Чужеземцы в Инадзуме

Аякс любил трудности. Иногда перед сном, когда уже поперек глотки стояли слова присяги и хотелось кричать в открытые окна, он думал, как можно выразить чувство, самое важное, самое чувственное из всех чувств. «Любить». Этого слова вообще было достаточно? Даже если и нет, даже если матушка и ударила бы его по губам замасленной тряпкой, как делала каждый раз, когда слышала это слово, Аякс не знал, как это чувство можно выразить еще. Он ощущал, как накануне сражений каменеет тело, как внутри все сжимается и зависает, тревожно дрожит, как сам мир замедляется, будто жеваная пластина, как пылает что-то в груди. Это было «любить» или еще не было? Аякс не понимал. А вдруг «любить» наступало потом? Когда один толчок — и все напряжение, что стягивало грудь в пучок молекул, рвалось — и крик рвался вместе с ним в бой? А может, «любить» было чуть-чуть пораньше, когда слюна скапывала в горло от предвкушения? Аякс снова и снова разбивал весь процесс на стоп-кадры, но так и не смог найти ответ. — Матушка, а что такое «любить»? — Малыш, не задавай глупых вопросов, — хихикала матушка, и ее душистые волосы колыхались в такт смеху. — Любить — это как мы с папой относимся к тебе. К Тоне. К Тевкру. Ко всем вам. Понимаешь? Аякс кивнул, хотя и не понимал. Иногда матушка говорила что-то вроде «Ты не сможешь не узнать, когда полюбишь» — и это было еще хуже. Он хотел понять, что такое любовь, абсолютно, а не на сравнениях. Возможно, именно поэтому он научился отменно вскрывать брюхо монстрам, резать глотки манекенам, чтобы что-то внутри них, такое же красное, теплое и живое откликнулось, срезонировало и чтобы Аякс наконец-то вернулся домой, перехватил руку матушки с тряпкой наготове и сказал, что такое «любить». Потом Аякс понял, что любовь бывает разная. Что Тевкра и Тоню ты любишь, потому что хочешь их защитить, что маму с папой любишь, потому что хочешь, чтоб они тебя любили в ответ, что любишь драться… потому что хочешь жить. Однажды вечером, в казарме, глубоко за полночь, Аякс лежал на боку, слушал дыхание сослуживцев во сне — и осознал: а вдруг это и был ответ? Если любовь была обменом веществ в его организме, то чем она отличалась от вздохов, болей в животе или подлых мыслей в мозгу? Вдруг «любить» — это значит «жить»? Если это было правдой, то стоило торопиться. Стоять на месте значит ждать смерти. Аякс абсолютно случайно коснулся этих мыслей, и это было так иронично, что он усмехнулся — и тут же пожалел, когда воздух на вдохе обжег нос. Погода была жестока и беспощадна, как воля Царицы. Ветер истошно выл, срывал и шапку, и шарф, и их приходилось держать руками. Аякс помнил путь домой и мог бы дойти туда с закрытыми глазами. На станции он вышел один. Поезд повалил дальше на юг — умная, умная железка, — будто буря не достанет его, и только пальмы, чайки и девки с кокосами вместо сисек будут ему пристанищем. Впрочем, это уже было неважно. Кровь застыла и не поступала в мозг: глюки напали. Иначе как объяснить, что в носу стоял запах матушкиных блинов со сметаной, чистых деревянных полов и собственной комнаты — немного прелый, но уютный. Их отпустили на Новый год. Собрали, всех потных от тренировки, в тесном зале при свечах и объявили: мойте задницы и езжайте к мамочкам, пока все конечности на месте. Все чуть друг друга не расцеловали от счастья. Аякса это испугало. Столько довольных мужчин — как будто бы дурной знак. Хоть они иногда дрочили друг другу в туалетах, когда совсем припекало, но массовая нежность смутила больше, чем лица его товарищей, отрывавших ему туалетную бумагу, чтоб он смог стереть сперму с брюк, пока не въелась. Один салага уже почти лобызал языком по его деснам, когда Аякс задумался, скучал ли он. В ту же секунду он выскользнул из зала, побежал в комнату и достал письма из дома, привязанные к кроватной раме. Он перечитал их раз, потом другой, погладил руками — и все думал, что такое «любить». Сердце застучало сильнее, когда строка добежала до вестей о том, что Тевкр уже научился считать до десяти, что Тоня хорошо начала год, так хорошо, что ее фотографию повесили на стене класса. «Ими гордится Морепесок». Было радостно. За сестру — не за Морепесок. Так он и решил, что тоже скучал и в тот же миг собрал чемодан. Для первой встречи Аякс решил натянуть на себя камзол, что купили родители перед его отъездом. Он и тогда был маловат, как будто в их глазах Аякс был совсем малышом, и все еще на руках ощущались неправильно сосредоточенные перчатки, а уж сейчас — совсем веселье. Ходить по сугробам в обмундировании, которое из тебя уже всю душу выдавило, было так мучительно, что хотелось только поскорее дойти домой. И попросить папу с мамой скинуться на новый. В конце концов, не их была вина, что они даже не задумываются, что дети растут. Наверное. По крайней мере о своем путешествии в Бездну Аякс молчал. На самом деле, в их части редко нужно было быть при параде. Последний раз был, когда они давали клятву, целовали знамя, которое уже обчмокали губы тысячи неудачников, и давали клятвы — разрушить старый мир, нести холод Царицы до самых южных морей и бла-бла-бла. Что там еще говорят, чтоб поскорее ужраться вином и свиными отбивными. Небо зашлось темно-стальным отливом. Аякс шел сквозь бурю. Деревня была за холмом. Сугробы обнимали поле, повторяя его рельеф, как вода в выпуклом сосуде, и по каемке в снегу шириной в пол-Аякса угадывалось, где нужно идти. На самом деле, эта дорога была знакома с детства — после уроков Аякс часто бегал здесь: смотреть на станцию. В редкие теплые месяцы здесь рос бурьян с островками неизвестных темно-свекольных бутонов. Они были сладкие на вкус, и мальчишки из деревни постарше говорили, что если загадать желание и съесть цветок — оно сбудется. Ровесники не хотели общаться с Аяксом, а взгляды старших он считал за оказанную честь, а если они брали с собой на реку или раскачивали выше ветвей на самодельной тарзанке — гордость брала такая, что все нутро пылало от благоговения. Эта благодарность горела внутри даже сквозь воспоминания, и потому Аякс все еще не замерз. Снег был мокрый, весь в корке. Когда подумалось, что надо бы достать снегоступы, Аякс уже был на вершине холма. Дыхание захватило — и почему-то хотелось плакать. Деревня была на его ладонях — такая, какая осталась в памяти. Только немного как будто бы уже. В детстве дорога казалась шире и дома повыше, но это был Морепесок. Аякс прикусил губу так, как не любил это делать, потому что вскоре там будет язва, но поделать с собой ничего не смог. Его родная деревня. Ни домом больше, ни домом меньше. Мама с папой были на другом конце. Аякс всмотрелся, но видел только трубы. Плакать захотелось сильнее, ноги понесли к главной улице, Аякс стал кричать, звать родителей, надеясь, что они его услышат, но сам слышал только рев калиток на ветру и собачий лай.

