довольно крепкий пацан, а за свободной одеждой было хорошее, подготовленное тело. Полный сюрпризов Тома. Тарталья вопросительно посмотрел на него, но ждал, пока новый всплеск воды не усадил его обратно на дощечку. Тома не ответил — только с большей решимостью принялся покорять эту деревянную рухлядь. Сделал вид, что не заметил, но слишком приметно скользнул краешком глаза. Герой своего дела. Плыть оставалось совсем недолго, но даже это могло растянуться на несколько часов. Тома выглядел очень плохо. Пот стекал с его висков ручьями и скапывал с подбородка на футболку. Она уже прилипла, и глянцевый отблеск на ключицах сиял о том, что Тома уже на исходе. Соль щипала ему глаза — он ежился, но руки его вросли в эти палки. Очевидно, что с каждым новым гребком усилия и боль росли квадратично, но отпустить весла ему было еще больнее. Какой же идиот. Каннадзука была прямо перед ними. Тарталье пришлось задрать голову, чтобы попытаться достать взглядом до вершин ее угловатых и каменистых холмов. Скорее всего, оттуда уже была видна их лодка. А значит, время терялось еще быстрее, чем можно было себе представить. Одно хорошо: выглядела остров более мирно, чем казалось издалека, и то ли место это с уважением отнеслось к тому, что кто-то издалека содрал с рук кожу, чтобы добраться сюда, то ли Тарталье было просто до боли в животе радостно, что скоро не придется видеть это измученное лицо. Какое-то время они проплыли еще. Ближе к берегу было слегка спокойнее. Когда воды было по шею, Тарталья спрыгнул. Восклик удовольствия сорвался с губ, едва прохладная вода приняла в себя и стала покачивать на поверхности. Под этим солнцем он вспотел не хуже, чем Тома, и теперь, когда тело окунулось в океан, а в прибрежном течении можно было двигаться на своих двоих, стало намного — намного! — спокойнее. Тарталья любил воду. Под ногами был песок, и в любой момент можно было коснуться его сапогами. Легкая улыбка сама собой вытянулась по лицу. Тарталья закрыл глаза и лег на волны. Крикнул куда-то вверх, чтобы этот придурок угомонился и разжал булки — уж до берега-то лодку за него дотащат. Ответа не услышал, да и он, наверное, не нужен был вовсе, это был вопрос решенный, — к тому же уши слышали только журчание воды. Солнце сегодня было ярким. Даже когда готовилось ко сну, оно приятно слепило, и блики под веками помогали представить себя где-то совсем уж далеко, но никак не в Инадзуме. Тарталья судорожно вздохнул, и услышал свое дыхание сквозь эту полунепроницаемую оболочку. Оно было глухим и прерывистым. Чтобы расслышать получше, Тарталья сделал вдох еще раз. Тома его не тревожил, а если и делал слабые попытки — любой призвук извне пожирался водой. Странный он мальчик. Его лицо, сначала приветливое, а потом испорченное гримасой, всплыло даже под закрытыми глазами. Дурак, круглый надутый дурак с сильными руками. Даже не знает, во что ввязался и под какую гильотину положил собственную голову. Повезет, если живой останется. Тарталья хотел бы назвать его милым, но еще больше — хотел поверить своим словам. И стоило быть откровенным с самим собой — над собственной шеей качается лезвие тоже ещё то. И в случае провала Тарталью здесь найти легче, чем эту предательскую мразь. Очень удобно. Шершавый язык прошелся по верхней губе, тоже сухой и растрескавшейся. По нему расползлась горечь морской воды. Пить хотелось до истерики невыносимо, но за бутылью надо было подняться в лодку, найти там рюкзак, расстегнуть и наорать на зажевавшуюся молнию, найти бутыль среди аптечки, комьев сменной одежды. Одна только мысль об этом изматывала. Тарталья нырнул и вспомнил, почему не любит песчаные пляжи: вода была ужасно мутной, и