Чужеземцы в Инадзуме

Тарталья спрыгнул с бревна первый — и чуть не поел песка на ужин. Тело затекло и сопротивлялось. Кровь никак не разгонялась, а вместо ног, что совсем не пружинили по пляжу, был белый шум. Тарталья сплюнул. Каннадзука рассматривала его в ответ. Фиолетовые заросли угрожающе шелестели, выдыхая теплый ветер в лицо. В воздухе гулял треск, причину которого Тарталья никак не мог высмотреть. Песок и песок. Океан плещется. Это место было диким и, если зажать уши, как будто бы абсолютно обычным. Но — треск. Треск. Треск. Он щекотал уши и впитывал в себя шумы. Животные так не общаются, и птицы — не поют, да и тех не было слышно. Тарталья надкусил губу в кровь, когда понял, что здесь вообще ничего не слышно. Даже прилив глушился этой непонятной хренью. Это место пугало до оледенения. Тарталья сплюнул еще раз, оглянулся на Тому: тот затягивал в пучок вылезшие из резинки копны, и если что и слышал, то виду не подавал. Он почувствовал на себе взгляд и одобрительно кивнул, заражая своим вирусом теплоты. Да чтоб тебя, ублюдок! Это какая-то проверка?! Тарталья проглотил накатывающий в груди вой. Проявите, суки, уважение. Он был, вашу мать, авангардом — авангардом! — их злодейской тусовки! Быстрее него мир облетала только его паршивая репутация! А затем уже приходил он — и равнял все до основания, съедая осуждающие взгляды на завтрак. Да было ли вообще на свете что-то такое, что могло заставить Тарталью обоссать все трусы? Видимо, было. Этот остров. Тарталья шагнул к тропинке. Она уходила вглубь и чуть поодаль перечеркивалась деревянными перекладинами. Там же, вся зараженная мхом, была каменная ограда. За этим местом, очевидно, ухаживали. Сгнившие листья кучковались ближе к роще: с тропинки их сметали. Что-то здесь существовало и жило своей жизнью, которая пробивалась даже через треск. Тарталья всмотрелся. Впереди на флагштоках висели знамена армии сегуната. Знамя Трикомиссии гордо шевелилось по ветру, предупреждая каждого зеваку, — хотя кто здесь вообще будет, — что территория сугубо государственная. Тарталья цыкнул. Захочет — пройдет. Тому им в залог оставит. Будь здесь целый гарнизон, он их нашинкует в мясо за считаные минуты, а костьми в зубах поковыряется. Тарталья попытался это представить: что тут делают с иноземными преступниками подсосы зажравшегося Кудзё. Он встретился глазами с Томой и понял, что не хочет проверять. Или концентрироваться. В фатуи пленных обычно живьем не брали. Конечно, Тарталья вскрывал кишки рядовым за такие фокусы, но все кавалерии под своим началом проверить невозможно физически. Где-то, наверное, совсем с воинской честью было плохо. Стало дурно. Да дело вообще было не в солдатиках и не в играх в войнушку. Проблема была в острове. Армия здесь не нужна. Сам воздух тяжелый и агрессивный. Страшный и какой-то радиоактивный. Чем бы оно ни было раньше, теперь это место для быта непригодно. Ни семью не заведешь, ни скотину. Будь Тарталья генералом, он бы предпочел сбросить сюда несколько хороших таких снарядов. Чтоб все здесь на воздух, а что не на воздух — рыбам на смех. Но пока смешно, видимо, было только Сказителю. Идти пришлось в обход. Тома плелся следом, щебетал что-то больно музыкальное и плавное под нос. У него был красивый, почти кошачий голос. Тарталья вслушивался, чтобы отвлечься от треска, и понял, что и поет Тома что-то нездешнее. Напев был интересный: звонкий такой и ритмичный. Слов никак не разобрать. Все сливалось в какой-то гул, и чем сильнее Тарталья вслушивался, тем больше окружающие звуки смешивались в кашу. Тарталья остановился. Зажал уши. Не трещит. Разжал. Трещит. Да что это, черт побери, такое?! Дыхание перехватило. Это место сводило с ума. Зубы стиснулись до челюстной боли. Он найдет Сказителя. Вытащит эту мразь из-под земли. Надерет ему задницу веслом так, что сидеть этот мудак сможет только во сне. Подвесит за яйца или что у него там перед самим Тэнсюкаку, даже если это будет последнее, что он сделает в своей, сука, жизни. Это было невозможно. Невозможно! Невозможно. — Тоже заметил, да? — пропел Тома, и Тарталья не сразу даже понял, что это не часть очередного куплета. — Как думаешь, что это? У меня волосы шевелятся! Да это было загадкой века. Интересно как, обосраться можно. Электроартерии? Очень может быть. Скорее всего. Тарталья не разбирался. Нет, он слышал какие-то байки от коллег, что-то от слуг, но атласы с течением элементальной энергии не помнил уж точно. Не его компетенция. Инадзума, значит, и артерии — электро. Логично же? Потрясающе? Подаем документы в Академию?! В любом случае треск мешал думать даже о своем источнике. Это выжимало все соки. Как же сильно хотелось домой. Куда угодно. На дно морское. Тарталья ненавидел Инадзуму. Томе он не ответил. Наощупь он доковылял до ближайшей скалы. По сторонам уже не смотрелось. Холодный, сырой камень охладил лоб. Тарталья сел — прямо в воду — и закрыл лицо руками. Органы поменялись между собой местами. Почему Тома этого не чувствует? Что вообще происходит? Сказитель. Каннадзука. Кимоно для Тони. Голова уже не отличала. Сука. Сука. Сука. Это можно так быстро закончить. Разбить себе башку о выступ скалы — и дело с концом. Тарталья ударил по ней кулаком и содрал кожу. Слизывая кровь, сказал себе: ни за что. Здесь он не умрет. Не сейчас. На его плечо легла рука. — Аякс, — протянул Тома, и от этого бросило в дрожь. Тарталья успел забыть, как представился. — Ничего страшного не происходит, я здесь. Вставай. Пожалуйста! Все в порядке. Тарталья посмотрел вверх. Тома стоял над ним, вечный оплот заботы и понимания, и выпячивал предплечье навстречу, потому что кисть была забинтована. Он ждал — терпеливо и упорно, подбадривая улыбкой. Тарталья закрыл глаза и вслушался в свое дыхание. В ушах трещало, но думать хотелось только о прибое. Как волны обтекают камень. Это немного, но успокаивало. Рука саднила. Боль по меркам Тарталья настолько незначительная, что ее как будто бы и не было. Он посмотрел на Тому еще раз. Все еще ждет. Дурак. Тарталья поднялся, вымокшие брюки неприятно чавкнули. Руку помощи он не принял. Тома хихикнул. — Ты очень сильный, — сказал он с каким-то приятным благоговением. Тарталья гордо ухмыльнулся. Слова Томы взбодрили. — Я знаю. Тома кивнул и подошел ближе, почти вплотную. Удивленное «что ты?..» застряло на губах, когда Тарталья едва ли не отпрыгнул — инстинктивно, — но только ощутил затылком влажный камень. Треск в воздухе конденсировался в электрический разряд, глубоко внутри, где-то между сердцем и желудком, когда Тома взял его раненую руку в свои, под наскоро завязанные бинты. Небольшая ранка ныла и сочилась сукровицей — даже переживать о таком смешно, — но под заботливым взглядом Томы она и саднила чуть больнее. Специально — чтоб пожалели. Кисть Томы смешно шевелилась под бинтами, как играющий под одеялом котенок. Скованность его не пугала: Тома погладил ссадину так же, как Тарталья — его раны, еще на пляже, но не давил. Тарталья концентрировался на повязке, чтоб не думать о том, что его трогает незнакомый парень. Так бывает. Наверное. Воин может понять воина, а раненый — раненого. Электричество ударило еще раз. Совсем не артериальное. Дыхание от касаний перехватывало. — Потом на свидание сходим, господин Тома. — Тарталья выдернул руку. — Шевели булками, скоро стемнеет. — Продолжишь в том же духе, и грести будет вообще некому. Какое-то время они прошли молча. Тарталья оглядывался. Везде флагштоки и смотровые вышки. Истыканные стрелами манекены. Скромное обаяние военного лагеря успокаивало. Тарталья поежился: будто вчера выпустился из такого же. Его первая присяга. Клятва, которую он учил от корки до корки несколько бессонных ночей. Пол — из сосновых досок. Тарталья был как раз с мороза, поэтому запах пуще жег нос. Война. Кругом была война. Здесь она пахла золой кострищ, йодом и грубой, толстокожей резиной. И дышалось как-то тяжелее — не так, как в местах сражений, в которых побывал Тарталья. Везде тлели следы жизни. Отчаявшейся такой, потерявшей надежду и оставившей Каннадзуку жизни. Покоцанные рюкзаки, многие уже порваны, лоскуты от палаток, брошенные бутыли с чем-то ядовитым. По дороге на юг Тарталья поднял одну из них, и не надо было даже подносить к носу, чтобы согнуться пополам. Тома на это хихикнул, на что тут же был попрошен рот свой закрыть. Что это вообще такое? Здесь проходило стадо кочевников? Нет, слишком хаотично все. И прямо под носом у сегуната. Такую наглость или такое отчаяние даже представить было страшно. Впрочем, Тарталья уже понял, что смелость и трусость на этом острове шли рука об руку, как родные сестры. Ближе к кольцу Татарасуны остров был расчерчен заводями. Вода в них цвела и зеленела в свете уходящего солнца. Возле одной такой были свалены коробки. Между скалами, что почти срослись, как боевые товарищи, осматривающие раны друг друга. Ручей уходил куда-то в трещину между ними, звонко журча на прощание. Кто-то использовал это место как склад. Смрад оттуда забил все ноздри — остатками разлагающихся шкурок от ящериц, по-вечернему блестевшей чешуей и панцирями, целой сеткой фиалковых дынь, которые уже сгнили и пустили сок. — Смотри-ка! Тома подбежал к спутанным сетям и удочке. Выглядело это все до умиления драматично. Сеть сплелась в вереницу узлов, в которых запутались водоросли, все удилище пошло трещинами и грозилось переломиться пополам от тяжести любой более-менее приличной рыбы, а вместо грузила жалкий камешек беспомощно болтался на леске — слишком легкий. Неудивительно, что это безобразие оставили здесь гнить вместе с фруктами. Ужасное неуважение к рыбалке. — Чье это все? — спросил Тарталья. — Вашей армии заняться нечем? Он попытался это представить. Как замученные и едва ли не сломавшиеся от дисциплины солдаты оставляют казармы и бегут сюда — на рыбку да крабов, в Инадзуме самых вкусных. Тарталья скользнул взглядом к океану. Рыба из этих вод была хорошая и нажористая, а чуть дальше на запад начинаются рифы. Выйти в море после дождя — и при попутном ветре и удачном стечении обстоятельств всю семью прокормишь. Если не попадешься, конечно. Но что за жалкие снасти? Для контрабанды маловато. Да и опять же… под самым носом у армии… Что-то не сходилось. Голова опять начала расходиться по швам. Нет, точно не военное. В такую наглость не верил даже Тарталья. — А?! — Тома взглянул на него, как на привидение. — Так вот почему ты так смело сунуться сюда хотел… Опять. Опять его держали за дурака. Это изводило и бесило. Но Тома удивился как будто бы абсолютно искренне. Так его глаза еще не делали: едва ли не физически было слышно, как внутри него переломился какой-то прутик. Он сделал шаг навстречу и посмотрел еще глубже — куда-то внутрь. Тарталья выгнул бровь. Сейчас они друг другу не врали. Тома поежился и обнял себя за плечи, боязно оглянулся и закусил губу. — Нас что, съедят? — Тарталья попытался пошутить, но Тома посмеялся не как обычно. Нервно слишком. Отошел еще и обернулся. — Ты чего?! — Да нет, я просто… Он был растерян, как пьяница, которого окатили водой. Тома озирался по сторонам и едва ли не метался по-куриному. Чудак какой-то. Тарталья как будто слушал сказку с середины. Как же надоели эти бесконечные загадки. — Ты мне ничего рассказать не хочешь? — Тарталья нахмурился и подошел почти вплотную. — Ты ведь тоже заметил, что сюда не плавает никто, да? — начал Тома понуро и посмотрел на него почти такими же глазами, как Огура Мио, та высокомерная торговка тряпками: с каким-то то ли осуждением, то ли непонятной грустью. Заметил ли он, спрашивает. Да Тарталья полсуток убил на то, чтоб найти хотя бы одно суденышко. — Ну слышал что-то, и? — Тарталья почесал голову. — От меня все лодочники Наруками носы морщили. Нездешний типа. Тома сдавленно прыснул и тут же помотал головой. — Нет, дело не в этом, — сказал он. — То есть… Дело-то, конечно, и в этом тоже, но… Знаешь, странно рассказывать тебе по факту, но… опасный тут район… — Продолжай… Тарталья провертел в уме путь, которым они шли. Огрызки лагерей. Завалившиеся набекрень, покинутые палатки. Жалкие остатки провианта. Но не пираты же, нет. Да еще и под носом. Невозможно. Тарталья стиснул зубы до боли в висках. По спине прошелся холодок, а ветер превратился в шепот тысячи следящих за ним ртов. Если то, к чему клонил Тома, было правдой, то они оба — в западне. Ловушка, в которую его заманил Тома. От осознания в голове забегали мысли совсем уж неприятные. Мать дери этого плешивого