***

— Спасибо, Аякс! Антон в благодарности прищурился сквозь запотевшие очки. В воздухе пахло деревом, травами, прелыми фруктами и глинтвейном. Половой смотрел на них, но больше на Аякса. Это было приятно, потому что так смотрели на тех старших, кто возвращался из армии или приезжал из Академии. Аякс был в высшей лиге. Он знал, что все будут подходить, узнавать, как его ничего, желать приятного пути обратно и похлопывать по плечу. Представляя это, Аякс вытянул ноги, почти касаясь валенок Антона, и приобнял чемодан. Зайти домой Аякс еще не решился: забежал в трактир выпить чего-нибудь теплого и наткнулся на Антона, свое белобрысое ходячее несчастье. Старшие задевали его, называли очкариком, зажимали возле посадок и мочились на его новые ботинки, и в какой-то момент, уже после Бездны, Аякса это достало. Скандал тогда вышел знатный, на пороге их дома было так много взрослых и так много крика, и отец заставил Аякса сидеть в своей комнате. Дурачок старый. Аякс рассмеялся. К тому моменту ничто уже не могло сдерживать его. — Будешь моим слугой? — хмыкнул Аякс и кинул медяки за какао на стол. — А что нужно делать? — спросил Антон, нисколько не обидевшись. Лучше вытирать задницу защитнику, чем прислуживать старшим. Аякс понимающе улыбнулся. Что-то не меняется. — Убирать за мной. Следить, чтоб все остальные вели себя подобающе. Быть моей правой рукой! Сечешь? Хочешь быть моим стюардом потом? — Спрашиваешь! — очки Антона сверкнули светом надежды. — А меня возьмут?.. — Если я попрошу — возьмут. — Аякс, ты лучший! — Я знаю. Он сделал еще глоток и довольно облизнул усы, погладив их языком против роста. Шершавые. Аякс чувствовал себя потным и взмыленным и оттого растегнул рубашку. Едва ли это спасло, потому как воздух в кабаке был сладковатый и спертый, и вместо прохлады под налипшей на грудь тканью только гонялся горячий воздух. С каждым движением кожа натиралась, а волокно одежды казалось колючим, и потому Аякс очень скоро прекратил это занятие. Горло приятно согрела новая порция глинтвейна. Антон исподволь поглядывал на него, муть на его очках разошлась, как дождевые разводы в свежей луже, и потому его интерес с каждой секундой был заметнее и наглее. К тому моменту как можно было определенно сказать, что Антон неприлично пялился, Аякс подмигнул. Только он открыл рот, чтоб спросить, скучал ли по нему хоть кто-то, как за стол с грохотом сел Васька — зрелый мужик с седеющими волосиками, и его жена как-ее-там, спрятавшая харю в красный, как ее лоб, шарф и смотрящая из-под него только поплывшими серыми глазами. Зрелище было пугающее. — Батюшки святые, — прохрипел Васька, и в воздухе сразу же запахло огненной водой и догоном, — Аякс! Крендель наш вернулся! Это ты это, на Новый год?! Аякс собрался поискать помощи у Антона, но след того простыл: не любил пьяных. По личным причинам. Аякс вздохнул, внутренне заключив, что подмога и правая рука из него абсолютно никакие, и решил сжатой потной грудью принять удар на себя, как настоящий, свежеиспеченный крендель. — Да, дядь Вась, совсем ненадолго, — он улыбнулся и удивился, как легко это получилось. На секунду Аяксу снова стало тринадцать — те нежные лета, когда его любили здесь все и когда было достаточно пройтись по их деревне взад-вперед, чтобы вернуться домой как раз к чаю с полными карманами угощений. Отец цыкал, но переглядывался с матушкой и хихикал, одновременно ставя чайник. Тоня тогда только-только пошла в подготовительную школу, поэтому в это время была на занятиях и училась грамоте этого мира, не зная, что очень скоро ему придет конец. Аякс оставлял для нее три конфеты — две очень вкусных и одну настолько отвратительную, что почти что пластиковую. Он хотел наградить ее — ну или отругать — за оценки, но все равно давал самые вкусные. Васька всплыл в его воспоминаниях именно в этот момент. Во-первых, тогда и он был в своих нежных летах, с другой женой и курчавыми, здоровыми волосами, во-вторых, он всегда давал самое вкусное. Все были счастливы, и все было хорошо. Это потом изменилось, через год, когда Аякс… Из воспоминаний его вытолкнула резкая боль в ухе. — Терпи, мужик! — хохотал Васька, садясь на место и убирая от него руку. — В части и не такое будет! — Совсем сдурел, что ли?! — за Аякса вступилась как-ее-там, и ее серые глаза налились красным, и теперь красная была она вся. — Мальчик только приехал, а ты его!.. — Молчи, женщина, — хмыкнул Васька и отхлебнул из пивного стакана, большого, но уже наполовину пустого. Давно-давно, задолго до своих нежных лет Аякс думал, что стать взрослым — это пить пиво из таких кружек, которые были больше, чем его детская голова. Теперь он смотрел на это и понимал, что ребенком был Васька, на самом деле. Взрослым и капризным ребенком. Это он надоумил отца сдать его в Фатуи. Точнее, подал идею. Аякс закусил губу. — Как дорога-то? Устал, а?! — продолжал Васька и, не дожидаясь ответа, спрашивал дальше, довольный просто оттого, что его слушают и молчат. — Как же я рад тебя видеть, Аякс! — он вытер рукавом глаз, и тот тоже покраснел. Их семейная с как-ее-там черта. — Выглядишь, как мужик настоящий! Вспомни себя год назад, эх! А что творил здесь!.. Здесь Аякс уже вспомнил свои четырнадцать — абсолютно не нежные и не то чтобы лета. Тоня пошла в школу и стала отличницей, а Аякс… Аяксу нужно было брать с нее пример. Школа, с учителями, с заданиями и предметами, была уже далеко-далеко позади, за скандалами, за наказаниями, ремнями и… за Тем, что дало ему понять, что истинную школу, которая научила его держать клинок в руке, резать плоть и не пачкаться в крови — или в том, что так называлось у монстров, — он уже прошел. Любые арифметика и грамматика рассасывались на фоне этого, бренные и искусственные, как небо над его головой. Блеск из его любопытных глаз пропал в ту же секунду, как до него донеслись крики матушки и сестры, которые звали его, измученные поисками. Тоня еще долго не спала по ночам даже по возвращении Аякса домой: он слышал, как она кричит по ночам, брыкается с постели и стучится к нему в комнату, потому что в одну секунду ей приснилось, что брат опять пропал и больше уже никогда-никогда не вернется. Аякс обнимал ее, целовал в лоб и говорил, что бред это все, никогда и никуда он уже не сбежит, пока в груди бушевал шторм. Уже тогда он знал, что сердце его отравлено, отравлено навеки, но что бесило сильнее всего — родители вели себя так, как будто Аякс принес из школы «двойки» по всем предметам. И пусть оно и было понятно, ведь для семьи прошло всего лишь три дня, но с этим Аякс смириться так и не смог. Очень скоро Аякс стал местной ходячей проблемой. Вначале с ним перестали общаться ровесники. На это было плевать, ведь они были никто, он едва помнил их по именам, совсем скоро начали в памяти расплываться и лица, и воспоминания об уроках, контрольных, днях рождения, на которых был только Антон. Проблемы были только со старшими. Они уже начали понимать, что нужно делать, чтобы быть взрослыми, — нажираться за кабаком, подслушивать скандалы местных работяг, иногда трахаться и драться. Жертвой в один из вечеров выбрали Аякса, потому что старшие еще думали, что он — не он настоящий, уже обученный, без рамок в голове и искры в глазах, а тот, кем был в тринадцать: плаксивый, неуверенный, забравший самые вкусные конфеты из их домов и лично насравший каждому на газон. Его окружили вчетвером, пообещав не бить до крови. Аякс едва ли помнил, кто это был, потому что тогда уже было все равно, кого колотить. Это было началом конца, потому что настоящим охотником в тот вечер был Аякс. Руки чесались, потому