любое движение возмущало дно. Рядом что-то всплыло и тут же нырнуло в воду, смачно ударив хвостом по поверхности. Рыба тут была наглой и бойкой, да и к человеку не привыкла. Вокруг ног плавала какая-то мелочь, от которой пошла рябь в глазах. Тарталья улыбнулся своим мыслям — уж ужин сегодня точно будет. Но дотащить эту проклятую лодку — надо было. Тома сидел в ней опустив голову, и то ли спал он, то ли помер. Плевать уже. Тарталья толкнул лодку, и та легко заскользила к берегу. Тома ожил и неуклюже прыгнул на мокрый песок. Задницу он отсидел, руки исхерачил. Приземлился неудачно, пошатнулся и плюхнулся на корягу. Здесь много таких торчало прямо из песка. До Каннадзуки Тома доплыл уже несвежий. Лицо скривилось еще сильнее (и Тарталья с удивлением понял, что это вообще возможно), когда он стянул перчатки. Тарталья закатил глаза. Тома застонал, протяжно и тяжело, и заглушил даже голодный смех чаек. Тарталья как раз пришвартовался. Когда его взгляд коснулся рук Томы, он ахнул. Его руки… его хваткие еще пару часов назад руки… Тарталья закусил губу. Вместе с перчатками с них уж точно сняли кожу. Ладони саднили и раскраснелись, как металл при ковке. Тома шипел и обнажал зубы в порывах своей то ли боли, то ли злости. В контексте отличить одно от другого было довольно непросто. Он держал их перед собой, как два переломанных копья. — Надеюсь, ты доволен. Эта херня начинала злить. Если в мире и есть ад, то Тарталья уже определенно там. Он снял перчатки, выкинул их куда-то в лодку и сполоснул руки. Настойчивый запах спирта ударил в нос, когда антисептик растекся по салфетке. Тарталья размазал его по кистям и взял Тому под запястье. Аккуратно провел подушечкой по его ладоням. Они были мягкие и влажные. На вид как будто бы приспособленные. Где-то даже огрубевшие. Тарталья нахмурился. Так нет же, этот малыш навязался. Взял на слабо и навязался. Ублюдок. Да кто он такой вообще? Хороший мальчик? Или здесь с ним никто не играет, и он от скуки решил, что может примазаться к любому попавшемуся фатуи? Его помощь озадачивала. Или он думает, что может обмануть? Этот черт был вообще непонятным, и каждый раз, когда ему хотелось довериться… Когда ему хотелось довериться… Тарталья надавил на ссадину. Его слух обласкало шипение. То, как этот дурачок процеживал сквозь зубы свою боль, забавляло. Стыдился крикнуть. Останавливал себя, как плакса на перемене. Какой же примерный мамочкин сукин сын. Внутри что-то пошевелилось. Тарталья надавил сильнее. От вскрика Томы разлетелись воробьи. Его беспомощные глаза выпучились, и из них посыпались звезды. Бедный умница Тома. — Да ты чертов садист, — прошептал Тома и позеленел. — Прекрати. — Лоб рядом с его повязкой снова заблестел от пота. Руку он не вырывал. Думает, что попросит и все? Где твое «пожалуйста», а? — Прекрати! Тошно смотреть. Держит руку, принимая правила игры. Сопротивляется и все равно терпит. Вот, вот из чего сделаны чужеземцы в Инадзуме. — Все еще хочешь дружить со мной, да? — Тарталья бросил этот вызов, но понял, что разозлился. На себя. Закрыл глаза и вздохнул — глубоко и до боли в груди. — Извини, Тома, я просто… — Вздох. — Извини. Похоже, назад придется грести мне. — Он помолчал. — Я думал, такие опытные поварята думают о распределении силы. — Не хотел, чтоб ты утруждал себя, — Тома выдавил из себя улыбку, и Тарталья проматерился внутри себя. Даже сейчас. — Ты все-таки наш гость, ну, как-никак. — Пленник. — В любом случае. — Тома выдернул руку. — Я хотел помочь. Не за что. Тарталья уселся рядом. Песок неприятно терся о задницу. Коряга была сырой, вся в дерьме каком-то, на нижней части уже хозяйничала семейка грибов-паразитов. Через