поваренка. — Слышал что-то про фатуи? — спросил Тома, и, если б Тарталья не злился, он бы даже рассмеялся. — Говорят, их предвестницу на Дворцовой дуэли казнила сама сегун. Они совсем озверели, смешались тут с ронинами. Стольких людей переубивали — даже пацанов из армии. Вот сообщение и закрыли. — И чего ты, идиот, полез?! Умный самый? — Я… я… Тарталья вскинул руки и едва не отвесил подзатыльник. Идиот, какой же он был идиот. С подручными что Синьоры, что Сказителя шутки плохи. Те еще сукины дети. Тарталье рассказывали о них: кучка воображал, возомнивших себя охереть какими мстителями. И терять же нечего — дезертировав, они превратили любой удачный для себя исход в трибунал. Или уничтожение на месте. Впрочем, одно мало отличалось от другого. А нет — рано или поздно все равно бы нашла милость Вельзевул. Вот они и наглые такие. Кучкуются, как мошки, прямо перед взводом Кудзё, разбойничают, одичалые в свиней. Убивают кого, если скучно совсем. А днем прячутся. Недостойные мудаки. Подобной чепухой он никогда не занимался, и искренне, со внутренней благодарностью думал, что избавили его архонты смотреть на пересравшихся от страха дезертиров. Да, Тарталье точно о них рассказывали. Но вычищать их не его работа, его — гораздо хуже. Перед отплытием так и сказали: не распаляйся на этот раз, юнец, от тебя требуется только одно. Тарталье было плевать даже на это скверное «юнец» свысока. Ему дали рыбку покрупнее. Пик трагикомедии: настолько же красиво, насколько невозможно. Это хоть немного, но радовало. По крайней мере если уж гордыня не сможет спасти его, то уже не сможет ничто. Вот с какой песней он летел к обрыву без страховки. Но Тома — это просто было нечто. Его участие в этой истории чем дальше, тем больше вызывало вопросов. Улыбка и пресловутые медовые глаза набивали оскомину. Абсурд, гребаный абсурд. Он и сейчас смутился и взглядом забегал. Не знал, что ответить, точно пацан, которого поймали за почти докуренной тяжеловесной сигаретой. Не будь Тома иноземцем, Тарталья зуб бы дал, что кто-то из полиции. Ну не могут быть люди тупыми настолько. По крайней мере в это хотелось верить. Томе хотелось верить. Слишком часто Тарталья слышал бубнения в забегаловках за неделю. Слишком многих его стюардов за последние годы сожрала эта бесконечная машина войны и зла, в которой Тарталья — Тарталья! — был пешкой без шанса стать ферзем. Однажды, но не в этой партии. Все люди вокруг перемалывались в бесформенное многоликое чудовище, которое мучило его в кошмарах своей клокочущей массой с кучей ложноножек и выступов, — с тех самых пор, когда он упал в Бездну. Поэтому, когда он видел перед собой Тому, такого… как будто бы чистого и наивного, ему хотелось верить. Посмотреть в его глаза и не увидеть там ничего, кроме света, что они излучали. Еще раз почувствовать его искреннее рукопожатие или услышать смешок. Защитить от дезертиров, от дурных старикашек. О архонты, как же ему хотелось верить. Сунулся — ну так дурачок, сказал, что повар, — ну так вкусно готовит. Красивая, упакованная и завязанная на бантик ложь. Но как же хотелось. Верить. Просто — верить. Просто — без лишних слов. Но при всех многомиллионных счетах Тарталья позволить себе этого не мог. От подобных мыслей стало противно. Они прожгли его, как клеймом. И ничем хорошим дружба с Тартальей ни для кого не кончится. — На самом деле, я слышал, сюда выслали подкрепление, — сказал Тома, и Тарталья вынырнул из глубин собственной башки. Сейчас мурлыкающий голос делал спокойно и хорошо. — Еще пару недель назад. Пока светло, точно все хорошо. Мы и так совсем рядом с военными. Так близко точно не подойдут. Идет?.. Идет? Эй, ты слушаешь?.. — Сюда никто, — Тарталья шептал, — не сунется. — Он посмотрел на Тому, и тот даже чуть отошел. — И никто нас не обидит. Ты понял? — Тарталья приблизился, в мозг ударил адреналин, как будто уже пора было доставать клинки. — Понял?! И не ходи без меня вглубь. — Понял я, понял, — ответил Тома и спрятал руки за спину. — Только не трогай больше. Тарталья прыснул. — Я потрогаю. Я так потрогаю, что мать не узнает, если еще хоть раз солжешь. Усек?! Тишину возмутил жалобный писк зажевавшейся молнии. Тома юркнул в рюкзак, в ворох непонятных мешочков, аккуратных, завязанных на тоненькие разноцветные нитки. Спустя несколько секунд борьбы с чем-то упрямым он вырвал лоскут, грязно-желтый, как его высушенные жарой волосы, и расправил над песком, приглашая сесть рядом. Камень, приправленный песчинками, через грубую ткань покрывала ощущался тверже и недружелюбнее, и Тарталья, цыкнув от неловкости, понял, что под его вымокшей задницей уже наверняка растеклось пятно. Тому это позабавило. Сказав, что все в порядке, он кинул сэндвич Тарталье. — Не налегай так, у меня есть еще, — предупредил он. — Еще живот сведет. Не налегать не получалось. Голод напрыгнул, как хищник из засады. Все, как об этом пишут в легком чтиве, которое Тарталья жадно глотал в поездках, как сейчас — кусок этого несчастного бутерброда. Настоящая, сочная курочка! Обыкновенная до безобразия, вся в масле, что уже стекало в глотку, с соусом, жирным, как повариха в его первом взводе. Запах абсолютно сумасшедший, такой, что вместе с ломтем Тарталья чуть не откусил себе руку, всю соленую от морской воды. Плевать, как это выглядело, — перед ним была человеческая еда. Не рис с крабом, которые он стыдливо расковыривал палочками, пока никто не видит, и не слива в маринаде, абсурдным до неприличия запахом которой дышал весь Инадзумский бульвар с бархатно-снобистскими ресторанчиками. Еда, едва ли пережеванная, становилась комом в горле. Запить Тома тоже дал. Впервые с утра в желудке появилась усыпляющая, но приятная тяжесть. — Ты… ты просто бог, — икнул Тарталья, хлебнув из фляги. На губах осталось масло, и привкус жира не смылся даже водой. — Будешь еще? Тарталья помотал головой и растер сапогом кучку песка. Тома сел ближе, и ноги их касались. Как-то само собой подумалось, что это, наверное, нормально: сидеть так близко к другому мальчику, не без смущения, непонятно, чем вызванного, — физическим контактом или просто непривычкой. Еще по уходе из военной академии место его ланчей превратилось в одиночную камеру, и деревянный стул за длинным-длинным рабочим столом согревала только собственная задница. Тарталья смотрел под ноги, немного искоса поглядывая на Тому. Тот с нескрываемым любопытством изучал рыболовные снасти. Лицо его было совсем расслабленное, без единой морщинки. Как будто это в его стиле — так поразительно, бессовестно и одновременно бережно влезать в чужое личное пространство. Это был ходячий парадокс. Вообще-то, Тома был симпатичный. Красивый. Сейчас, когда еда уже пошла в свой естественный биологический цикл внутри и приятная наполненность желудка снимала тревогу, Тарталья мог об этом подумать. Без этой всей наигранной заботливости и фальшивой улыбки его лицо, аккуратное и по-иноземному привлекательное, выглядело серьезно и мужественно. Тому хотелось рассмотреть. Спросить, как он так выглядит хорошо при всей своей какой-то неаккуратности. Он выглядел не как типичный житель Снежной. Черты лица плавные, почти модельные. Нет этой хмурости во взгляде, типичной для всех, кого он знал. И все же грустный Тома был какой-то. Он старался это скрывать, прятать за фальшивой улыбкой, но полностью потушить не пламя, но тлеющий огонек собственной грусти он не смог. И именно поэтому раскрыл себя. Плохой актер. — М-м-м? — Тома заметил на себе взгляд. На секунду они встретились глазами. — Что такое? Тебе невкусно? — А? — Тарталья опешил. — Да нет, я… задумался просто… — Поделишься? Глаза Томы привычно засияли. Он спрашивал так мягко и напевно, что и правда хотелось раскрыть все, включая себя: скинуть все маски и обертку и остаться с ним, будучи бессовестно честным до пошлых откровений, рассказать про работу и кимоно, Тоню и Сказителя, про то, что он тут ищет плохого парня, про то, что сукин сын ты хитрый, приятель. Тарталья прикусил язык. — Эй, — Тома положил руку на плечо. — Я не настаиваю, Аякс. Но я выслушаю, что бы там ни было. Я обещаю тебе. «Обещаю». Ну как же. Какой же ты жестокий ублюдок, Тома. Его слова лились в уши, как змеиный яд, а ладонь на плече жгла клеймом, что казалось, в собственном пиджаке уже пропалилась дыра. Тарталья повел плечом, заставляя Тому убрать руку. Пиджак цел. Значит, брешь была нифига не в нем. Где-то внутри. — Это нечестно, тебе не кажется? Что ты так и не рассказал о себе, — Тома усмехнулся. — Ты хотя бы в курсе, зачем я здесь. — Я просто мечтал об этом узнать. — Да у нас тут крутой парень, — Тома запнулся на выдохе и до омерзения сочувственными и извиняющимися глазами посмотрел в ответ. — Ты же не со скалы сюда сброситься приехал? — Если бы. Тома промолчал. Он по-ребячьи надул губы, прежде чем снова отвести взгляд. На этот раз уже на слабую волну. В этой заводи прилив был вялый, и шум совсем не мешал. Даже потрескивание трещало где-то далеко снаружи их мирного уголка. Можно было поговорить. Зачем — непонятно, но можно было. — А сам как думаешь? Кто я? — Знаешь, ты мог бы потянуть на искателя приключений. Тарталья рассмеялся особенно звонко и искренне. Удивительно для самого себя. Каждый раз, проходя по главному бульвару, он засматривался на гильдию. До неприличия детская и несерьезная мысль. Он уже никогда не сможет, при всем желании. Имея столько связей, в эту тусовку он не попадет никогда. Смотреть, но не трогать — так это называется. Законом уж точно не запрещено. — Спасибо. — Но ты не искатель приключений, — отрезал Тома. Эхо его звонкого голоса грозно вибрировало в ушах. — Ты откуда-то издалека, да? Совсем издалека. На туристов из Сумеру или Мондштадта точно не потянешь. Откуда ты вообще? Слабый прибой под ногами зарезвился громче. Тарталья молчал, но чем дольше, тем полнее и глубже отвечал на вопрос. Такой простой. Ужасно простой. Говорить ничего не хотелось. В этой игре Тарталья всегда был проигравшим, даже когда затыкал собеседникам рты. Да что там, когда затыкал свой собственный. Даже если обманет Тому, себя-то нет. И не ту маску, что прямо сейчас смеялась над ним, покрываясь пылью в жалкой комнатушке. Кто ты, спрашивала она, скажи же, ну, скажи, скажи, скажи! Раздели бремя. Он же выслушает! Он же обещал! А-ха-ха-ха! Обещал! — Из Снежной, — процедил Тарталья и посмотрел Томе в глаза. Те даже не моргнули. — Еще вопросы? — Да не будь ты таким агрессивным, — Тома пожал плечами, — уж я-то осуждать не буду. Думаешь, не знаю, что это такое, осуждение из-за того, откуда ты? — Какая разница? — рявкнул Тарталья. Своими пальцами Тома, грязными и перебинтованными, будто путался и копошился где-то внутри, подергивая и переплетая какие-то внутренние струны, натягивал их до предела и снова отпускал. С ним невозможно было общаться. Слишком за живое. — Нас-то здесь двое. — Поэтому я и хочу доверять тебе, Аякс, — Тома вернул ладонь на плечо. Жгучее ощущение раскаленного металла вернулось вместе с ней. Еще немного — и Тарталью вырвет. — Тебе это не нужно. Тома грустно прыснул — и заботливо потер плечо. Из глаз посыпались звезды. Да это же полтела парализовало. Вся правая половина — в пекло, глубже самой сумасшедшей твари из Бездны. Тарталья никогда не был тактильным. Он не очень любил обниматься, держаться за руки или просто быть близко — физически. Это выбивало из тела, в котором становилось слишком тесно. Мозг таял, разливаясь жиром по всей черепушке, взгляд плыл, и все становилось с ног на голову. А здесь — как будто с ног на голову, потом еще, еще и еще — и кувырком, как в детстве, когда он падал с санок, кубарем скатываясь с холмика в деревне прямо к пруду, когда зимы в Морепеске были еще приятные и умеренно-холодные. Тарталья схватил руку Томы — и уже было убрал, но — встретился с его по-прежнему подбадривающим и домашним взглядом. Конечности застыли. Тепло чужой ладони даже сквозь бинты прощекотало собственную. Во впадинах на повязке чувствовались пальцы, Тарталья провел по ним своими — к своему же удивлению, и понял, что это настоящий ожог. До волдырей, до отмирания ниточек нервов и пересыхания сосудов, что несли кровь. Щеки Томы налились глубоко-красным, как его куртка. Он повел пальцами навстречу. И это уже было незаконно. — Нужно, — прошептал. — Не нужно, — тоже. — Пожалуйста… — Нет. Их руки разъединились. Пофиг, что это было, — жест не жест, шалость не шалость. Тарталья поступал правильно. Он знал это. Он верил в это, как любая наука верит в аксиомы, на которых