что просили хороший клинок, а родители тем днем решили с ним не разговаривать. В общем, он умудрился поколотить их всех, и уже утром перед домом была разгневанная толпа родителей. Аякса они и забавляли, и злили. Сначала он задался вопросом, потребуют ли они обратно все конфеты, а потом подумал, заступились ли бы за него родители или указали бы на него пальцем и позвали Тоню. «Смотри, дорогая, что будет, если ты за контрольную получишь "четверку"». С тех пор что-то пошло не так. На следующий день, когда матушка дала ему пощечину, а отец запер в комнате и попросил подумать над своим поведением, Аякс впервые задался вопросом, что такое «любить». Потому что в ситуации, когда он дал отпор и защитил себя, все сговорились и сделали вид, что виноват был он. Пусть он не знал, что такое «любить», но был уверен совершенно, что больше — его не любили. При мысли об этом Аякс сначала ужаснулся, а потом рассмеялся. Чудовище внутри него завибрировало, и он понял, что надо делать, чтобы на него снова стали обращать внимание. — До чего ты его довел, дармоед! — вскричала как-ее-там. — У нас праздник, а ты ему напоминаешь!.. — Дура! — Васька закричал громче. — Я-то не обвиняю! Это раньше мы на ушах все стояли, вот и думаю, идиоты какие! Смотри, какой вымахал, как его там выучили уму-то! — Васька указал на него волосатым пальцем и, не глядя, просканировал от макушки до ступней, перед этим ударившись им об стол. — А то что творил — эх, да все творили! — Еще бы он не творил, — буркнула как-ее-там, и шарф ее угрожающе зашелестел. Даже будучи наполовину в воспоминаниях, Аякс видел ее глаза. Супруги уже не обращали на него никакого внимания, полностью ушедшие в спор. — Он-то у них какой? Второй? — Скажешь тоже! Третий! — Вот! А потом и Тонька как появилась, так и все! — И кому он потом нужен был?! Я уже счет потерял, сколько их там. Ходил по деревне, как неприкаянный, деть себя некуда! — А в Фатуи-то ты сдать предложил, недотепа!.. — Да кто ж знал-то?! Это сейчас мы такие умные, а тогда спасать пацана надо было! И вообще!.. Аякс встал из-за стола, с третьей попытки ухватил чемодан и побежал к выходу. Дыхание его сбилось, камзол давил только сильнее, и из глаз чуть не брызнули слезы. Те двое не обратили на него внимания и продолжили перекидываться уже о чем-то своем. По пути к выходу, который теперь был как будто в километре, Аякс чуть ли не силой сдерживался от истерики и напрягал глазные мышцы до предела, особенно потому что по пути его приветствовали и кто-то хлопал по плечу. Аякс здоровался в ответ, жал руки и отвечал дежурные «Здравствуйте!», «…И вас с наступающим!» и «Только на Новый год!», пока в голове, резонируя с чудовищем, про которое он тщетно думал, что заснуло, проносились слова Васьки. — А что творил он здесь! Когда Аякс открыл дверь и обжег лицо морозным воздухом, когда крикнул последнее «С наступающим!», которое охотно сожрала толпа и от которого в рот налетели снежинки, вот тогда, впервые за несколько лет, за несколько долгих рабских лет, Аякс задался вопросом, почему никто не думает о том, что тогда сотворили с ним они.

***

Метель в ночь приезда напала свирепая, и если б Аякс к тому моменту уже был суеверным, то развернулся бы и побежал обратно к станции вприпрыжку, перемахивая растущие сугробы, через которые сейчас проталкивал чемодан к дому. Он взял билеты, едва с губ генерала сорвалось последнее слово, — и не прогадал. Спохватись он хотя бы на день позже, движение бы в Снежной остановилось: в стране, где недвижение значит смерть, смерть и только смерть. Аякс искренне радовался, что может еще двигаться, медленно, но двигаться — уже за калиткой собственного дома. Проблеск света из горницы ложился перед ним нежно и слабо, как больной ягненок. Снежинки в его конусе размазывались в целые полоски от скорости ветра. Аякс сквозь силу улыбнулся: даже небеса плакали о его возвращении в этот день, но все, о чем он думал, делая новый шаг по направлению к двери: «Любить. Что такое "любить"?» Возможно, любить — это знать, что матушка расплачется, откроет дверь в шубе, накинутой на сорочку, и постарается перекричать ветер. Любить — это знать это, но все равно предвкушать, потому что там, откуда он приехал, его вообще не встречали. В казарме он был мальчик со стремительными клинками и иногда нежными руками, а не испорченным сыном. Матушка и сама до конца не знала, насколько Аякс был испорченный. Главное — что ее фигура, темная, как во сне, показалась в проеме и заслонила собой лампу именно тогда, когда Аякс этого и ожидал. Матушка спархнула с лестницы, как мотылек, и пропорхала к чемодану одним движением. Она что-то говорила, и Аякс понимал это только потому, что видел, как двигаются ее истресканные губы и глаза ее светятся ярче любой лампы, потому что они — ее. Собственное изумление, плотная шапка, ярость природы — все это мешало слышать ее, мелькавшую то тут, то там вокруг, прыгающую из сугроба в сугроб, пока Аякс видел только ее голые стройные ноги. Матушка пыталась помочь, взять чемодан, делала это так нелепо и искусственно в противовес своей природной, почти балетной грации, что быстро поняла, что таскать тяжести для нее так же противоестественно, как то, что иногда творилось в туалетах военной части, и потому просто сопровождала его, не смея звать отца и нарушать тем самым святость встречи сына и матери. Она двигалась вокруг, как ангел-хранитель, и что-то говорила. По ощущениям — повторяла одну и ту же фразу. — Я так рада! Так рада! — только это иногда долетало до ушей Аякса, просачивалось под его шапку, но частично угадывалось интуитивно. Матушка обняла его, когда они прошли в горницу. Она не плакала от счастья, но улыбалась, делалась моложе лет на пятнадцать и выглядела уже на свои нежные лета. Ее руки были холодные и шершавые. Аякс рассматривал ее лицо, красиво прикрытое локонами, как будто видит его впервые, и тотчас же понял, как это странно: знать свою собственную мать наизусть, но все равно знакомиться впервые. Когда он уезжал, все были хмурые и несчастливые, даже папа, но все молчали, будто думали, что от слов будет только хуже. Сейчас же матушка поджимала губы, клонила голову вбок и только и делала, что говорила: — Аякс, я так рада! Так рада! …На ужин они достали бочковую сельдь. Матушка хотела сбегать во флигель, и Аякс быстро ее отговорил, сказав, что она сошла с ума. Самовар был почти на подходе, и Аякс грел о него руки. Он приложился, даже не сбросив шубу, и подержал ладонь, пока боль не стала невыносимой. Аякс одернул руку, царапнул белую скатерть, повертев в пальцах рваные кружева на кайме, и снова посмотрел на матушку. Она выглядела счастливой, легкой, как пушинка, но прицыкнула, едва Аякс скинул верхнее. — В чем ты ходишь, боги, в чем ты ходишь? — запричитала она. — Неужели я такая идиотка? Оно было мало тебе еще год назад… В горнице было тихо. Нос обжигал запах сушеной рыбы, она свисала, насаженная на крюки дура, рядом с холодильным шкафом, который вблизи пах даже сильнее. Аякс вдохнул полной грудью, пытаясь впитать в себя все, как будто бы возвращаясь от этого в детство, — похожие на несвежий бинт занавески, коробку с нитками на подоконнике, что лежала ровно там же, где она была, когда Аякс ушел отсюда в последний раз, прялку в углу, сундук с прочими швейными причудами матушки и арку в комнату-гостиную. Кроме копченостей, здесь пахло соломой и несвежим печеньем. Матушка сказала, что отца сразила головная боль и он с тяжелым сердцем ушел спать. Тоня очень хотела дождаться, но матушка заставила уложиться в постель. Тевкр спал уже давно, и ему не разрешали