какое-то время они выжрут все дерево до пустой оболочки. Слюна резко стала горькой. Тарталья не хотел думать о том, что, если будет буксовать на месте, как сейчас, — его в Инадзуме постигнет та же участь. И табель любимого брата он увидит лишь в сладком сне. Вокруг были еще такие коряги. Пляж был дикий. Поблизости не росло ничего путевого, то тут то там родимыми пятнами украшали песок кострища. Видимо, кто-то уже пытался разбить здесь лагерь, и раз вокруг не было ничего, что было бы похоже на труп, — в этом месте можно было выжить. Лишь эта мысль скрашивала уныние, которое начало снова распространяться по телу. Воздух здесь пах океаном, свежими водорослями — и было в нем что-то, что не давало покоя: помимо крика чаек и шума прилива. Какое-то потрескивание, которое то ли просочилось в звуки природы непонятным фоном, то ли Тарталья его сдуру выдумал. Он прочистил уши и даже попрыгал, как идиот, на одной ноге, но потрескивание никуда не делось. Оно просто существовало в атмосфере, как влитое. Странное место. Тома расстроенно рассматривал раны. Его взгляд был такой тяжелый, что лучше б он тут наныл новое море. Оставить его на берегу или пусть следом плетется? Видеть его таким было несколько совестно, но Тарталья старался сглатывать это ощущение. Иначе он действительно пробуксует. Да и что тут поделаешь — эмпатия совсем-совсем не его конек. И все об этом знали. Видимо, теперь он этой репутацией стал обрастать и здесь. Тарталья скривился. У фатуи никогда не было друзей. Нечего и начинать. — Очень плохо? — спросил Тарталья, хотя ответ видел собственными глазами. — Бывало и хуже. Тома удрученно хихикнул. Тарталья снова достал из рюкзака антисептик. Не сказать, что на те случаи, когда подозрительные малые себе руки в кровь стачивают, или в прочих абсолютно несуразных моментах, но иногда — пригождается. Например, в таких идиотских ситуациях, как эта. До свадьбы оно, конечно, заживет. Тарталья такую ерунду и за раны-то не считал никогда. Он понятия не имел, насколько нежна эта инадзумская порода, даже если это чужеземно-инадзумская порода, но на этот раз старался обработать рану аккуратно. Тома снова дернулся. — Только не ной, а? — огрызнулся Тарталья. — Или я покажу, что такое по-настоящему больно. Тома — черт ты его дери — только и смог, что кивнуть и опять растянуть свои чужеземные губы. По-доброму, с доверием и уверенностью, что, если не закроет рот на замок, Тарталья выполнит обещание. Вот что бесило в этом малом больше всего — да ему же только что отдавили раны, причем назло и удовольствие получая, а он сидит, счастливый, и лыбится во все тридцать два. И верит. Верит, как дурак, и терпит: позволяет обрабатывать ссадины, трогать себя. Как будто правда — верит. И позволяет верить себе. И что тут взять — Тарталья и правда сдержит слово: аккуратно все обработает, возьмет стерильную ткань и перевяжет. Завяжет бантик из бинтов, как завязывал брату, когда тот учился кататься на лыжах и разбивал коленки в кровь. Жаль только, конфетку не даст, — потому что с собой не было, а не потому что впадлу или что-то такое. И, наверное, он даже ощутил приятное тепло — когда увидел, что от него не отскочили, потому что он в Инадзуме тоже чужеземец. И это, на самом деле, озадачивало, удивляло и бесило одновременно. Что оно вот так вот просто. Что тебе и тепло могут говорить за просто так, и глазами сиять. Даже если игра это все. И делал это не кто-то близкий. И смотрели на него не растерянные и заплаканные глаза брата, а теплые медовые капли левого пацана — вот, вот это злило по-настоящему, бурлясь внутри бешенством и новой порцией злобы на весь старый мир, который он поклялся разрушить.