зиждется. Тарталья точно поступал правильно. — А бояться? Хитрый отблеск засиял в глазах Томы, как внезапно упавшая звезда. Он закрыл их и хмыкнул, ковыряя пальцем в подгнившей и размокшей ветке, что подобрал ближе к воде. — Что — бояться? — Мне нужно тебя бояться? — Нет, — выпалил Тарталья и мысленно дал себе пощечину, — то есть… Просто… просто не делай глупости, Тома. И все будем счастливы. И не трогай меня больше. Они немного посидели в тишине. Это было смешно. Тарталья только что поел, но в животе снова была она — его любимая пожирающая все пустота. Она вбирала в себя все, грозилась прорваться наружу, разорвать тело изнутри и засосать глубоко в себя разбрызганные по скале кишки, рыболовную сетку, Каннадзуку, Инадзуму, весь известный им Тейват — до самого торца фальшивого неба, обманчиво бледневшего над ними. Ничто не действовал на него так, как действовал Тома. Это было бы забавно и интересно — в любых других обстоятельствах. Пауза затягивалась. Тома смущенно опустил голову. Его руки были сложены вместе, сдерживая одна другую, — специально, чтоб не гуляли где попало с наглостью дикого зверя. Тома и был таким — кем-то из агрессивных больших кошек. Таких, кто ляжет брюшком кверху, провоцируя, поиграют с твоей рукой, чтоб в последний момент наброситься и оставить следы зубов. Тарталья не понимал такой сорт людей — которым не то руки мамочка в детстве не била как следует, не то глаза глубоко в жопе. Слепые котята, что исследуют мир только на ощупь — и лезут, лезут, лезут и лезут. — Слышал что-то про Банк Северного королевства? — голос Тартальи был, как у тех самых назойливых менеджеров, что облепляли его, как мухи, когда он приходил проверить счет в Ли Юэ. Он распахнул глаза, едва идея — абсолютно идиотская идея — коснулась его мыслей. Тома шумно выдохнул. Круто разинул рот, чуть не взвизгнув от радости, — оттого что Тарталья не обиделся и продолжил разговор. Так почему-то хотелось думать. — Обрывками, — голос Томы дрожал от любопытства, — и то про их… м-м-м… методы? — засмеялся. — Не хотелось бы мне быть их должником, знаешь ли. Тарталья хищно улыбнулся и подмигнул. Тома потряс головой. Посмотрел себе на колени, взглядом забегал по округе. Думает. Смазывает застывший и покрывшийся паутиной тот самый механизм в башке, заводит шестеренки и бьет ногой по корпусу — чтоб заработало. Кулаки сжал, в уме какую-то свою арифметику считает. Когда дошло, снова рот раскрыл, чуть комары внутрь не налетели. Тома раскинул руками, но одернул себя и примял ткань штанов на коленях. — Так ты?.. — Ага. — Я в восторге! — воскликнул Тома. — Я… я в восторге! Так ты за этим сюда?.. Взбучку кому-то устроить?! Я не верю! Тарталья спрятал лицо в ладонях. Ложь прожгла рот не хуже, чем наглые руки Томы — правое плечо, но он все-таки выпалил это, быстрее, чем успел бы откусить себе язык. Ему действительно надо было устроить кое-кому взбучку. И когда Сказитель найдется, он пожалеет о том, что руки и ноги у него съемные. Если они вообще съемные. Тарталья горько усмехнулся. Отличный способ наконец это выяснить. — Не все гребаные чиновники считают нужным возвращать мору по субсидиям, — Тарталья угрожающе ухмыльнулся. — Считай, что я помогаю им сделать правильный выбор. Вот и все. Нож прорезал звук прибоя своим металлическим лязгом. Тарталья повертел клинок в руке. Он приятно лег на кисть, и та привычно и напряглась от звонкого, острого призвука — настоящей музыки Тейвата. Это было искусство. Солнце играло отбликами на лезвии, отмечая ими лоб на собственном отражении. Тарталья посмотрел себе в глаза — обосравшиеся и едва ли убедительные, как у того старикашки, — и чуть не согнулся пополам от жалости к себе. Губы, все еще растянутые в ухмылке, фальшиво подрагивали. Если он такой в искаженном отражении, то как же обезображена морда в реальности. Себе бы помог сделать правильный выбор, идиот. Это было смешно. — Не знал, что в Татарасуне у кого-то есть дела с вашими организациями, — Тома почесал голову. Совсем не испуганный и принявшийся, сука, копать. Что-то с ним было совсем не так. — А кузни обслуживают крабы твои? — Нет, вряд ли, — прыснул Тома. — Просто странно это, знаешь? Фатуи спонсировали революцию, а ты тут ходишь по цацкам государственным. Вы уж определитесь там в Снежной. — Много ты понимаешь, — недовольное шипение лживо вырвалось изо рта. Что за ублюдок. Точно из полиции. — Деньги пахнут, что ли, по-твоему? Война, детка, это бизнес. Биз-нес! Какая разница, кто платит, если сами предлагают? — Да, извини, я просто… — Хватит извиняться! — рявкнул Тарталья. — Думаешь, мне не посрать? Болтаешь много. Лови в отель гребешков своих и молчи — в тряпку. Понятно?! Тома опустил голову. Его эта особенность бесила. Почему он всем, сука, своим видом заставлял чувствовать себя виноватым. Кто он вообще такой, чтоб Тарталья ему ручки обрабатывал и спасибкал за вонючий бутерброд? Он сам полез не в свое дело и сидит тут, надутый, как девчонка. Как же злило. Поведение свое — вот что злило. Вранье действовало на Тарталью смертельно. Сам едва ли не попался. Надоело уже так жить. До бессилия надоело. Но солнце было еще высоко, а дел в этой дыре — поле непаханое. — Раз… раз ты просишь, — пробубнел Тома, — я… я просто подумал, что тебе не «посрать». — Почему? — Потому что, — отрезал Тома и выбил этим воздух из легких, до глубокой пустоты, без единого киловатта элементальной энергии. Он творил что-то сумасшедшее. Настолько наизнанку нутро Тартальи еще никто не выворачивал — со всеми внутренностями и прочей похабщиной наружу, изламывая кости до бесконечной боли. Этому в науке вообще было название? Эмоциональные качели? Какое-то такое вот абсолютно дурацкое. Что-то в голове вспоминалось, как он слушал, сидя за трапезой, бытовые разговоры своих рядовых. Не встревал, но теперь всем телом как будто бы чувствовал слова их новенькой Настеньки, которая жаловалась месяцем ранее в кают-компании на горе-ухажера. Эта дурочка тогда еще заткнулась, едва поймала любопытный взгляд Тартальи, и стыдливо уткнулась в кашу. — Знаешь, — начал Тарталья и на этот раз даже решил не останавливаться: — вообще-то… я тут еще и за подарком, — он сказал и даже улыбку не сдержал, искреннюю до тяжести в груди, то самое единственное святое, что в нем осталось. — За подарком? — взгляд Томы снова загорелся. — Правда?.. — Кимоно сестре взять хочу, — продолжил Тарталья. — Но та сука сказала, что поставок нет. Вот и приперся — за костным мозгом. — Пруд его пруди здесь. Вместе с камнями в ботинки залетает. Но… пожалуйста… будь осторожен, — Тома сказал это так, как будто бы реально беспокоился. Это тронуло. Совсем немного. — Там же татаригами. Люди с пеленок учатся с этой заразой работать. Я… знаешь, я… Знаю, мы знакомы всего ничего, но я… не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Сам не знаю почему. Эти слова легли в душу. Тарталья удивленно хмыкнул. Если так усыпляли его бдительность, то совсем ударом ниже пояса. Еще пару минут назад Тому хотелось разорвать на мелкие кусочки, и глазки эти его фальшиво-теплые, и пальцы настырные, а сейчас как будто бы и благодарность была. «Не хочу, чтобы с тобой что-то случилось». И не от родственника. Не от прихвостня своего. Бывает же. Тарталья тоже не хотел, чтоб с ним что-то случилось. Сначала надо было выбраться из этой тюрьмы. — Я пока умирать не планирую, — ответил Тарталья и слабо улыбнулся. — Хандра это все, Тома. Обычно я не такой. — Часто семье пишешь? Тома поерзал и, спрашивая, отвернулся. Снова его внимание привлекли сети. Понятно уже было, что когда проходятся лично, он прятал глаза. Моментально делался каким-то тише воды и ниже травы, неприметным и окончательно потухшим — в своей-то яркой накидке, рядом с которой Тарталья иногда чувствовал себя куском черно-белой фотографии. Но не в такие моменты. Сейчас Тому отчего-то стало жалко — по-настоящему. — Да частенько, — Тарталья почесал голову, закусывая губу от неловкости. — Присылаю там, знаешь, сувениры из разных стран. — Так ты путешествуешь много?! — А что в этом удивительного? У нас много клиентов по всему свету. И мир смотрю, и платят хорошо. Одного взгляда на Тому хватило, чтоб понять: все-таки это было удивительно. Если б эти широкие, пораженные до бесконечности глаза не были такие, абсолютно потерянные, отличающиеся от всего, что Тарталья видел до этого, он бы даже умилился. Но на этот раз с ним все было слишком серьезно. — Ты… — Тома снизил тон, и придыхание его и из ниоткуда взявшийся драматизм немного пугали, — смотрю на тебя и думаю… ты такой свободный, Аякс. Мне кажется, я тебе даже завидую. — Брось. Ты многого не знаешь. — И все-таки, — продолжил Тома полушепотом, — я бы хотел доверять тебе. С усилием ребенка, отказывающегося принять горькое лекарство, Тарталья проглотил до пошлости откровенное «я тебе тоже». Время от него уходило, небо желтело, и он был в западне. Но сейчас это даже не злило. Рядом с Томой — точно нет. Когда он был такой, он и нравился как будто бы немного больше. Только чувство ответственности холодило спину. И откуда только взялось?.. — И зачем тебе это? — Тарталья наконец скривился. — Слушай, я не ищу друзей. И мне плевать, доверяешь ты мне или нет. — Знаешь, Аякс, — Тома тяжело вздохнул, и впервые его голос тронул до глубины души. От неожиданного напряжения органы прижались друг к другу. — Мне… мне здесь страшно одиноко. Я просто подумал, что… — Он шумно выдохнул, нахмурив брови. Эту реакцию не перепутать ни с чем: Тома злился. На себя. — Ладно, пожалуй… неважно. Забудь. — Ну неважно так неважно. Тарталья резко встал. — Лови крабов своих, — сказал он, — мне надо работать. Ноги сами понесли его к выходу, где грот плавно переходил в дикий пляж, пронизанный отвратительным треском, Тарталья обернулся, чтоб убедиться, что Тома все еще возле камня, не приснился ему, живой и без новых ран. Сильнее всего на свете Тарталья опасался, что обернется — и там не будет никого: только холодный камень, впаянный во влажный песок, и сваленные в углу вещи. Тарталья возвращался в свое личное одиночество. — Ты же… э-э-э… тут будешь? Подождешь?.. То есть… не уходи далеко, я не буду тебя по всему острову искать. И отбивать от пиратов. Тома, до этого обеспокоенный распутыванием сети, тепло посмотрел в ответ и мягко кивнул. …Петляя вглубь острова, Тарталья оглядывался. Каннадзука играла с ним — заводила в бурьян, вела мимо трещин в скалах, которые попадались несколько минут назад, и настороженно усиливала треск с каждым следующим шагом. Тарталья не выдохнул, когда их скромная пещера скрылась за валунами, — на самом деле, он предпочел бы, чтобы она была видна отовсюду. Или чтобы ее не было вообще. Сам не зная почему, Тарталья тревожился. Что вернется — и Томы уже не будет, ни удочки, ни запаха бродящей сливы, ни жужжащих вокруг мух. Только голый, оставшийся без следов человеческого присутствия остров. Тарталья читал о таком в одном из романов, — на самом деле, совсем-совсем короткой новелле, похабно-короткой, и думал, что и сейчас ощущает недосказанность. Боясь, что Тома ему привиделся, где-то в глубине души Тарталья надеялся, что выдумал его от изнурительного одиночества, и сетовал, что вообще пытается анализировать то, что анализировать невозможно. Тома засел в его мыслях, тепленьком местечке, с важностью питона, и никак не вылезал обратно. Его грустные глаза и теплые руки. Все еще как будто ощутимое касание. Кончики пальцев сквозь бинты. Милые губы — в улыбке. Тарталья прогонял его, заставлял мозг думать о чем-то кроме, но выходил всегда в одно. И это было больно. Что бы Тома вообще делал, знай правду? И знал ли он ее вообще? Не мог не. Тарталья вяз в мыслях сильнее, чем его сапоги — в чавкающем болоте, прямо на отблесках закатного солнца. Небо розовело, и в вечернем свете травинки, высохшие от электричества сакуры становились более фиолетовые. Тарталья слышал свое дыхание. И оглядывался. Он снова оглядывался. В миле на юг появились признаки человечества. В песок врастали редкие дощечки, а путь безнадежно закрывала каменная ограда — такая же, какую Тарталья видел еще недалеко от пляжа, построенная городскими чиновниками. Даже мшистый узор на ней был тот же. Треск — единственное, что здесь было не от человека, — нарастал. Инородный шум, еще более жуткий, раздавался откуда-то с вершин скал. Гудение древнего, почти доисторического механизма. До Тартальи доносилось лишь жалкое эхо, вторично отраженное от камня. Волосы на затылке шевелились. Тропинка не