ходить по дому после девяти. Аякс вздохнул и слабо улыбнулся: было что-то правильное в том, что какое-то время они с матушкой будут наедине. Старшие братья давно здесь не появлялись, скорее всего. Аякс плохо их знал и не то чтобы застал в сознательном возрасте. Раньше они иногда виделись, общались, но вряд ли кто-то из них был Аяксу тем, кем он сам был для Тони и, он надеялся, Тевкра. Новые свои семьи они предпочли старой. Они были из того поколения, что увековечит себя идеалами недосягаемой свободы и взрослости для местных старших. Может, так в Морепеске и работала преемственность поколений: в какой-то момент те самые Великие Старшие, лучшие из всех старших, распахивали перед собой невидимые двери и свободно шли на станцию, уезжали и никогда не возвращались, насмехаясь над теми, кто был вынужден остаться, чтобы деревня не выродилась в полное ничто. Все это знали, поэтому никто не обсуждал и не обращал внимания, по крайней мере вербально. Морепесок с легкостью отпускал своих детей, как будто креп от этого с каждым годом сильнее, прочнее пуская корни в промерзшую землю. Возможно, Аякс единственный раз был благодарен себе, что пошел против традиций, — потому что его-то отпускали с тяжелым сердцем. Не говоря друг другу ни слова, Аякс с матушкой сели за стол в гостиной. Он был узкий и низкий и не прощал вальяжных и неаккуратных поз: перекладина между ножками была неочевидна, и Аякс усмехнулся, вспомнив ту неприятную боль в голенях от удара о дерево. Они с матушкой могли бы сесть на пол, но выбрали такие же низкие табуреточки. Это был не стол для гостей, а их семейный. Быть ближе к земле и друг к другу — это называлось так. Аякс осмотрелся, и матушка, предупредив вопрос, ответила, что отец из-за головных болей спит в дальней комнате. Его все тревожило здесь: и граммофон, и огромный, шириной в целый бассейн диван с кучей белых перьевых подушек, и графин с серебряной монетой в красном углу, где также была фотография Царицы. Аякс засмотрелся на нее, предвкушая личную встречу. Когда они с Пульчинеллой мельком увидели друг друга, тот пообещал ему эту встречу, но предупредил, что сначала придется повертеться в дерьме. Видимо, этим Аякс в казармах и занимался. С селедкой матушка разделалась в два счета. Ножом — Аякс хорошо помнил этот нож — она орудовала, как искусный воин, не такой, как себе представляли в части, но от этого не меньше. Она оставила себе голову и хвост, а на стол положила вареный картофель. Пар нежно струился над ним, забиваясь в нос и пробуждая воспоминания, как матушка готовила на специальной плитке под раскидистой, жирной шелковицей во дворе овощи — фасоль, такой вот картофель и иногда кабачки. Масло над картофелем уже растаяло, когда матушка заговорила: — Стынет, сыночек. Аякс улыбнулся. Родным языком матушки был язык кулинарии. По тому, как и что она готовила, можно было предугадывать настроение, следующие вопросы, это был язык наказаний, извинений, похвал и причитаний. Аякс не умел разговаривать на этом языке, но любил его, потому что он был первозданный, обращавшийся к животным потребностям. В мире было очень много интересных вещей. — Спасибо, ма. Матушка улыбнулась. Трапезу она начала молча, но Аякс тоже не знал, что говорить. Может, лишний раз ничего и не надо было обсуждать, а может, оба делали вид, что этих лет в их жизни не было и они начали с самого начала, накануне того дня, когда Аякс решил после ссоры с родителями убежать из дома. Попытавшись посчитать, Аякс понял, сколько лет и сколько воды утекло с той ночи, и судя по всему, матушка думала о том же. Она съела пару кусочков, размяла картофель вилкой и наблюдала за Аяксом, все перекатывая на языке нужные слова, но не решаясь высказаться первой. — Ты ведь надолго, да? — спросила она, и глаза ее воспылали надеждой. Ложной, конечно: она спросила, прекрасно зная ответ, но все же спросила, потому что, пока есть надежда, можно задавать этот вопрос снова и снова, пока в легких не закончится воздух. — На праздники, — ответил Аякс, мысленно сосчитав количество ночей, которые ему здесь отведены. — Ну, ничего, — вздохнула матушка таким тоном, давая, на самом деле понять, что совсем не «ничего». Аякс немного разозлился, но промолчал. — Ты у нас первый в семье хорошим делом занимаешься. — Скажешь тоже, ма, — прыснул Аякс. — Дослужишься, мой хороший, дослужишься, — матушка уже даже как будто бы разговаривала и не с ним, а сама с собой, насытившись языком кулинарии по самое горло. — Может, так дослужишься, что вообще в столице поселишься и ездить сюда перестанешь. — Не выдумывай. На самом деле, под конец ужина они разговорились. Поболтали о соседях, матушка сказала даже, что про него часто спрашивают, как будто вся вина за то, что тут произошло и чуть не произошло, делилась между всеми домами, как радость на праздники и скорбь, когда кого-то хоронили. Пока Аякс думал, чем был его отъезд для соседей, праздником или похоронами, они болтали о том, что погода с каждым годом портится все сильнее, что поездка прошла хорошо и что Тевкр уже считать научился. Аякс с непонятным самому себе шоком подумал, что жизнь продолжается всегда, что бы ни случилось, и каждый продолжает есть, пить, заботиться о семье, даже когда происходят ужасные, даже трагичные события. Может, здесь по нему и скучали, но каждый не то чтобы приспособился к его отсутствию, но воспринял это как должное, само собой разумеющееся: часы в домах от этого не остановились, и Аякс к тому же слышал тиканье одних из них, старых, можно сказать, даже фамильных; дети продолжали расти и тянуться вверх, учиться считать и писать, а старики — умирать. Круговорот жизни не останавливался ни на секунду, и почему-то Аякс почувствовал от этого неприятное жжение внутри, обиду, такую жгучую, что мог мы растопить весь снег во дворе, а потом злость — на себя: за то, что вообще такие обиды допускает. Думая обо всем этом, Аякс понял, что молчит и не отвечает на очередной праздный вопрос. Он оторвал взгляд от объедков со своей тарелки и увидел, что матушка, хмурясь, смотрит на него, привычно для себя склонив голову. Даже сейчас она не выглядела на свой уже серьезный возраст. Она выносила стольких детей под своим сердцем, и многие из них — большинство — покинули ее дом. Впервые за много лет Аякс задумался, каково это. — Не злись, Аякс, — сказала матушка и вздохнула: — это убивает тебя. — Я не злюсь, ма. — Злишься. Ты много думаешь, когда злишься. Как и я. Они немного посидели в молчании. — Мне странно быть здесь, — признался Аякс и со звоном откинул вилку. — Я знаю, — просто ответила матушка. Ее лицо не дрогнуло ни в одной мышце. Аякс удивился, и перестал считать, сколько раз за жизнь удивился, что матушка в нужные моменты сохраняет воинское хладнокровие. — Но ты здесь. У твоих братьев не получилось. Ее взгляд был серьезным, почти каменным, и не было в нем ни поддержки, ни сочувствия, за что, на самом деле, Аякс был благодарен по-настоящему. Ему не хотелось обниматься и слушать, что у него все получится и их семья будет жить долго и счастливо. Во-первых, Аякс не верил в эти разговоры, а во-вторых… это было бы лицемерно. Матушка, наверное, готовилась к этому разговору, а потому говорила уверенно и четко. Не так, как сказал бы папа, привыкший витать в облаках. — Почему я? — спросил Аякс, но матушка ждала и этого вопроса. Он и не задумывался никогда, что она знает его поведение намного, намного дольше, чем он — свое собственное. — Кто знает, — матушка встала из-за стола. — Может, к третьему ребенку у нас с твоим отцом что-то и стало получаться. А может, судьба у тебя такая. — Судьба