заходила в Татарасуну, но настороженно вилась вокруг. Фонари неохотно освещали дорогу. Часть из них мигала, часть — не работала совсем, но Тарталья шел на свет и втягивал воздух в грудь — глубоко, пока легкие не наполнялись до отказа. Пахло здесь не так приторно-сладко, как в городе, — нос дышал легко и спокойно. Дорога гнулась спиралью, поднималась выше неспешно и почтительно. Тарталья шел, считал шаги, мимо тачек с углем и деловито-голубой рудой. Рядом с некоторыми лежали каски с пробитыми фонарями, кирки, сумки на длинных, как змеи, ремешках. Шахта-призрак: все добро бросили в одночасье, как хлам, и бежали как будто бы без оглядки. Облизываясь от мысли, что это место хвастается жестокой автобиографией, Тарталья приблизился к гигантскому проходу в скале. Она была перед ним. Татарасуна. Впервые за много лет Тарталья почувствовал себя ребенком. Он стоял перед раскрытой пастью гигантского чудовища и только и мог, что раскрывать пасть в ответ. Это… это было потрясающе. Солнце сюда не пробивалось: сквозь такой электрокупол и выжженную радиацией скалу это было невозможно. Сверху, где во вспышках молний покачивались веревочные мосты и сверкали шахтерские хибары с пробитыми стенами, над кольцом висел горн. Оттуда, где стоял Тарталья, видно было только его дно и слабый фиолетово-металлический отблеск по кайме. Горн угрожающе блестел и выбрасывал электричество. Тот жуткий звук доносился прямиком из — стрекочущий, какой-то рычащий и до обледенения зловещий. Даже воздух здесь заряжался. По спине прошли мурашки, волосы на руках зашевелились. Уши закладывало. Рот скривила ухмылка. Величие кузни заводило. Тарталья переминался с ноги на ногу и закусывал губу. Будь, думал, здесь, сукин сын, — повеселимся. Пусть даст отпор. Покажет, чего стоит шестой ранг — на пальцах, на пальцах, ублюдок, покажет. Смешно. Никто здесь не прятался. Никаких признаков обнаглевшей куклы. Руда в брошенных тачках, кирки под булыжниками, проржавевшие до сердцевин подъемники, смотровые вышки вокруг. Одна стояла в нескольких шагах — пустая, как бочка, — и устало провожала день. Внутри никого не было, и как будто бы Татарасуне и не был нужен никакой охранник: шахта защищалась молниями, непроходимыми скалами и архонты знают какими еще приблудами. Воздух в пещере был реже и тяжелее — забивался в нос уже на подступе, в двух шагах от тропинки, что безразлично поскользила выше в гору, к статуе Вельзевул, которая была видна еще с пляжа Наруками. Вагонеточные пути обросли сорняком, наглым до изумления. Трава эта была просто сумасшедшая, раз пыталась жить в этой атмосфере, питала корни местной водой. Заводь, ядовитая до последней капли, светилась фиолетовым и угрюмо двигалась под горой, запирая клочок земли с подъемником в небольшой островок. Неэлементальному существу выжить здесь было невозможно. Шахтеры наверняка ночевали где-то в районах северо-восточных пустырей. Шаг глубже — и где-то справа, возле каменного свода треснула ветка. Угрожающе рядом. Почти под боком. Тарталья стиснул зубы. Волна первобытного, доисторического гнева прошлась по телу. Взгляд поплыл. Тарталья взялся за ножи. Подлез к кустам. Колючка впилась в ладонь. Из горла выдралось шипение. Шелест кустарника напугал обоих. Картина открылась страшная. Тарталья цыкнул от негодования. Самурай поправил доспехи. Судорожно, мокрой рукой, что вытер о скалу. Мальчишка — весь красный от стыда и пота. Всего лишь решил отлить в укромном местечке. Тарталья закатил глаза. — Чтоб мне вас, гражданских! — вскрикнул самурай, забавно пыхча, и взглянул на кисти так, будто их уже надо ампутировать. — Нельзя же так подкрадываться! Что вы вообще тут?.. Как вы вообще нашли?.. Как вы вообще оказались?.. — он давился слюной, лязгнул своим магари-яри, неуклюже направляя кончик лезвия на Тарталью. — Немедленно покиньте государственную территорию! — Мне надо пройти. В каком-то смысле это было потешно. Лицо самурая скукожилось, как гнилой картофель, — он стиснул зубы, сверкнул испуганными глазками и плотнее обхватил магари-яри. Зеленый. Все они так реагировали. Как по методичке: каждый, как один, — неубедительно и старомодно, время только зря тратили. Но здесь — надо было играть в вежливость. Или оставаться в рамках приличия. — Вы… вы не слышали?.. Это государственная территория! — он боялся собственного голоса, произносил последние слова, как заклинание, и оттого выглядел еще более жалко. Тарталья другого и не ждал: никто и никогда не пошлет в эту дыру хоть мало-мальски талантливых рекрутов. — Разбойник! Я при исполнении! Я позову подкрепление! Я… я!.. — Равняйсь! Любимый трюк Тартальи. На вчера выплюнувшихся из части солдатиков — действовал безотказно. Отрезвлял не хуже ведра ледяной воды, и Тарталья прекрасно знал, как это работает — уж в этом не мог сомневаться никто. Этот тоже встал по струнке, зубы стиснул, пот по виску побежал, и ноги заскрипели. Ну кто бы мог подумать. — При исполне-е-ении, государственная террито-о-ория, — Тарталья смаковал. — Вас в Кудзё не учили, что надо представиться, если хочешь задержать кого-то? — Огура Ю, сэр, — прошептал самурай и вжался в скалу. — Вот что, Огура Ю, — Тарталья подошел ближе, пробуя на вкус фамилию, которую определенно уже где-то слышал. — Давайте не будем создавать друг другу проблем. Вы никому не скажете, что я прошел на государственную территорию, а я не скажу, что вы оставили пост и обоссали ее. Тарталья выудил сверточек из рюкзака. Обычная филькина грамота, которая давала право любому предвестнику пройти по делу государственной, — мать его, Тарталья уже ненавидел это слово — важности. Даже если это дорогущий паб-бордель в городе. Когда-то очень давно, будучи всего лишь стюардом Пульчинеллы, он увидел, как это работает, — и вытирал потом слюни с пола, а потом уже научился сам. Что-то вечное и недосягаемое — и теперь в его костлявых руках: разрешение делать что угодно и с кем угодно, потому что — государственная значимость. Палочка-выручалочка для любого преступления — во имя цветущего мира, конечно. Огура Ю пробежался глазами по тексту. Дословно припомнить сложно, что там насочиняли, но — что-то про череду разбоя и грабежей в Инадзуме. И что Тарталья должен этим заняться. Он никогда не уточнял: отчего-то был уверен, что не понадобится. В один из вечеров, когда ужин задержался, Тарталья наплевал на печать семечек, свернув бумагу кульком. Конечно, дело о кучке фатуйских крыс было лишь прикрытием, но впервые Тарталья обеспокоился, когда Тома признался, что это все происходит в Каннадзуке. За Тому больше всего стало неспокойно, и сейчас, пока Огура Ю выверял каждую буковку едва ли не с лупой, Тарталья подумал, что Тома там совсем один, — и проклял себя за эти мысли. — Они уже всем кость в горле, — промычал Огура. — Я должен вас сопроводить и зафиксировать присутствие. Пройдемте. Когда они вышли, солнце уже стало совсем оранжевым. Грудь задышала свободно, волосы улеглись, а не стояли дыбом, и внутри стало поспокойнее. Они и так были на скалах, но поднявшись на пост, Тарталья увидел, что вся Каннадзука была на ладони — с бирюзовыми лесами и совсем уж жалкими пустошами. Жизнь билась к свету даже в самом опасном острове Инадзумы. Тарталье нравилось думать об этом так — что место под солнцем, даже таким спокойным и под ночь уставшим, надо заслужить, разбиться за него в кровь и плыть, плыть, плыть против течения и куда-то наверх, как он это делал с четырнадцати лет. Грот, в котором было их небольшое укрытие, отсюда не просматривался. По спине пробежал холодок. Между ним и Томой лениво лежали несколько миль. Тарталья вернется глубоко затемно, даже если пойдет обратно сейчас. Хотелось молиться, чтобы этот дурень не лез дышать свежим воздухом. В любом случае… продержаться ему там осталось немного. А там уже можно решить с ужином. — Подпись — здесь и здесь, — попросил Огура, дрожащей рукой протягивая ручку. Тарталья взял потрепанную книгу учета, толстую, как несколько штырей, но по большей части пустую. Неудивительно это было — какому идиоту вообще может понадобиться сунуться сюда? Несколько первых страниц, с желтыми пятнами от высохшей, случайно пролитой жидкости, были исписаны небрежными, даже немного капризными чернилами: кто, куда и зачем. К удивлению, последние два человека были здесь не так давно, в пределах пары недель, с именами прям нарочито-чужеземными. Ребята с южных земель. Для верности Тарталья перечитал журнал еще раз — ни одной знакомой фамилии. Он снова заходил в тупик. Очередное напоминание, что его просто сослали. — Нечасто гости тут у вас, — промычал Тарталья куда-то в воздух, сам не зная зачем. Одиночество доконало. — Совсем никого, — охотно ответил Огуро, — кроме фату… кроме разбойников, сэр. И те смелые припасы только таскать. Не знаю, зачем вам в шахты — никого там нет. — Посмотрим еще. — Точно никого! — гаркнул Огура. — Думаете, я бы остался иначе? Вот, вот где, — он указал себе на горло, — сидят они у меня. Мало того, что от семьи оторвали, еще и в несколько смен здесь. Все наши ездить перестали. Один я не догадался попросить перевода. Этого пацана можно было понять. По крайней мере Тарталья знал, что он чувствует, — и почему из него полились слова, как вода из пробитой плотины. На его месте Тарталья бы уже давно сбросился с самой высокой скалы Каннадзуки, повесился на статуе Вельзевул или утопился в наэлектризованной воде. Вариантов было масса, и никто не остановит. До жути привлекательная мысль. — Их будут судить, — Тарталья почесал голову, выдавливая из себя ложь, — по нашим законам. Можете не переживать. — Я надеюсь на вас, — Огура просиял, даже нашел в себе силы коротко улыбнуться. Наверное, был в той еще фазе, когда военные верят в героев и справедливость, рукоплещут, когда насильников и педофилов кладут на гильотину. Хотя Тарталья не смел его критиковать, потому что сам был — и временами есть — такой же. Абсолютно такой же: с розовыми очками, стекло которых уже опасно трескалось. — Знаете, нам говорили, что все фатуи заслуживают смерти. Вообще-то. Но когда вижу вас, сразу… — Заслуживают, — прервал Тарталья, и выпад этот был то немногое, что шло искренне и от души. — Сами смотрите, — Огура выплюнул эти слова, переминаясь с ноги на ногу. Ему явно было неловко. Смешной такой. Тарталья говорил правду, но совсем не смущался. Так ты чувствуешь, что становишься чуть менее бессовестным. — По крайней мере благодаря вам я, возможно, наконец увижу сестру. — Далеко живет? — Наруками, сэр. Бизнес у нас семейный. Лучше б я тряпками занимался, чем, — Огура окинул рукой зияющую дыру в шахте, — вот этим. А сейчас даже пигментом не помогу! Держался одно время, но суда, суки, проверяют. Рыбу ловить и остается, — Огура цыкнул, доставая платок и сморкаясь. Его совсем не было жалко. Тарталья понял, где слышал эту фамилию, и сложил дважды два в голове. Лоб можно было пробить от собственной тупости — единственная фамилия, что он знал в Инадзуме, не считая наглых, пухломордых торговцев. Конечно же. Лавка кимоно. Семейный бизнес. Проблемы с поставками. Смешно до недоверия: поверить было сложно, что все складывается настолько удачным образом. И рыба, сама того не подозревая, попалась на самый жирный крюк в арсенале. Прям на ту нелепую удочку, что этот придурок оставил в гроте. Тарталья отбросил ручку и ухмыльнулся. — Знаете, Огура, я думаю, мы договоримся и без подписи. И без сопровождения, — Тарталья прыснул. — Не повезло, что с утра ваша сестра уже все рассказала. — Сэр?.. — его глаза испуганно блеснули, а когда доперло, что спалился, глупец бросился в колени, почти отбил их, и захныкал: — Не делайте этого, сэр! Умоляю! Я не мог не!.. Только не ее! Это я! Я! Я руду вывозил! Наш шелк продается в самом Ли Юэ, вы не можете!.. Вы!.. — Успокойтесь! — шикнул Тарталья и в отвращении попятился. — Суди мы каждого идиота за контрабанду — в армии были бы сплошь безголовые. Считайте это нашим маленьким секретом, — он опять хихикнул. — Но в шахты я пойду один. Огура хватал ртом воздух. Инадзумская система была вся сгнившая до костного мозга рыбьих позвонков. Смотреть было невозможно на это безобразие. — Спа… спасибо, сэр… — Не за что, — проворчал Тарталья. — В знак благодарности я заберу пару камешков с собой и хорошенько спрячу. И будет ваш семейный бизнес процветать. Моим деткам тоже одеваться надо. Огура поджал губы и кивнул. Учетная книга в его руках грузно хлопнулась на дощатый пол. Огура оперся о бортик и посмотрел далеко на садящееся солнце, то ли сестру там высматривая, то ли пугаясь, что видит его в последний раз. Ссытся, что Тарталья был наглым предателем и сдаст с потрохами. Да подумаешь — руду пару раз присвоил. Преступник. Помереть со страху можно. Налоги еще, поди, не платит — опасный ублюдок. Тарталья расхохотался. Огура боязливо прищурился. — И чего это вас, чужеземцев, в шахты тянет, — запричитал. — На днях были двое — из Сумеру. Академики какие-то. — Зачем занесло? — Да архонт их знает, — проворчал Огура. — Тоже разрешением трясли. Про легенды спрашивали. Кабукимоно очень интересовались. Тарталью словно облили кипятком. Глаза чуть не вылетели из орбит. Неужели… Неужели это? Это?.. — Кабукимоно?! — воскликнул он так, что Огура пошатнулся. — Что, что они искали?! Огура недоверчиво сощурился. — Фольклор, — сказал он после паузы. — Легенда есть, что жил у нас тут кукольный человек. Рука об руку с шахтерами. Микагэ тогда еще рванул впервые, — Огура вздрогнул. — Людей полегло — жуть. Архивные записи. Можете подняться к хибаре у горна. Там оно. Ценное все и так уперли, ничего не будет. …В шахту Тарталья вернулся охотно. Немного вглубь он увидел небольшое месторождение. Вагонетка застыла возле, оставленная тут на месяцы: в ней были кучи земли и кристаллики голубой руды — костного мозга. Тарталья взял немного — упругие, едва заметно светящиеся. Цвет и правда красивый. Подходил глазам Тони. Очень скоро Тарталья увидит ее. Он пообещал это себе и спрятал руду в карман. Татарасуна была выше и масштабнее, чем казалось. Проходы и трубы печей были выбиты прямо в скалах. Только гадать и можно, сколько сил и жизней человеческих ушло на бурение. Тарталья шел по веревочному мосту, что опасно раскачивался прямо над заболоченным мертвым водоемом. Искорки разрядов доходили до моста, и в голову из-за этого лезли совсем уж подлые мысли. Это вообще было загадкой: как здесь работало хоть что-то. Тарталья бы испугался разжечь здесь печь. Одной спички хватило бы, чтобы все взлетело на воздух, к самому дну Селестии, и осталась бы черная дыра. Волосы снова становились дыбом, и серьга неприятно вытягивалась вдоль электромагнитного поля. Горн был еще высоко над. Тарталья поднимался. Несколькими уровнями выше дорога полностью пролегала в горе. Ноги изнашивались и ныли, сгибаясь едва ли не в четыре раза. Уши забивал уже до тошноты знакомый гул. Тело сопротивлялось, а нос дышал через раз. Тарталья двигался сквозь боль и силу. Из глаз почти бежали слезы. Треск усиливался — еще и еще. На новом веревочном мосту он давил на барабанные перепонки, грозился разорвать их на мелкие лоскутки. Ступни наливались свинцом. Тарталья поднимался. Перед глазами всплыли брат и сестра Огура. С каждым шагом Тарталья клялся — что вернется к Тоне. Однажды. Может, даже через год или еще позже. Со всеми конечностями. Не просто вернуться — отдать уже это проклятое кимоно. Сказать словами через рот, что оно — особенное, оно для нее. Тоня. Мама. Папа. Губы были обкусаны в мясо. Их семейная привычка. От треска в ушах хотелось вопить. Тоня. Мама. Папа. Громкая молния родилась под водой и ударила в скалу. От нее откололись камни и полетели далеко вниз, навсегда скрывшись под радиоактивной водой. Треск. Треск. Тоня. Мама. Папа. Он вернется. Вернется домой. Бросит к ногам Царицы труп этого ублюдка — изуродованный, без рук и ног, без единой, сука, капли крови. Тарталья пустит ее прямо в заводь. Чтобы сдохло все то, что до сих пор не успело. Веревочный мост шатался сильнее. Порыв ветра сорвал с крыши хибары какую-то железку и уронил туда же — глубоко вниз, прямиком в нутро этого чудовища, в его фиолетовый желудок. Сказитель. Кимоно. Тоня. Мама. Папа. Взгляд помутился. Тарталья поднимался. Ноги почти не слушались. Интересно, каких там крабов сейчас ловил Тома. Интересно, как он там был сам. Интересно, зачем вообще об этом думать. Тарталья добрался до главной хибары. Она шаталась на ветру и грозилась рассыпаться в доски от следующего же порыва, но — упорно и высокомерно стояла, по-геройски сопротивляясь. Гул Микагэ здесь был тише. Оглушило?.. С титаническими усилиями Тарталья провел пальцами по ушным раковинам. Никакой крови. Тогда почему?.. Электрокупол? Какая же глупость. Очередная местная херня. Сил уже думать не было. Тарталья съехал на колени. Шахтерский домик осуждающе покачивался. Даже эта халупа была более крепким орешком. Тарталья прижал ладони к глазам. Слезы не шли, как бы сильно ни хотелось. — Аякс. Ничего страшного не происходит, я здесь. Вставай. Пожалуйста! Все в порядке. Тоня. Мама. Папа. Все они сейчас растворились в небытии его памяти. Темноту не освещали ни их медно-рыжие волосы, ни разочарованные, но добрые глаза. Все — в пекло, все — в те глубины его души, в которые не заглянет ни один архонт. Голос Томы. Единственное, что сейчас звучало в голове — и немного пересилило горнов гул. Тома был перед ним, как живой. Его присутствие, даже фантомное, трогало. Жалкая фантазия, чтоб не хотелось сброситься вслед за железкой. Тома. Тома. Будь здесь. Будь в порядке. Будь здесь. Будь в порядке. Тарталья обещал вернуться. Тома обещал, что будет ждать. Будь в порядке. Пожалуйста. — Поэтому я и хочу доверять тебе, Аякс. — Тебе это не нужно. — Нужно. Тарталья вполз в хибару и прижался спиной к стене. К горлу подступала тошнота, когда он открывал глаза. От каждого движения. Тарталья пытался встать — и снова падал на колени, на надцатый раз его вырвало. Рука нашла воду в рюкзаке. Тарталья сглотнул сладковатый привкус. Он умрет здесь. Архонты, он здесь умрет. Грудной стон вырвался из горла. Поднять веки — сродни новой порции яда. — Хандра это все, Тома. Обычно я не такой. — Ты очень сильный. — Я знаю. Желудок скрутило еще раз. Тарталью вырвало — желчью. Он приобнял колени и завалился на бок. Вереницы разноцветных точек — бежали, отпечатываясь кляксами на веках. Глаза не открывались. Нос обжигал запах рвоты, гнилых книг и сырого отоги. Симфония боли и унижения. Тоня. Мама. Папа. Тома. Тарталья не звал на помощь: горло не слушалось, вместо криков наружу выходили только стоны, что ненадолго заглушали горн Микагэ. Голова пульсировала от острой боли. В какой-то момент Тарталье казалось, что он теряет сознание. Возможно, это было правдой. Время потерялось и выплыло из рук. Ничего, кроме темноты, там не было — там, где он находился. Тарталья терял себя, возвращал обратно, совсем ненадолго, и по новой — в этот замкнутый круг. Он выпускал свои мысли из виду и снова находил, но когда находил — молился о возвращении во тьму. Пятна танцевали перед ним, скатываясь в антропоморфные образы. Тарталья узнавал в них родных. Слышал голоса. Не мог различить, о чем они говорят. Только долговязый, бесформенный шум. Мозг плавился в кашу и бился в агонии. Тарталья стирал руки о пол, свернулся калачиком в ожидании, когда это кончится. Голоса становились сильнее. Его рвало еще несколько раз. Он шипел, изламывая руки. Если б были силы дотянуться, Тарталья перерезал бы себе горло. Когда потянулся к кинжалам, вспомнил, что обещал. Он всегда выполнял обещания. Он вернется. Был обязан. Его история не могла закончиться здесь. Что, если его будут искать? Тома его будет искать. Тома. Тома. Найдет в луже желчи, с занозами под ногтями, с гримасой вместо лица. Архонты, да плевать уже. Тарталья обхватил нож. Его трясло от страха и тошноты. Надавил подушечкой пальца на лезвие. Когда пошла кровь, стиснул зубы. Сделать что-то большее? Смешно. Жалкий трус. Сделай это, шептала маска. Новая лучшая подруга. Мертвые прорези ее глаз всплыли под веками. Она сплелась из кислотно-зеленого и кроваво-красного. Тарталья не мог приказать ей уйти. Он повернулся на другой бок и проглотил накатившую тошноту. Эти позывы шли волнами, как в штормящем океане. Маска повернулась вслед. Хихикала. Тарталья слышал это даже сквозь молнии. — Пошла вон, сука… Тарталья понял, что может разговаривать. Шептать. Его организм не отреагировал на это очередным позывом, — судя по всему, в нем может закончиться даже желчь. Или печень. Или он уже мертв. Тарталья прижал к себе колени и ощутил их более осязаемыми. Пятна медленно гасли под веками. Глаза все еще не открывались. Слух неспешно возвращался. Гул не лился в уши. Грудь растягивалась на вдохе шире. Тарталья сглотнул и осознал, что его сухой язык чуть не разодрал нёбо. Бутыль с водой не была пустой — Тарталья помолился Селестии. Сделав глоток, он чуть не задохнулся от кашля. Горло было высушенным, рот инстинктивно хватал воздух. Вода не выходила обратно. Не отравлена. По башке будто били топором, но теперь она ощущалась на плечах ясно и весомо. Тарталья взял себя за волосы. Мокрые насквозь. Его рубашка пропиталась болезненно-мускусным запахом. Тарталья смог сесть. Медленно, не нарушая внутреннего равновесия, открыл глаза. Проведя ладонью по щекам, понял, что все-таки плакал. Ощущение было, как будто органы перемололи в кашу и выдавили наружу. Он был внутри хибары. С пятого раза встав на ноги, увидел кавардак. Рюкзак валялся среди листов бумаги — кип, кип и кип документов, отчетов, личных дневников руководства и кто знает чего еще. Сделав шаг, Тарталья понял, что стоит на земле твердо. Снаружи гудел Микагэ, но не давяще, а каким-то фоновым, но все же омерзительным звуком. Тарталья пытался отдышаться и прогонял мысли о том, что случилось. Сделав еще шаг, искренне обрадовался, что не свалился. Брать сумку не решился. Просыпающийся разум говорил, что надо бежать сломя голову, но Тарталья подошел к столу. Отчеты. Кляузы. Непонятные обрывки информации. «Шахтеры бьют тревогу и посылают телеграмму на Наруками. Первая катастрофа Микагэ». Тарталья пробежался глазами. Насколько уже мог соображать, понял, что бесполезное старье. «Накамура и бригада — авария в печи. Рабочие получили ожоги не менее шестидесяти процентов тела». Скука смертная. «Экспорт руды превысил две годовых нормы. Пошлите сегуну, что мы жертвуем людьми». Фотографии, фотографии, фотографии. «Забастовки не прекращаются. Эта война пожирает нас до костей. Наруками — нет ответа». Ни в датах, ни в заголовках — никакого порядка. Тарталья отсеивал одни документы за другими. «Провизию на месяц израсходовали в три недели. Этим идиотам нечем себя кормить». Кипа за кипой. «Гости из Фонтейна подошли к Микагэ. Приказ остановить любые работы. Сегунат будет в ярости». И прочее, прочее, прочее. Тарталья отбрасывал одно за другим. Бесполезный хлам. «Мы гордимся нашими товарищами, оставшимися в вечности не для Нее, но для родных и братьев, которые никогда их не забудут», «Выловленную рыбу запретили есть. Мацуоко умер от неизвестной болезни», «День рождения командира — эти придурки где-то раздобыли сакэ», «Смерти, смерти, смерти. Вчера отправили домой еще одно тело», «Кто-то говорит, что это все кукла». Тарталья задержал взгляд на последнем заголовке. Фотографии не было. Истерично набросанный дневник, что потонул в бесполезных шаблонах и формах отчетности. «Я знаю, что они винят тебя, и больше не могу защищать. Они пьянеют и начинают драться, как дикие животные. Я уже слышу крики. Сжечь куклу, кричат, сжечь ко всем херам. Рев их уже нечеловеческий. Все человеческое в нас взорвалось вместе с горном. Я не могу больше слушать этот бред. Никто тебя не закроет сегодня, а кто попробует — умрет следом. Никто не попробует. Все боятся. Они боятся и распаляются оттого только сильнее. Возможно, это последняя ночь, когда ты еще дышишь. Если однажды прочтешь — считай, что это моя искренняя просьба о прощении, от меня и всех нас. Во мне есть сила написать об этом прямо, не советуясь и не ставя никого в известность. Наша вина бесконечна, а грех неискупим. Возможно, это всего лишь исповедь сумасшедшего старика. Перед своей смертью, твоей смертью и смерти нас как доблестной общины ты должен знать, что Инадзума этого никогда не забудет. Сотрет имена и лица, но не катастрофу, участниками которой мы стали подневольно. В тот день, когда тебя привели, мы были сплочены сильнее, чем братья. Это просто невозможно описать. Я и не буду. Ты видел все своими глазами. Чувствовал своим сердцем. Тогда оно еще у тебя было. В этих землях люди и ёкаи терялись друг в друге, мы жили общиной и думали, что это справедливо. И поэтому облажались. Мы принимали это как должное. Ты не был особенный. Твоя боль делилась между всеми и, поделенная, исчезала вовсе. Здесь ни у кого нет матерей: чьих-то поглотило безумие, многих унес татаригами. Мы все здесь думали, что семья друг другу — и станем семьей тебе, но наша сила в