у меня такая?! — Аякс, — матушка застыла на месте, опустила голову, и волосы ее плавным движением закрыли лицо. — Ты выбрал путь воина. Ступил на него и идешь. Я ужасная мать, потому что стою и смотрю на это вместо того, чтобы… — матушка промолчала, подняла глаза, и впервые с начала диалога Аякс увидел в них грусть и вину. Какие-то слова застыли на ее губах, но она их сглотнула. — Я знаю, что ты справишься, и поэтому не боюсь и не извиняюсь. Перестань много думать, Аякс. Перестань жаловаться и сомневаться. Ты выбрал быть воином. Будь воином. Убей мальчишку. Аякс злобно усмехнулся. Он закрыл глаза, но под его веками отпечаталось лицо матушки — виноватое, но все еще строгое, как у генерала. Да, он тоже была воином. Сражалась с одиночеством и непутевым мужем, и потому, наверное, знала, о чем говорила. Глубокий вздох растянул грудь, и маленький камзол чуть не разошелся по швам. Аякс только сильнее ощутил себя грязным и небритым. Полы заскрипели от нежных, но уверенных шагов. Матушка положила его голову к себе на плечо, и в носу засвербило от запаха домашнего мыла. — Я не считаю, что я идеальная, мой дорогой, — прошептала она, и от нежного, успокаивающего голоса внутри все задрожало, — и что я поступила правильно, когда промолчала в тот день. Но даже если ты выберешь сражаться со всем миром, я буду здесь: для того, чтобы ждать и писать. На этом фронте у матери нет другого выбора. В горнице послышалось недовольное шарканье. Аякс отстранился от мамы, незаметно протерев глаза, и со внутренним страхом, разлившимся внезапно, как молния в эпицентре грозы, посмотрел на колышущиеся занавески, что закрывали выход в горницу. — Тонька, ты часы видела вообще?! Одним движением занавески отворились. Мясо прилипло у костям и застыло, как в студне. Матушка недовольно цыкнула, а в проеме показался отец. Из всего, что копошилось внутри, булькало, всплывало и снова тонуло, Аякс думал только об одном: как же сильно он постарел. Кожа на лице его впала, волосы неизменно и уже бесповоротно седели, будто матушка одной только силой своего духа и материнской священной веры высасывала из старика жизненные силы по капле. — Сына… Отец стоял хрупким колышком, губы его сжались и изогнулись. Взгляд его забегал и поплыл, а после отец задрожал, как рогоз на ветру в его любимых илистых заводях. Он трясся и дрожал, будто не верит собственным глазам, а может, и правда не верил, несмотря на то, что Аякс послал письмо с просьбой ждать его. За первым шагом отца последовал следующий, а потом еще, еще и еще, пока тот не уткнулся сморщенным носом в пуговицы на обмундировании. — Сына! Сына-а-а-а! Отец обнимал его, сжимая плечи, и рыдал ему в грудь, и всхлипывания его разносились по дому, впитываясь в стены и оставаясь звоном между ушами. Дом закрыл их от бури, измученных и одиноких. Аякс стиснул зубы, смотрел куда-то в потолок, а после перевел взгляд на подгнивший буфет. — Сына-а-а-а! Сына-а-а-а! Отец зашелся сильнее. Аякс сглотнул, пытаясь поймать свое дыхание. Часы пробили двенадцать. …Масляная лампа сочувственно освещала пыль на тумбе и совсем немного — комнату. Голую грудь приятно сдавливали два толстых одеяла. Аякс с детства любил спать под двумя одеялами: их тяжесть защищала от внешнего мира, ветреного и мерзлого. Аякс дышал всем объемом легких, смакуя запах старости и совсем немного — сырости. Возле перины обои отходили от стены, Аякс ковырял ложбинку за ними, загоняя под ногти штукатурку и вдыхал уже ее. Над единственным огоньком в небольшой комнате летала непонятно откуда взявшаяся муха, и ее жужжание, как колыбельная, вводило в транс. Аякс сопротивлялся. Перед отъездом комната казалась шире и живее, и если с последним Аякс мог смириться, потому что уже была глубокая ночь и вряд ли в такое время суток любое помещение можно было назвать живым, то с первым… Время уходило от него, убегало и засасывалось в чрево их семейного дома, старого и начавшего коситься. Что здесь стены — глина да камыши, но Аякс все равно чувствовал себя в безопасности. Подушка мягко обнимала голову, пока Аякс смотрел напротив, на гобелен, который закрывал собой всю стену. Аякс помнил его с раннего детства. Карета с небольшим семейством несется сквозь зимний лес, за ними — стая волков. Мать семейства, в белой косынке, как будто бы святая, дура такая, готовится откупиться от волков и скинуть им сверток, который очевидно был младшим ребенком. В деревне говорили, так раньше делали. Аякс, сколько себя помнил, надеялся, что это была не та причина, по которой у него так много братьев и сестер. Подумав об этом, он цыкнул. Его уже скормили волками. Наконец, муха добилась своего. Аякс заснул и не увидел ни единого сна. Следующий день тянулся медленно и тяжко, как жидкая карамель, хоть солнце и пробыло на небе каких-то пару часов. Когда Аякс проснулся, свет через занавески пробивался уже несвежий. Солнце настоялось и спряталось за тучами. В груди было тяжело, будто там поселился кто-то лишний и снова требовал есть — и пожирнее, — но совсем не давал ничего взамен. Аякс побрился. Рассматривая себя в окисленном зеркальце над умывальником, где вместо почти всего лица было темно-коричневое пятно, он задумался, что выглядит как аппликация. Его приложили на здешний фон, к холодным полам, прелому запаху и мокрому металлу. Аякс умыл лицо. Вода была холодная. — Аякс! Тоня заплакала, когда увидела. Аякс чуть было тоже не, но решил, что ради нее и ради мамы, которая искренне улыбалась и жарила гренки, нужно держаться молодцом. «Убей мальчишку». Тоня вжалась в него, теплая и дрожащая, как осенний личточек, и не могла выговорить ни слова. Аякс знал, что сердце ее было полно нужных слов, но как любой брат, любящий свою сестру, понимал, что иногда лучше что-то не сказать, чем сказать. Тоня открывала было рот, чтобы высказать то, что было очевидно обоим ровно так же, как дважды два — четыре, но каждый раз слезы и кашель душили ее, отбрасывали обратно, и неокрепший организм настаивал, что иногда — нужно просто выплакаться, дать себе волю и право быть свободной, даже если на тебя глазеет полсемьи. И только когда Аякс обхватил сестру обеими руками и прижал ее к себе — сильно-сильно, что та пискнула, как котенок, матушка позвала всех к столу. Она тоже улыбалась. Тоня плакала, но улыбалась. Улыбался Аякс и даже Тевкр, забежавший в кухню в одних только колготках и совсем невесомой маечке. Этим утром все улыбались. Перед тем как приняться за гренки и конфеты, что матушка достала из буфета под радостный вопль Тевкра, Аякс подошел и к нему, а тот смущенно отвернулся и убежал. Матушка посмеялась и подмигнула Аяксу. Наверное, Тевкр совсем не помнил его, и если и знал, что этот странный, подозрительно похожий на него человек, пахнущий пеной для бритья, — его старший брат, то только на уровне глубоких инстинктов, потому что это единственное объяснение тому, кто этот загадочный большой человек, который выглядит, как ты, но из будущего. Едва подумав об этом, Аякс прикусил себе язык, потому что такое будущее — последнее, чего бы он хотел бы своему брату. «К третьему ребенку у нас, наконец, получилось». Вот так весь аппетит и пропал. — Смотри! Смотри! Тоня притащила из комнаты дневник, и Аякс, посмотрев туда едва ли, поцеловал ее в макушку и попросил продолжать в том же духе. Тоня согласилась, только когда взяла обещание писать из части каждую неделю. Аякс гордился ей, вся деревня гордилась ей, и задачей Аякса было сделать все, чтоб это не закончилось так, как для него. Синдром Аякса. А может, синдром многих старших. Многие начинали хорошо, как другие, как его собственные