момент стала слабостью и выжала из тебя все соки. Ты уходил в себя, вел себя странно. Здесь начали исчезать люди — у меня больше не может быть доводов в пользу твоей неприкосновенности. Возможно, ты единственный из нас, кто познал священную любовь родителя к ребенку — перед тем как лишиться ее навсегда. Мы же простой народ: сироты, добровольно-принудительно очутившиеся здесь простаки, сыны шлюх и сбежавших отцов. Мы никогда не могли понять тебя. Думая, что кабукимоно человеку друг, как любое живое существо может быть другом другому живому существу, мы старались давать и просить в ответ понемногу. Мы устали. Каждый день кто-то обжигается, кто-то дерется, получает вести из дома или решает покинуть нас навеки. Я трус, ты сам это говорил, и если мог бы — сказал бы тебе бежать. Они злятся. Мне страшно. Я не знаю, ты убил командира или нет, не знаю, по чьей вине рванул этот проклятый Микагэ. Эти ублюдки из Фонтейна развернулись и смотали, поджав свои надушенные хвосты. Мы устали — собирать тела по частям, доверять кому-то, кто не мы. Они поднимаются. Надеюсь, ты уже сбежал, потому что я закрою твою палатку грудью. Когда увижу командира, передам ему, что так и не смог предать тебя. По его просьбе, которую я пообещал по своей глупости исполнить». Тарталья порылся в окрестностях письма. Абсолютное ничего. Снова заголовки. На другой стороне изжелтевшей бумаги было написано свежими чернилами: «Материалы по делу кабукимоно, наконец, переданы в Тэнрё». Тарталья выругался и застонал от головной боли. Немного погодя, порылся в бумагах и, убедившись, что это уже точно бесполезный хлам и любую хоть сколько-нибудь ценную информацию отдали копам, вышел из хибары. Веревочные мосты, скалы, проходы в стенах, шахтерские истрескавшиеся домики проносились мимо, далеко назад, смазываясь в фиолетовое пятно. Даже отпуская, Татарасуна ехидничала, как дикая птица: возле выхода из пещеры Тарталья оказался быстро настолько, насколько мог воспринимать. Если б спросили сильно позже, он бы ответил, что пересек в один прыжок то, что парой часов назад осиливал как будто бы вечность. Если так работали идеалы, к которым Вельзевул вела свой обессилевший народ, то она все делала правильно. Только выпрыгнув из пещеры и озираясь на смотровую вышку, Тарталья понял, что его путешествие в шахтах, наконец, окончено. Ночной холодный воздух обжег лицо. Ноги все еще путались и едва ли не завязывались в узел. Плевать уже. Тарталья бежал. Слышал только плеск воды под сапогами и ободряющий шелест кустов. Он перемахивал через них и рвал брюки в клочья. На это тоже было плевать. Ничего из этого уже неважно. Тарталья чувствовал, что упадет замертво, — и только ускорялся. Вперед, вперед, вперед. Рюкзак мотивирующе бил по спине. По памяти, без света, инстинктивно. В ушах — свист ветра и пение цикад. Перед глазами густая тьма и снова как будто бы Тома — беззащитный и в идеальном месте для засады. Тарталья старался не думать — только хватать ртом вкус свободы до дерущей боли в горле. Хотя бы ненадолго. Чем меньше оставалось сил, тем быстрее он бежал. Тарталья даже не знал, чего боялся, — не увидеть Тому? Увидеть его мертвое тело? Бред. Его оставили на несколько часов. Этот дурень не мог быть настолько неудачником. В Каннадзуке было холоднее, чем кажется. Тело зябло. Выдыхать больно. Ноги несли из последних сил. Тарталья ускорился сильнее, едва из тьмы соткались знакомые сросшиеся скалы. До грота было рукой подать. Он в безопасности. Тома — в безопасности. Пусть эта мысль и не грела — физически, но если Тарталья не знал, что такое счастье, то уже и не мог предположить, какое оно. Чем вообще оно было. Твердой землей под ногами? Бантиками на бинтах? Вкусной курой под слоем топленого жира? Абсолютно неясно. Тарталья рухнул на колени. Лоб коснулся холодной скалы. Пот ниспадал ручьями, и голова была похожа на водопад. Одышка обжигала носоглотку, и сил едва ли хватало на пару движений. Хотелось заснуть глубоким сном и проснуться — где-нибудь дома. Тарталья зажмурился. Открыл глаза — Инадзума. В сотый раз это уже даже не оскорбило, не обидело или что-то такое. Да, старая добрая Инадзума. Тома был по ту сторону каменного свода. Скорее всего. Рукой подать. Эта мысль делала хорошо. Сейчас это было самым главным. Дыхание медленно уравновешивалось. Грудь дышала глубже. Воздух все еще жегся, вода из бутыли оросила рот. Тело возвращалось в норму. Тома… совсем рядом. Наконец-то. Это означало, что уже с утра они будут на Наруками, а значит, день, когда он, наконец, вернется домой — еще ближе. Тарталья сглотнул — и стиснул зубы. Глаза вылетели из орбит. Тарталья прижал руку ко рту. Прикусил ладонь до искр из глаз. Из грота доносились голоса. — Сумку открывай! По телу прошелся разряд. Кто-то гаркнул — дикарским басом. Голос абсолютно точно не Томы. Внутренности стянулись в петлю. Судорога связала тело. Там кто-то был. Твою мать, там же кто-то есть — с Томой. Взгляд размылся — от гнева и возбуждения. Какой бездны во имя вас принесло. Мухи навозные. Смелые дохрена или что? Тарталья застыл, боясь задеть ветку. Они были так близко. И Тома наедине с ними — безоружный, с перебинтованными руками. Тарталья сделал шаг. Ветка хрустнула, и голоса настороженно затихли. Тарталья стиснул зубы до боли в висках. До прохода в пещеру — несколько хрустов. Он успеет. Не может не. Он точно успеет. — Это мы возьмем с собой, — хихикнул второй, мерзкий. Тарталья сглотнул. Какое-то копошение и смешки. Бубнеж. Слух напрягся и был сейчас острый, как клинок. — Я… я делал это для друга, я… Кислота разлилась по желудку. Это был голос Томы. В голове помутилось. Сердце застучало. От такого испуганного голоса хотелось вопить. По тону было слышно, что защитить он себя не может. Тарталья знал, что этот мир был для сильных, — и сейчас это нихрена не радовало. Сердце билось о ребра. Так сильно, что как будто бы можно услышать со стороны. Тело затекло в неудобной позе. — Он у нас говорящий! — снова первый. — А мордашка милая у тебя. Отсосешь, принцесса? В живых оставлю! Если поработаешь хорошо. Гнилой гогот. Звук удара. Тарталья сжал голову. Сердце подпрыгнуло и упало глубоко вниз. Они… угрожают Томе?.. Они угрожают ему?.. Вот это сейчас происходит?.. Камень вдавливался ему в колени. Органы перемалывало в фарш. Он… он предложил отсосать?.. Еще шаг. Никакого хруста. Стук. Неужели это сердце. Неужели оно стучало. Неужели оно было. Все еще. Он почти добрался. Он почти загородил им путь и застал врасплох. Вот так. Шаг. Еще шаг. Гогот. Еще один звук удара. Вскрик Томы. Металлический лязг. Вскрик. Кровь закипела. Еще шаг. Ну же, сука! Без паники, нужно немного, немного… — Принципиальный какой… Скажи «пока-пока», принцесса. Тарталья вытянулся в проходе и облизнулся: — Пока-пока, принцесса. Их было двое. Уроды. Рваные, потрепанные. Они застыли в изумлении. Один выл и закрывал глаз. Второй держал катану у горла Томы. Тот бросил испуганный взгляд на Тарталью, короткий и почти невесомый. От этого вида внутри проснулось чудовище. Этот ублюдок… катану… на Тому… Тарталья зарычал. Ярость расползлась по телу. Он ненавидел, когда на безоружных нападали. Он ненавидел это. Тарталья обнажил клинки. Испуганные глаза Томы. Тени дрожат от огня. Тот, что с катаной, ржет в голос — и несется. Его металл сверкает во взмахе. Он прыгает. Рот в реве разевает. Тарталья ухмыляется. Смелости хватило?! Попался. Вот здесь ты, мразь, попался. Тарталья ныряет под бандита, и катана свистит над ухом. Движение — летит к стене. Лязгает о нее. Этот кусок дерьма даже не понимает, что происходит. Смотрит на пустую руку. Мгновение — и замахивается кулаком. Взгляд безумный и отчаянный. Он орет, уже понявший, что происходит. Тарталья перехватывает и заламывает руки. Околобезумно хохочет на всю Каннадзуку. Скучно. Как же это до смерти скучно. Разбойник согнулся пополам. Тарталья в ответ усмехнулся — и придавил коленом. Крик обласкал уши. Второй рукой достал нож. — Вот здесь, — промурлыкал Тарталья, надавив ножом, — у тебя находится сонная артерия. Держу пари, твой дружок понятия не имеет, как остановить кровь, если я ее перережу. Нож у меня тупой, — прошептал Тарталья ему на ухо, — это будет очень больно. — Аякс! — крикнул Тома. — Не… — Заткнись, — бросил Тарталья и посмотрел на второго. Под его глазам сиял фингал. — Куда вы собирались? — он надавил на шею, сильнее, и заорап каким-то уж совсем не своим голосом, слыша себя со стороны: — Отвечай! — Го… гово… говори, — зашипел первый, задыхаясь от боли. — На Ясиори! — завопил второй. Упал на колени. — Там база наша! Я все расскажу! Мы думали, он один! Хотели еды взять! Пустите! Еды взять хотели! По… пощадите! — Пу… пустите, — шептал первый. Тарталья посмотрел вниз. Этот урод корчился от боли, и — надо же — едва ли это доставляло хоть какое-то удовольствие. Он поднял взгляд на Тому: тот трясся и стыдливо прикрывал рот рукой, испуганный до позеленения. Тарталья прикусил губу до крови. Их хотелось убить на месте. Тарталья знал, что мог. Обоих одним движением. Пустить им кровь, и смотреть, смотреть, смотреть. Он встретился глазами с Томой, и тот просто кивнул, стараясь давить лыбу. Это было просто невозможно. Тарталья шумно выдохнул. Зажмурил глаза и сдался в плен мыслям, что плотно засели в голове, — он ни за что не позволит Томе смотреть на их кровь. Так нельзя. Это нельзя было продолжать. Тарталья шумно выдохнул — и отпустил руку первого. — Бегите на Ясиори, — прошептал Тарталья, не веря, что делает это. Позволяет уйти, потому что Тома кивнул. — Только пискните мне — задушу вашими же кишками. И не приведи архонты я увижу вас снова. А вот такое железо, — он подобрал катану, — нам понадобится. Эти двое попятились. Первый, что секунду назад корчился, с полной стыда рожей вдохнул воздуха и открыл рот. Тарталья зашипел. Протяжный крик разнесся по гроту. Второй бросился бежать. Первый согнулся, закрывая пах рукой. Его лицо скукожилось в гримасе. Он сполз по своду и свернулся калачиком. Скулил. Перекатывался с одного бока на другой. Тарталья судорожно, с удовольствием выдохнул — не пожалел ни капли силы в этот удар — и нагнулся к его уху. — Это — лично от меня. Убирайся, пока не отрезал. Тарталья не успел обернуться к Томе, как тот бросился к нему. Наплевал на все просьбы и обхватил — своими сильными, пахнущими морем и рыбой руками, и навалился всем телом. Тома едва ли не душил. Трясся. Трясся, как забитый котенок, впервые увидевший свет над головой. Желудок поднялся к горлу. Тарталья проглотил все слова — и совсем не прижимал в ответ. Не знал, что делать. Нахмурился, но легко похлопал по плечу. Тома дрожал, как волнующаяся поверхность воды. Спрятал голову в его плече и стыдливо перебирал пальцами складки на пиджаке. Без единой царапины. Осмелившийся врезать одному из них. Решивший бесполезно, но сразиться за свою жизнь. Тарталья улыбнулся — и чуть погладил его плечо. Сжал аккуратно. Все в порядке. С ним все в порядке. — Прости меня, — шептал Тома и прижался крепче, — я… я помню о просьбе, просто… Аякс, прости меня… — Да тебя на пару часов нельзя оставить, — проворчал Тарталья, но крепче сжал его плечо. Тома поднял взгляд. Глаза его были растерянные, округлившиеся от ужаса и обиженные. Он смахнул с себя руку Тартальи и отшатнулся. Тревога сжала желудок. Что. Что происходит? Почему он так смотрит? Холод пробежался по телу. Тарталья всмотрелся в Тому — с засаленными волосами, несвежего, а его руки… не были перебинтованы. Что с ним случилось? — Ты меня разыгрываешь? — голос Томы дрожал. — Аякс, ты меня разыгрываешь?! — он трясся и делал этим неприятно, проткнув скорлупу паники и заставив ее разлиться по всем внутренностям. — Это несмешно, Аякс. Зачем ты так поступаешь? — Да что ты несешь?! — вскрикнул Тарталья. Загадки, бесконечные загадки. Этот парень мог говорить прямо через рот?! — Я мысли твои читаю?! Я сбегал туда и обратно, а ты тут обжимаешься с какими-то уродами! Я тебе тут виноват еще?! Тома истерично рассмеялся. Вообще не так, как раньше. Теперь вся эта ситуация пугала по-настоящему. Тарталья почувствовал, как его дух просачивается сквозь кожу — наружу. С каждой новой сорванной ноткой смеха Томы. — Туда-обратно, говорит, — смеялся Томы, сдавливая голову руками. Он отдышался и процедил сквозь зубы: — Тебя не было полтора дня. Я уже не знал, что думать. Полтора дня! Аякс, что ты вообще задумал?! — А?.. Время снова замедлилось. Тарталья застыл. Еще секунда — и он бы отвесил оплеуху за такие тупорылые