братья, — и многие остались здесь лишь историей, злобной сказкой с плохим концом, где мать разлучают с сыном, а любимых — друг с другом. Именно от мыслей о том, что что-то такое может ждать Тоню, Аякс замолчал в тряпочку и не пошутил, что скучно там в дневнике и оценка одна на все предметы. Отца за столом не было. На вопрос, где он, матушка странно закатила глаза и пролепетала осуждающее и тихое «Как всегда». Уже потом, в гостиной, Тоня шепнула Аяксу на ухо, что отец пропадает на рыбалке. С тех пор как Аякс уехал в часть в первый раз, отец проводил там почти все время и однажды даже чуть было не ушел на несколько дней — и ушел бы, не поскандаль они с матушкой на какие-то «странные взрослые темы». Когда отец сильно надул себе уши одним особенно суровым вечером, ссора повторилась — и отец до сих пор мучается от головных болей, но ходить на рыбалку стал только чаще. — Мы не видим его, — призналась Тоня, — он часто злой. — Он наш отец, дорогая. Тоня в ответ посмотрела странно, как будто бы даже с горсткой обиды, но промолчала. Жаль, именно в тот момент Аякс не понял, насколько его девочка была умной и одинокой, — он только почесал голову. Они сидели на полу в большой комнате, Тоня рассказывала про школу, про то, что учителя часто спрашивают, как там Аякс, и каждый раз напоминают — бесят уже, — что Тоня должна ими гордиться. — Никто не гордится тобой так, как я, — повторила Тоня, и Аякс умилился до расплывшегося взгляда. Тевкр болтался возле и путался в ногах. Он катал по полу машинки из одного угла в другой, «врезался» в Аякса и Тоню, особенно часто — в коленки Аякса. Тот смеялся, а Тоня закатывала глаза и умоляла быть аккуратнее, но скорее дежурно, чем строго, и возвращалась к болтовне. Матушка сидела на своем диване и вязала. Так этот день и тянулся, и Аякс расслабился от накатившей дремоты, и за окнами стало понемногу темнеть. Тоня рассказывала про подружек из класса, и матушка незатейливо, между предложениями спрашивала с высоты своего положения на диване: «Это ты про которую? А это про которую?» Каждый вопрос, каждое слово Тони и очередное бум-бум! в коленку от Тевкра гармонизовались, стянулись в одну систему, ведомую только их семье, что стала работать, как часы, которые своим стуком идеально попадали под каждую новую реплику. На это время они стали единым целым. Одной семьей. Аякс любил эти их дни и соскучился по ним, потому что тогда им становилось важно не то, что они говорят, а что они в целом говорят, делятся, есть друг у друга. Аякс соскучился по этому ощущению на службе — и внезапно понял, что в момент первого приезда после стольких сил и времени, что были за бесценок отданы Фатуи, он сохранит это в сердце и не забудет никогда. Та дисциплина, что в них вталкивали высокопоставленные люди, слова присяги про отречение от прошлого, от материнской груди, все это завертелось в голове, как нечто далекое, неправильное и инородное. Наверняка все эти тупоголовые солдатики рыдали по ночам в подушку. Аякс отдал бы зуб. Ты выбрал, говорит, быть воином. Будь воином, говорит. Вздор? Может. Но Аякс хотел знать, что, как воин, он сражается не в пустоту, что цель сражения есть не смерть, а что-то, что пока ускользало каждый раз, когда хотелось приблизиться и взять в ладони. За что надо сражаться? Пусть за свое место под солнцем, место, до которого не достанут даже боги миров старых и новых, но когда очередная машинка Тевкра ударилась в коленку и Тоня на это цыкнула, а матушка — хихикнула, Аякс дал себе ответ на вопрос, за что: за то, чтоб рядом с собственным местом было еще несколько — для них. На улицу выходить не хотелось, и нежелание стало только сильнее, когда за порогом послышался тяжелый топот сапогов. Отец вошел в комнату, пахнущий зимой и морозной рекой, улыбнулся матушке и тяжело вздохнул, окинув взглядом гостиную. — Уберешь за собой, Тевкр. Слышишь меня? Тевкр растерянно посмотрел на машинки. Матушкины спицы стукнулись друг о друга и перестали трещать. Тоня замерла. Система сломалась. — Привет, папуль, — гаркнул Аякс. — И тебе привет, вояка, — ответил отец, сбрасывая куртку и беря курс в свою комнату. — Вчера-то Васька с Марфой подрались. Аякса окатило холодной водой. — Это как так? — спросил он. — Не знаю, — ответил отец и бросил короткий, но тяжелый взгляд на Аякса. — Думал, ты расскажешь. Вместо того, чтоб дождаться ответа, отец молча ушел. Тоня цыкнула. Стук спиц снова наполнил всю комнату, и постепенно, минута за минутой, они вернулись к тому, на чем остановились, — и только иногда, совсем редко, Аякс с матушкой перебрасывались короткими взглядами, комментировать которые было бы глупо и — что важнее — даже несколько грустно.

***

Новогоднее утро выдалось свежее и по-приятному волнительное. Отчего-то этот праздник полюбился Аяксу больше собственного дня рождения, и он с удовольствием вдыхал запах вареных овощей из горницы. В воздухе чувствовалось все, что нужно, золотая классика, вечная, нестареющая: картошка в мундире, вареные репа и свекла. Аякс решил полежать в кровати. Очень скоро, меньше чем за сутки, он сбросит камень с души, как ящерицы отбрасывают свой хвост, чтоб бежать дальше, и Аякс тоже будет — дальше и в новой жизни, потому что Новый год это граница между прошлым и будущим, между старым миром и новым. Каждый Новый год приближал его к чистому, хрустально-драгоценному будущему, которое готовила для всех Царица. Аякс знал, что этого мало, он устремится дальше, к берегам, что не снились ни одному архонту, и каждую праздничную ночь с трепетом и благоговением удивлялся, что люди задолго до рассвета открывают в своей жизни новую главу. На кухне требовались его руки. Аякс любил помогать с готовкой и каждое дежурство по кухне на службе воспринимал, как личную награду. Матушка разделывала селедку и прикопченную говядину, Аякс резал овощи. С самого детства они делали так на праздники — работали слаженно. Тоня бегала из дома во флигель и обратно, выносила кастрюли, таскала овощи, поглядывала, чтоб не шалил и не мешался, на Тевкра, для которого пока этот день был — как любой другой, только с особыми песнями на пластинке. Матушка настояла, чтобы включить музыку, — но только после того, как отец ушел на рыбалку. — А можно Тевкр будет встречать с нами? — спросил Аякс уже в спину уходящему отцу, когда весь свет, лившийся из дверного проема, загородила тяжеловесная парка. Отец в ней выглядел, как будто его укутали в пеленки. Аякс с Тоней переглянулись и хихикнули друг другу. Матушка сделала вид, что ничего не заметила. — Встретит и пойдет спать, — ответил отец и обернулся. Его лицо было уставшим и высохшим, гримасы от головных болей оставили на нем глубокие морщины. — Вы будете рыбу запекать? — Вечером, как обычно, — почесал голову Аякс. — Так ведь, ма? Матушка кивнула. Отец в ответ кивнул им обоим и, пообещав взять на рынке еще мяса, вышел из дома. Все знали, что он придет под самый вечер, когда будут готовы закуски, и в последние часы перед Новым годом Аякс с матушкой будут жарить мясо и варганить какой-нибудь приличный гарнир. Тоня прибежала и спросила, чем может помочь. На свою беду. Целая кастрюля сваренных яиц грозно смотрела ей в ответ. Тевкру дали самое ответственное задание — проверить, все ли елочные игрушки целы и невредимы. С детским восторгом он побежал разбирать коробки, чтобы впервые увидеть все те украшения, которые были с Аяксом всю жизнь. Многогранные шары — синие, фиолетовые, — золотые рыбки с хвостами в виде серебряных нитей, мишура — каждая игрушка проходила через короткие любопытные пальчики Тевкра. Аякс знал каждую из этих приблуд, помнил историю и с нетерпением ждал встречи на каждый Новый год. Отец обычно приносил вечером вместе с рыбой настоящую елку. Аякс бегал за ведром во двор и напонял его доверху песком, специальным новогодним, который был под сугробами за флигелем. Когда-то он был нужен, потому что отец хотел облагородить двор, но со временем он больше и больше уходил в грезотворчество, сказки и мягкотелость, а матушка за несколько лет устала напоминать, поэтому песок этот использовался раз в году — как временное и последнее обиталище бедной елочки, которую в последний раз наряжали перед тем, как отправить на свалку. Флигель был небольшой и покосившийся. Летом он использовался не только как кухня, но и вместилище для банок, из которых можно построить стену размером с новый флигель. В детстве Аякс боялся подходить к ним близко, потому что знал, как много там пауков. Проходя мимо, он вспоминал, как летом они с матушкой варили компоты и супы, а потом всей семьей обедали под кроной шелковицы, что пускала сок и влекла насекомых. Ближе к выходу со двора, где торчала калитка, их охранница — номинальная охранница, потому что при желании даже Васька одним движением перемахивал через нее, — матушка растила розы, ирисы и анютины глазки. Цветы сопровождали любого входящего до самой шелковицы, слева от которой был дом, а чуть поодаль — небольшая кирпичная печь, стол для разделки рыбы, под которым всегда были пузатые тазы, и металлические гигантские прутья, обросшие диким виноградом. Цветов было так много, что они всей зеленой компанией подходили вплотную ко второму входу в дом, к небольшой старухе-веранде. Она уже не использовалась, и полы проваливались. Второй вход вел в коридорчик с резким травяным запахом, потому что матушка там хранила ромашку и гвоздику — в шкафчике умывальника, проржавевшего до последнего квадратного сантиметра. Когда-то это был личный умывальник матушки, но та решила, что это слишком непозволительная роскошь, а потому завесила вход в этот особый тайный коридор занавеской в своей комнате, — в которой обычно все и встречали Новый год, — и знали о нем только избранные. Аякс хихикнул от мысли, что, скорее всего, даже Тевкр не знает об этом коридоре. Аякс вздохнул. Прекрасные, нежные лета. Как же сильно они зацвели и стали переливаться красками в воспоминаниях, делаясь ярче и заходясь новыми ощущениями и звуками, а что сейчас — зима, все спало и готовилось к Новому году, новым летам, к тому, что однажды и Аякс уйдет отсюда надолго и вдохнет эти воспоминания в Тоню, Тевкра, и хранить их будут уже они. В сарае, что стоял рядом с флигелем, Аякс нашел белое покрывало. Им обычно кутали ведро, чтоб создавалось впечатление, что так лежит снег под елкой, и чтобы прятать в складах подарки. Родители говорили, что одной божественной волей Царица заставляет самые драгоценные и желанные игрушки оказываться в домах послушных детей. Дома матушка отправляла последние закуски настаиваться и пропитываться. Тоня мыла полы и протирала пыль. Тевкр громко объявил, что все украшения были в полном порядке. Аякс глубоко вздохнул и улыбнулся. Каждый год он почему-то боялся, что количество игрушек начнет уменьшаться, что они, как лучшие старшие из лучших старших, начнут исчезать: какие-то пожрет дом в неподлазных уголках, какие-то пропадут без следа, что-то разобьется, но что-то придет взамен. Солнце село уже как несколько часов, и пошел снег. Матушка поставила пластинку с аудиоспектаклем. Тевкр играл с машинками, но когда звучали особенно громкие и веселые песни, подтанцовывал под них. Аякс и Тоня знали эти песни наизусть, потому что матушка ставила одни и те же пластинки на каждый Новый год. Отец занес елку, рыбу и сказал, что уйдет в баню до вечера. Никто из троих не возражал, и на этот раз семейная гармония не нарушилась. Именно в этот момент заиграла их любимая песня — одаренная девочка тянула голос до высоких октав и радостно пела про коней и сани. Все пели, и Тевкр танцевал, и матушка хлопала ему, и Тоня смеялась. Аякс так умилился, что отвернулся, чтоб никто не увидел его воспылавших щек, — и пересекся взглядом с отцом. Он не вышел из дома и наблюдал, и, когда встретил Аякса взглядом, слабо-слабо улыбнулся. Аякс хотел тоже, но прежде, чем успел даже растянуть было губы, увидел спину отца. Сбежал. Мягкотелый старик. Под ложечкой засосало. Аякс установил елку, и матушка помогла. Украшали ее все вместе, сетуя, когда нужно было перевешивать шары. Матушка руководила и недовольно звенела скрепками в руках, на которые нанизывала новые игрушки, когда где-то был избыток красного или синего. — Снизу, снизу вешай большие! — говорила она, уже на повышенных тонах, и Тоня послушно цепляла на ветку большой шар. После этого опять красного где-то оказывалось больше. Может, это им и под стать — все огненные, рыжие. Им часто говорили, что они семейный очаг Морепеска, но едва ли хоть кто-то из семьи в это верил. Разве что отец — когда-то давно, пока еще верил в сказочки, которые рассказывал Аяксу во время затяжных рыбалок. Когда до Нового года оставались считанные часы, матушка побежала во флигель поставить рыбу в духовку. Она начинала нервничать, — на самом-то деле, полностью соответствуя своей излишне-тревожной природе. Аякс глядел на часы и думал, что в этом году матушка припозднилась, так-то она начинает кричать и трястись до захода Солнца. Они снова с Тоней подмигнули друг другу. Почти со всеми делами было покончено. Стол они накрывали и садились уже перед самым Новым годом, чтобы успеть проводить и свежими встречать новую жизнь. — Как думаешь, мы в этот раз за стол сядем без крика? — спросила Тоня, приводя в порядок свои мокрые волосы перед зеркалом. До Нового года оставался час. Матушка последняя пошла купаться и уже наводила марафет, опять впопыхах и периодически что-то выкрикивая на весь дом. Аякс с Тоней сидели в комнате последней, прячась от любопытных глаз и слабых до подарков рук Тевкра. Тот наверняка сидел с мамой и слушал жалобы на то, что мы опять сядем за десять минут до Нового года. Они перекидывались новостями, наслаждались компанией друг друга. Тоня призналась, что хотела остаться с ним наедине. Аяксу тоже было спокойно. Он был полностью готов ко встрече и морально поддерживал Тоню: говорил, какие тени ему больше нравятся, где наколоть мишуру, не слишком ли много на ее лице прыщей. Без утаек они общались, делились — и обсуждали остальных членов семьи, конечно же. — Хотелось бы. Аякс умещался в одном зеркале с Тоней едва ли, но все же старался пригладить свои копны и складки на рубашке. Аякс любил красный цвет. Это был цвет любви, глубоких чувств и свежей крови. Еще он шел его глазам. В комнате почти стемнело, и только слабая лампа освещала силуэт его и его сестры. — Отец всегда так пропадает? — внезапно спросил Аякс. В его памяти отпечатался тот тяжелый, с нотками осуждения взгляд, который отец бросил, когда сказал, что Васька с Марфой подрались. Аякс выбивал оружие из рук таких вояк, что у обывателя кровь могла стынуть в жилах, как самый холодный крио-слайм на континенте, но от этого взгляда, полного непонимания, обиды и возмущения, как будто у его обладателя отняли самое дорогое, что только может быть, честь и достоинство, обгадили сверху и размазали, стало так погано, что на секунду будто исчез и праздник. — Часто, — ответила Тоня, расчесываясь, — ну и что? Он хоть нам не мешает. Аякс молчал. Конечно, это не могло быть правдой. Женщины могут уставать от главы семьи, думал Аякс. А потом вспоминал, что из отца глава семьи был такой же, как из Царицы шамачурл, и на душе заскребли кошки. Что-то бурлило