шутки. Но Тома только сильнее отшатнулся. Сжал кулаки и процедил невнятный звук. Отвернулся. Тарталья слышал свое учащенное дыхание. Это невозможно. Он сошел с ума. Они оба сошли с ума. Остров — играл с ними. Тарталья не знал, как это объяснить. Ничего уже объяснять не хотелось. Он посмотрел на Тому еще раз, раздосадованного и напуганного. Как. Это. Сука. Возможно. Неужели… в хибаре? Те кислотные и изнурительные видения. Вы хотите сказать, что он провалялся?.. Сутки провалялся?.. Ноги понесли его сами собой. Тарталья развернулся к выходу из грота. Выбежал вслед за ручьем. Сквозь темноту — к самой кайме пляжа. Стебущийся над ним треск пропал. Он прошел обряд инициации. Мерцающие огни Наруками возвращали в реальность. Шум прибоя ласкал слух. Хотелось глубоко вдохнуть — и разрыдаться, взвыть высоко в фальшивое небо. Хотеть плакать… Тарталья не хотел уже много лет и уже забыл, каково это. Он же такой крутой. Мистер позитив и скала непробиваемая. В любой ситуаци надерет задницу и останется довольным. Жаль только, что сейчас надирать задницу было некому. И такое у Тартальи тоже было впервые. Рубашка полетела куда-то назад, во тьму. Все равно была изодранная. Вода охладила вспотевшую грудь. Тарталья окунулся. Море пристыженно молчало. Течение колыхало его волосы. Холодно было просто до обледенения, но сейчас — было похрен. В такие моменты можно. Тарталья любил воду. Она смывала все, что только могла. Его кровь, грехи и плохие воспоминания — уходили в глубину, растворялись и больше никогда не возвращались. Тарталья как будто бы и не удивлялся: ни тому, что Сказителя след простыл, ни тому, что вся эта страна погрязла в шовинизме, ублюдской бюрократии и мелкой преступности, что он словил приход на сутки, что его голой спины коснулась теплая рука. Тарталья вынырнул. — Чего тебе? — Я думал, что если ты не вернешься сегодня ночью, — сказал Тома, — то я пойду к военным. А тут — эти… Ты так вовремя вернулся. Жизнь мне спас. Я… я хотел поблагодарить, — добавил он немного пристыженно. — Кажется, тебе пришлось не очень легко. — Тебе тоже, — сухо ответил Тарталья. Помолчав, добавил: — Мне жаль, что я втянул тебя в это, Тома. — Тарталья вытер нос. — Но они больше не вернутся. Я обещаю. — Плевать на них, — прошептал Тома. — Я… волновался за тебя. — И я за тебя. Тарталья не хотел поворачиваться. В носу щипало. Он был для себя закрытой книгой, а перелистнешь страницы — написана на другом языке. Тарталья чувствовал, что теряет себя, разбивается о камни в мясо и не может собраться заново. Это вообще нормально? Хотеть смеяться и плакать одновременно. Тарталья прыснул, зашелся в хриплом, сухом смехе. Это было настоящее испытание. Наконец-то. Может, и не ссылка вовсе. Может, шанс показать, чего ты стоишь на самом деле. Но когда Тарталья услышал плеск воды под сандалиями Томы, и это стало неважно. — Ух ты, — пробубнил он, и его сильное дыхание согрело кожу между лопатками. — На тебе хоть место живое есть? — спросил он. Тарталья никогда не видел свои шрамы на спине, но знал, что они там есть. Он помнил каждый, но не знал, как они выглядят. Это были бесчестные шрамы. Тарталья не очень любил их. Его не раз били в спину. Тома аккуратно дотронулся рукой, изучая. — Можно?.. Тарталья колебался. В этом мире никто не рассматривал его раны. Темная галерея, изысканный стыд и личное настолько, что их не видели даже братья. Это была самая что ни на есть государственная территория. Самая государственная во всем Тейвате. Тарталья сглотнул, но кивнул. Тома нажал пальцем на тот, что тянулся от шеи вниз, как змея. Тарталья задышал глубже. Что-то хтоническое в нем откликнулось на призыв. Мозги расплылись в новом, неизведанном, а в голову нахлынули воспоминания. Это было свежим зимним днем: кучка разбойников застала их врасплох. Враг бежал с топором наперевес, их была куча мала, как мух навозных, и они истошно вопили: какие-то розовые сопли про справедливость и тиранический гнет Царицы. Один из них забежал сзади. Пусть боль и пронзила тогда всю спину — жгучая, как раскаленный металл, — и Тарталья пропитал кровью всю рубашку, но потом своими глазами смотрел, как подавляли этот бунт. Жуткое зрелище. Тарталья был еще стюардом. Пульчинелла приказал ему лично повесить крестьянина, что напал на него. — Я помню тот день, — вторил Тарталья своим мыслям и ухмылялся: — Барыги из Ли Юэ. Они задолжали нам деньги в две резиденции Цисин. У них был топор, но его хватило лишь на раз. Я быстро объяснил им, что будет, если не возвращать в наш банк деньги. Тома мурлыкнул и спустился ниже, под правую лопатку. Тарталья прикрыл глаза и облизнул губы. Как же это заводило. Он чуть подался назад, навстречу ладоням. Было слышно, как сбилось дыхание Томы. Он гладил след от ножа. Ту потасовку Тарталья никогда не забудет. Один из его подхалимов напился вусмерть и бросил вызов. У него были братья и сестры, и в тот день, когда младшая умерла от голода, он обезумел и пошел на верную смерть. Тарталья тогда пощадил его — выбил из рук кинжал и сказал, что понимает, но повторись такое еще раз — остывшее тело никто не найдет. Подхалим дождался, пока Тарталья повернется спиной. Его остывшее тело никто не нашел. — Смелый был малый, — снова солгал Тарталья. — Обанкротился и сбежал от своих же сотрудников. Выслеживали его несколько дней. Пришлось даже выкуривать. Они в то время были смелые. Зато я привез домой настоящее мондштадтское вино. Рука Томы дрогнула. Но через секунду он подошел ближе, теплее обдавая дыханием, и гортанное мычание сорвалось с губ. Тома погладил позвонки — сверху вниз. Один за другим, под его пальцами проскальзывали незначительные порезы. Мелкие ставки. Тарталья зажмурился и закусил губу. Горло пересохло. Тело бросило в приятную дрожь. Тома продолжал. Тарталья прикрыл рот рукой, чуть надкусывая ладонь. Его история. Его биография, и Тома так нагло и приятно исследует ее, как исторический документ, — и слышит ложь. Наглую, но невыносимо приятную ложь. Тома нашел шрам, что тянулся на талии. Один из самых древних, очень, очень древних. Тарталья втянул воздух до грудной боли и почувствовал перегар того ублюдка. Пьяница, что напал на него, когда он проходил мимо единственного паба Морепеска. Аякс едва только стал Чайльдом и приехал навестить семью. Старый знакомый узнал его и, назвав предателем и гнусным педиком с серьгой в ухе, разбил о парапет бутылку с виски, оставив в руке лишь горлышко. Никто из публики не рискнул встревать, они хмыкали, когда пьяница спархнул с лестницы, поскользнулся на льду и, пытаясь ухватиться за Тарталью, прорезал его кожу до мяса осколками. На следующий день пьяницу нашли с перерезанной глоткой. Тарталья так и не узнал, кто это сделал, но с тех пор в Морепеске его сторонились. Тем же вечером он получил письмо с печатью Царицы. «Они должны бояться. Запомни раз и навсегда, пока не стал одним из них». — Супружеская пара из Фонтейна, — прошептал Тарталья, все еще чувствуя осколки от той проклятой бутылки. Голос его подводил. — Пока все думали, что они милые дедуля с бабулей, они сделали целое состояние на экстракте нарцисса. Когда их провороты вскрылись, суд очень сильно заинтересовался нашим банком. А мы очень не любим повышенное внимание. Тома надавил на этот шрам еще раз. Тарталья процедил воздух и выгнулся. Он был благодарен всем богам, всем тварям бездны, что они по пояс в воде. Тома творил преступное. Неприемлемое. Это было впервые. Руки дрожали. Звезды расплылись и вытянулись в перистые лучи. Тарталья сам согласился на это, и все еще не знал, пожалел или нет. Тома дотронулся второй рукой. Провел ей к шее, и стон сам вырвался из горла. Лютая хрень. Тома прижался. Касался грудью лопаток. Голова закружилась, и глаза заслезились. Это был приход. Это был, мать вашу, еще один приход. Тома нашел крохотный, едва заметный шрам на шее, — по величине не больше царапины от кошки. Тогда Тарталья впервые принял силу глаза порчи и стабилизировал ей Форму духа. Казарма разлетелась в щепки, он потерял сознание и очнулся уже на столе Доктора. Увидев перед собой его каменное лицо, чуть ли не всплакнул от умиления — Царица прислала ему лучшего доктора Тейвата, чтоб он исследовал метку, оставшуюся после бездны. И хвала архонтам, тот не собирался над ним издеваться, как над несчастными детьми, — сказал даже, что вколет анестезию. Тарталья отказался. Доктор ответил, что будет больно. Тарталья сказал, что будет кричать. Доктор сказал, что это будет очень больно. Тарталья сказал, что будет кричать громко. — Пустяки, — процедил Тарталья и зажмурился от удовольствия. — Двое братьев из столицы взяли кредит на аренду офиса. Вот смеху было, когда оказалось, что они там устроили публичный дом. Наша репутация рушилась, как осажденный замок, но я клянусь, так смешно мне не было никогда, Тома, м-м-м… ах… никогда… Тарталья обхватил руку Томы. Вмиг она напряглась и стала каменной, но Тарталья, сам себя не зная, переплел их пальцы и сам направил ее. В левый бок, самое неприметное место. Рука Томы расслабилась и послушно гладила спину на этом пути. Неосторожный хрип разнесся над успокоившимся в ночи морем. Ниже, еще ниже. Тарталья нащупал нужное место. Много лет назад. Снова в Морепеске. Они с Тевкром. Счастливые, как кони. Морозная зима и склон горы. Тарталья учит его кататься на санках, маленького еще, будто вчера вставшего на ноги. Тевкр смеется, и его наивный смех стоит в голове, как звон колоколов. Тарталья знает, что мама готовит блинчики с малиной. Тоня вышивает. А Тевкр — все еще смеется. Катится на санках, и Тарталья — следом. Все на своих местах — там, где должны быть. Тарталья решил повыделываться — и упал с санок. Кровило совсем чуть-чуть. Тевкр попросил посмотреть. Тарталья не показал. — А этот откуда? — прошептал Тома, и живот заурчал оттого, что его голос — тоже дрожит. — Учил брата кататься на санках, — просипел Тарталья в ответ. В носу защипало сильнее. — Маленький был еще, смеялся. Сестра вышивала… Все на своих местах. Я упал с санок. Брат попросил посмотреть. — Как поэтично… Ты… ты такой свободный, Аякс, — продолжал Тома чарующим голосом. Принятие. Дружелюбие. Верность. Все смешалось в голове, — я так хочу быть, как ты. Путешествовать. Любить. Ты счастливый человек, — его голос был как будто не его, и Тарталья, оглушенный, едва ли мог понять, где заканчивалась правда и начиналась ложь. Или наоборот. Тома надавил сильнее и подошел вплотную, и его губы едва ли не касались шеи. Его майка чуть вымокла от влажной спины Тартальи. Все тело свело. Это точно было противозаконно. Такого не бывает. Это не должно быть. Реальность просто не может быть такой жестокой. Это было просто… просто… Представление. Тарталья вырвался и отошел. Он испугался. По-настоящему. Удовольствие перетекло в злобу. Этот мини-спектакль был специально ради него. Зубы едва не раскрошились друг о друга. — Поэтично? — бросил он, не поворачиваясь. Горло пересохло, но уже по-другому. Ощущения были, будто пуля прошла сквозь висок. Несколько раз. — Счастливый? Заплати за это разлукой с семьей, и я с удовольствием послушаю твои байки. Я уверен, ты не знаешь, каково это — не знать, когда тебе ответят в следующий раз. Где ты будешь завтра, что будешь есть и пить. Свобода? Свобода?! Это тебя волнует?! Я люблю путешествовать и получать боевой опыт, — прыснул Тарталья и тяжело сглотнул слюну, — если ты считаешь, что это дохрена романтично и мило, на здоровье, но не делай вид, что это свобода, о которой не имеешь ни малейшего понятия. Тарталья закрыл глаза руками. В воздухе повисла пауза. На себе чувствовался взгляд этого ублюдка. Что он хочет и зачем это делает. Кто он вообще такой. Почему внутри вообще разгорался пожар каждый раз, когда Тарталья о нем думает. Он сглотнул еще. Пауза продолжалась, и о том, что мир не замер, говорил только плеск волн. Тома не уходил. Тарталья все еще стоял к спиной, но знал, что Тома не сделал ни шага вперед-назад. — Это должно было меня растрогать? — рявкнул Тома, настолько тяжело и токсично, что глаза вылетели из орбит. Тарталья в шоке обернулся — и увидел перед собой другого человека. Его лицо было старше прежнего на добрые лет пятнадцать, старческое, высохшее. Оно чудовищно искажалось в свете луны. Его гнилые зубы обнажились в его неприятной, смертельной ухмылке. Обиженной на весь мир, озлобленной и ополоумевшей. Тома хмурил брови и жег взглядом, как напалмом, выжигая до тлеющих углей. Телом он закрывал спасительный грот. Тома тяжело дышал, рассыпаясь на маленькие кусочки и являя миру свое истинное лицо. Уродливое, некрасивое, все в морщинах и с грузом невероятно сильной ноши. Это… это был что?.. Настоящий он?! Тарталья застыл, вкопанный, и не мог отвести взгляд от этого зрелища. Оно притягивало как магнит и уже никуда не отпускало. Первобытный ужас взболомутил все внутри до взвеси, которая никак не могла осесть. — Ты… ты такой трус… — Тома округлил глаза, качая головой. — Я такой бе-е-едный, путешествую, дерусь, но не вижу бра-а-атика, и слезы мои капают на гору моры. Так? — Тома заорал: — Так?! Так, сука?! Да я жизнь бы продал хоть за день твоей! Дни, дни, дни рутинной работы, Тома, помоги здесь, помоги сям, приготовь то, приготовь это! Я сижу здесь, как ощипанная курица на насесте, пока ты ездишь по странам и шлешь подарочки! — Тома раскинул руки. Его истеричный смех зазвучал над морем. — Я бы предпочел сдохнуть в пылу битвы, чем провести хотя бы день в этой дыре! Он замолчал, зажмурил глаза и опустил голову. Рот его был открыт и прерывисто дышал в полную грудь. Тарталья поджал губы и сделал шаг навстречу. Впервые… впервые с той минуты, когда Тома вмешался в жалкую потасовку Тартальи и старика, он был… настолько красивым. До безумия мужественным и… каким-то телесным и фактурным, оформленным. В своей уродливости и гнили. Сквернословии и лицемерии. Пропащий человек и пешка в чьих-то неизвестных руках. Впервые… впервые Тарталья понял его по-настоящему. Увидел настоящего его. И это тоже заводило какой-то внутренний механизм, который уже много лет не двигался при воздействии других людей. До этого во вселенной Тартальи других людей, кто ему не родная кровь, и не было. Может, их не было и сейчас, но Тарталья улыбнулся, зная, что вся эта истерика — комплимент, а не укор. Метка родства. Своеобразного, но родства. Связи, которую не закрепит ни один закон и о которой не скажет ни одна клятва. Братец-пешка. Хороший лжец. Чужеземец в Инадзуме. — Наверное, и я бы много отдал за кое-что из твоей жизни, — улыбнулся Тарталья и взял его под руку. Тома поднял взгляд, и глаза его были влажные и отстраненные. Тарталья знал, каково это — не верить себе. Сорваться с крюка и дать на газ в машине, которая не предусматривала тормоза. Тома ступил на этот путь. Тарталья ближе рассмотрел его ладонь — и теперь, когда она была перед глазами, уже зажившая, Тарталья пуще рассмеялся, хотя знал, что еще утром разозлился бы. — Например, за возможность так усердно тренироваться с копьем. Всегда любил это оружие! — подмигнул Тарталья и приблиз свое лицо к его. — Ты же не думал, что я не узнаю эти мозоли?.. — Каждый слог заставлял тело трястись от удовольствия. Тома сжался под его взглядом. Тарталья приблизил губы к самому его уху и с нежностью прошептал: — Если хочешь делать вид, что ты пай-мальчик, играй убедительнее. Ни один новичок, способный стереть себе руки в кровь, не гребет так искусно в шторм. Тарталья вернулся в пещеру, оставив Тому в воде. Весь в эйфории, впервые за все время на этих проклятых островах. Он накинул на себя свежую майку. Он был счастлив. Потому что все пешки одинаковые. В том, какие же они, вашу мать, пешки. У всех одинаковые ходы, и какой бы вшивой хитростью ни обладали — несутся только вперед. Тарталья отдавал дань уважения — за смелость и принципиальность. Удивительный господин Тома. Даже сейчас можно было закрыть глаза и увидеть его перед собой. Такого одинокого и бедного. Архонты. Может, Тарталья предпочел бы, чтобы этой сцены не было вообще. Он предпочел бы и дальше ничего не знать — и слепо верить. Его касания. Его ладони. Тарталья был в плену и едва ли отрицал это. Тарталья вспомнил утренний разговор. Беспокойство Томы — как будто бы искреннее и человеческое, согревающее сердце. Даже спустя много лет это чувство узнается, как лицо матери, на уровне инстинктов или силы, которая делает тебя похожим на родителей. Потасовка в гроте. Тарталья везде узнает наигранный страх — и тогда, когда он вломился в пещеру и увидел, что разбойники нашли ее… Тарталья увидел, что Тома не играл. Что он жался и обнимал искренне. Впитывал крупицы его лжи, когда касался шрамов, — и, возможно, даже знал, что это ложь, — и просил еще. Потому что хотел быть, как он. Настоящий Тома. Ну надо же. Тарталья думал, что будет злиться, — и только жалел, что оставил его там одного. Потому что все еще, иррационально и необъяснимо, хотелось держаться ближе. В конце концов, когда вы знаете, что лжете друг другу, — вы поступаете честно. Костер еще не потух. Рядом с ним аккуратно лежали приготовленные крабы. Желудок Тартальи от их вида сжался в точку. Стряпня Томы. Что ж… Тот бутерброд уж точно был кулинарным шедевром. — Ешь, — мягко сказал Тома и присел рядом. Он пришел незаметно. — Я постарался выжать максимум, ну, из этих условий, — он усмехнулся. Тома выглядел спокойно. Не нарочито, а именно что спокойно, и Тарталья даже не знал, есть ли сейчас на нем маска, пошатывается ли она, раскачиваясь, как маятник, или он сейчас полностью обнажен в своих мотивах. Впрочем, это правда было неважно. Главное, что он просто сел рядом. Тарталье всегда было плевать: если человек найдет способ вывести из себя — он об этом узнает и усвоит урок. — А ты? — Тоже, — улыбнулся Тома. — Но тебе больше. Ты и не ел, наверное, все это время. Надо отдать должное, повар он там или где, — готовил Тома реально отменно. Непривередливый желудок едва ли не мурлыкал от удовольствия. За неделю пребывания в Инадзуме морепродукты успели набить нехилую такую оскомину, и все же Тарталья наслаждался, высасывая каждую крабовую клешню. Такая хозяйка им в часть точно не помешала бы. Тарталья отчего-то улыбнулся этой мысли. Слишком уж шальная была. И соблазнительная. — Ты все еще бог, — говорил Тарталья, облизываясь. — Ты бы спас меня еще раз? — спросил внезапно Тома. — Будь у тебя такая возможность? Он виновато тер сандалиями песок. Непривычная для них неловкость пропитала воздух вокруг. Тарталья крепко задумался — и понял, что ему вообще уже не думается и ничего не хочется. — Спас бы, — ответил он. — Ты мне очень нравишься, Тома. Правда — нравишься. Я не имею ничего против людей с личными амбициями, даже наоборот… — Тарталья проглотил слова и почувствовал себя странно. — Хочешь быть поваром — будь поваром. Хочешь быть кем-то еще — будь, даже в этой дыре тебе уже никогда не запретят мечтать. Нельзя рушить мечты, понимаешь? Никому. Это мой закон. Просто… сделай правильный выбор в свое время. О котором не будешь жалеть. Потому что я — точно не пожалею. Имей это в виду. Тома сел ближе и снова улыбнулся. Тарталья улыбнулся в ответ и понял, что лжет. Что говорит о свободе выбора, но при этом хочет, чтобы Тома сделал определенный. Тарталья не знал, кто он, откуда и зачем, или, может, самой крупицей бьющегося сердца надеялся, что Тома и правда хороший, искусный повар. Ничего и никто больше. В конце концов, мечты и правда нельзя рушить. Никому. — Спасибо, Аякс, — сказал Тома. Звучание собственного имени прогревало. Тома будто и не знал, кто Тарталья такой. А может, и правда не знал, — я очень рад, что встретил тебя. — Почему? — Мне просто кажется, — протянул Тома как-то задушевно, — что что-то изменилось. Во мне. После встречи с тобой. Я не горжусь тем, что сорвался на тебя, знаешь, но… Мне кажется, я очень давно не мог позволить себе чего-то такого. Тарталья ничего не ответил. Только одобрительно кивнул. Потому что понимал. — А ты когда-нибудь убивал? Тарталья нахмурился. Один из камней, что он ритмично бросал в ручей, застыл в его руке. Пальцы настороженно сдавились вокруг. — Да. Совсем немного они посидели в тишине. Тома легко улыбался и думал о чем-то о своем, но совсем не испугался. Тихонько хихикнул, как будто рядом чувствовал себя в безопасности и неприкосновенным. Тарталья дал слово, что не обидит попусту, но следит за тем, что он делает. Тарталья никогда не нарушал слов — и поэтому не так уж часто их и давал. — Что ты при этом чувствуешь? — Тома повертел крабовую скорлупку в руках и бросил ее в костер. — Я имею в виду, что… однажды мне дали задание. Много лет назад, после голодной зимы кабаны стали особо свирепыми. Один из них заходил в деревню и портил урожай. Хозяин… хозяин отеля решил, что я могу выследить одного. И посетителей накормить, и урожай спасти. Всем хорошо сделать, понимаешь? А я… никогда до этого не охотился, — Тома усмехнулся, чтобы разрядить, но от этого стало как будто более неприятно. — Он долго водил меня вокруг пальца. Петлял. Я нагнал его у самого низа Наруками, у отвесных скал. Мы плыли от них, помнишь? Жара стояла страшная. Это… это так будоражит и пугает, знаешь? — Тома подбросил в пламя еще один панцирь.. — Его глаза. Трепет. Агония. Когда понимает, что за ним пришли. Сжать копье здесь, чтобы что-то умерло там, — Тома увлеченно показывал руками, и Тарталья до оледенения в мышцах знал, что понимает. — И знать, что ты это сделал во имя чести… то есть, репутации отеля… Да, репутации отеля, — Тома усмехнулся и помолчал. — Ты… ты испытывал такое же?.. — Нет, — отрезал Тарталья. — Оу… — Я не люблю бессмысленные смерти. Кровопролития, иерархии, жизнь — это борьба, Тома. Вот что мне нравится. Быть… кем-то сильным, бравым, но… но не бессмысленные смерти, — Тарталья снизил тон. — Я ненавижу себя за это, но… За близких надо рвать и разрываться в мясо. Я давно это понял. — Когда ты это понял? — спросил Тома с искренним интересом. — В четырнадцать лет, — выдавил Тарталья и протер глаза так быстро, как смог. В носу снова щипало. — Туши пламя. Завтра грести буду я. Сон не шел. Пусть Тарталья и не чувствовал, что ему что-то угрожает, — он извивался на неудобном покрывале, пытался успокоить нервы, вслушиваясь в журчание воды и, будучи уставшим едва ли не до потери сознания, никак не мог расслабить тело настолько, чтоб оно заснуло. Было очень зябко. Ночи в Инадзуме сырые, влажные и пробирающие холодом до самой души. Тарталья не знал, сколько он был в полубреду, но… В какой-то момент Тарталья почувствовал, как Тома прижался к нему. Снова, как он умеет — всем телом. Положил голову на грудь и обвил руками. Тарталья прикусил язык. Эти грязные трюки выбивали из него дыхание, как из примерной гимназистки. Это бесило. И особенно тем, что Тарталья не умел отвечать тем же. И не знал, нужно ли это вообще и зачем. Они и так уже чуть не потрахались. Ментально. Что еще этому извращенцу надо? Тарталья сглотнул. — Что ты делаешь?! Ты спишь вообще? — Мне холодно, — промычал Тома, — тебе тоже. И мы лежим почти на камне. Прижаться друг к другу самое разумное, что мы сейчас можем сделать, тебе так не кажется? Тарталья не мог не признать, что это было разумно. И приятно. После произошедшего он не чувствовал неприязнь к Томе. Интерес только. Надежду, может. Совсем чуть-чуть. Но пробиться в подсознание не получалось — тревога все еще обвивала его не хуже рук Томы. — Я думал, перед таким шагом людям нужно узнать друг друга получше, — съязвил Тарталья. Тома рассмеялся. — Тогда расскажи о себе, — Тома говорил куда-то в грудь и зарылся в нее, согреваясь. — Меня зовут Аякс, — начал Тарталья, сам не зная, зачем вообще согласился на эту идиотскую игру. — Я люблю воду, преодолевать себя и испытывать на прочность. — Еще, — попросил Тома, водя по нему рукой, оставляя целый ожоговый след. — Я вру младшему брату, что работаю на фабрике игрушек, чтоб он не разочаровался во мне, — слова обжигали горло, но Тарталья продолжал: — И вру в письмах, что у меня все хорошо. — Еще. — Тома прижался сильнее. — У меня нет близких друзей, потому что я знаю, что рано или поздно мне придется перешагнуть через них. — Еще. — И я ненавижу Инадзуму, — подытожил Тарталья и выдержал паузу перед тем, как взять реванш. Он ненавидел сдавать больше, чем задушевные психологические игры. — Теперь ты. — Меня зовут Тома, — он продолжал мычать куда-то в грудь, давая тепло им обоим, как будто так и должно быть, как будто нет ничего странного в том, что два парня разлеглись на камне и жмутся друг к другу, как подростки. — Я люблю готовить и убирать, потому что это успокаивает мои мысли. — Еще. — Я давно не был дома, — Тома говорил совсем как-то невесомо и понуро. — Я вру всем, что не скучаю. Каждый день мне так одиноко, что я общаюсь с кошками и собаками по пути за продуктами, для того, чтобы просто не сойти с ума. — Еще. Тома притих ненадолго и снова погладил Тарталью перед тем, как свести этот нелепый, абсолютно бессмысленный поединок в ничью: — И я ненавижу Инадзуму.