в нем, агрессивно, как потоки подземных вод, но в отличие от них, совсем его не питало. «Ты, неблагодарный, ты — магнит для неудач, что постигли нашу семью. Ты — центр раздора». Аякс вспоминал эти слова снова и снова. Сначала он обижался на отца, потом на матушку, что не защищала его, а потом на себя. Он знал, что это правда, он знал, что будет Новый год, надежда на лучшее — но после все вернется на круги своя, потому что ждать эту ночь ценность большая, чем принять, что нужно так жить, стремясь к лучшему, всегда. Ему говорили, что он неблагодарный, и со временем он принял это, как будто это была истина, ему говорили, что он опухоль семьи, и он кивал, потому что был заразой, теперь он был Бездной и Бездна была им, но он не уходил из дома, продолжал скапливать вокруг себя всю грязь из драк, разборок и выяснений, всех этих паразитов, потому что он был Бездной и Бездна была им. Аякс не мог бороться с собой, потому что понял, что легче воевать с неприятелями, задавать хорошую трепку; потому что тогда отец смотрел понуро, разочарованно вздыхал и говорил одно и то же. Неблагодарный. Неблагодарный. Неблагодарный. Герои отцовских историй — настоящие, благородные и бравые, какими должны быть и на кого должен равняться Аякс, и отец так и не принял, кем стал сын. Аякс знал это так же четко, как видел сейчас перед собой Тоню. Вскоре он понял, что его больше не любят, что оставалось одно — полюбить себя и свое животное начало, стремление показать, кто сильный, желание убить, превосходствовать. Центр раздора внутри с каждым днем тяжелел все сильнее, кормясь, раздувая воронку и засасывая внутрь новых людей, плевал на них и шел дальше, потому что ничего больше не оставалось. Неблагодарный. Неблагодарный. — Аякс, ты меня слышишь? — Тоня растерянно смотрела на него. — А, да… просто, — Аякс почесал голову, — мне кажется, отец винит меня. Ну… в том, что те двое подрались. — Да забей, — сказала Тоня. — Здесь всем все равно, что он о тебе думает. — Не надо так, — запротестовал Аякс. Тоня хихикнула и поправила платье. Ее заколка-бантик блеснула в свете лампы. — Дурак ты, братец, — сказала она веселым тоном, но улыбки на ее лице не было. Аякс хотел было ответить, но в дверь раздался такой сильный стук, что оба вздрогнули. Матушка вошла в комнату, сказала, что вот-вот уже садиться надо и попросила помочь с сервировкой. Не дождавшись ответа, она убежала. — Аякс, — сказала Тоня перед тем, как он уже собрался закрывать за собой дверь. Взгляд ее был полный боли, холодный, жгучий, как разгневанная оса, и Аякс уже было подумал, что сейчас потечет ее макияж. — Тебя забрали у нас не Фатуи. Тебя забрал у нас он. …Они с матушкой накрыли красивый стол. Все сели за полчаса перед Новым годом, клали друг другу салаты и разговаривали — много и шумно. Последние минуты перед ударами домашних золотых часов проходили в особом трепете и трогали внутренние, натянутые до предела струны. Каждый Новый год был особенный, но при этом похожий на все предыдущие. Парадокс любой семейной традиции. Даже еда на столе была такая же, как всегда, и единственное, что менялось, — это матушкины платья: на самом деле, одного фасона, но разных цветов, шерстяные, чуть выше колена, чтоб всем было видно невероятно красивые и стройные ноги. Ее волосы были плавные и блестящие, макияж свежий — вот что точно было неизменным. Почему-то — и Аякс даже к своим годам не понял почему — ежегодно матушка красилась одинаково, но это совсем не умаляло ее моложавости и бесконечной, доброй грации и воздушности. Матушка занималась Тевкром и Тоней. Та немного протестовала и стыдливо оглядывалась на Аякса. Оставались какие-то минуты. «Еще немного, — думал Аякс, — еще немного». Отец тоже улыбался. Он пришел последний, поставил на стол фрукты и сел рядом с Аяксом, потрепав по плечу. Они перекинулись парой фраз, отец чесал голову и спрашивал про часть, про службу, чему учат и не слишком ли строго обходятся. Аякс отвечал нехотя, но не потому, что был не рад внезапно проявленному интересу, а потому что осознал, что только сейчас, за несколько минут до Нового года они наконец поговорили. Отец осведомлялся, как серьезная экономка, с пугающим любопытством и огнем в глазах, но от ответов делался только смущеннее и растеряннее. От него пахло чистотой и горячим деревом, и сам он был расслабленный и почему-то даже изнеженный. Он обновлял шампанское в бокале Аякса, накладывал горячее, неуклюже дотрагивался до его рук, и от этого было неловко. Какое-то чудище внутри недовольно перекатывалось с одного бока на другой от каждого прикосновения. Может, что-то было не так, а может, отец в памяти засел совсем не такой заботливый, и картина мира трещала, отслаиваясь от холста. Как бы то ни было, отец, наверное, замечал озадаченность Аякса — и тон становился дрожащим и нечетким, как расплывшиеся от воды чернила. Когда Аякс захотел отказаться от очередной порции, их часы стали отбивать секунды до Нового года. Матушка крикнула на них, сказала не профукать самое главное. Один, два, три… Аяксу хорошо. Мельком он видит, как Тевкр растерянно смотрит на взрослых и не понимает, почему все встали с мест. Все внутри переворачивается и ходит ходуном. Мысли путаются и впитывают друг друга. Главное волшебство начинается. Четыре, пять… Аякс думает, что пора загадывать желание. Рука отца гладит его по плечу. Матушка сияет от счастья, наливает себе, отцу и Аяксу шампанское. Тоня закрывает глаза, двигая губами в такт заветным мыслям. Шесть, семь… На секунду становится тревожно. Однажды Аякс покинет дом. Вопреки желаниям Тони. Матушка смеется. Отец кричит: «Ну же, ну же!» Тевкр хлопает в ладоши. Восемь, девять… Тоня счастливо выдыхает. Матушка закусывает губу. Аякс спрашивает себя, чего же он хочет, что такое «жить» и что такое «любить» — и удивляется, почему вообще именно сейчас эта мысль проскользила голове. Внезапный импульс пронизывает тело Аякса. Он распахивает глаза. Тоня замечает это и смеется. Десять… «Если мне однажды придется покинуть этот дом…» Одиннадцать… «…я хочу сделать это без сожалений». Двенадцать! Все кричат поздравления и обнимаются. Невероятно. Свершилось. Тевкр так счастлив, что прыгает на месте. Это его первый Новый год, который он встретил вместе со всеми. Тевкр, большой маленький Тевкр. Аякс подошел к нему и крепко обнял, к ним подбежала Тоня, а за ней и матушка с отцом. Все грелись теплом друг друга, и ни одна вьюга не смогла бы продуть дом. Аяксу подарили новый камзол. Отец пожал ему руку и сказал, что выбирал сам. — Надеюсь, на этот раз твой размер, — усмехнулся он, и Аякс выдавил лыбу. Они кивнули друг другу. Аякс подарил ему рыболовные снасти, какие только нашел в небольшом магазинчике у части, успокаивающие травы и книгу-тайник. Отец засмеялся в восторге, как ребенок, поблагодарил за подарок, за праздник, вообще за все и сказал, что уходит спать. Его опять мучают боли. Зато, он сказал, попробует успокаивающие травы. Матушка и Тоня кивнули: первая — понимающе, вторая — как будто бы с облегчением, но Аякс постарался прогнать эти мысли. Точно не время и не место. Тоне и матушке он подарил по флакону духов. В части у него был товарищ, который жил в столице и родители которого держали парфюмерный магазин. Не сказать, что Аякс расплатился за товар по полной цене, но по-дружески получил хорошие ароматы по неплохой скидке. Аякс умел упрашивать, особенно когда нужно было пустить в дело обаяние. Его это не унижало. Главное — чтоб самые любимые женщины были довольны. Они оценили ароматы флаконов друг дружки и одобрительно кивнули — сначала одна другой, а потом и Аяксу. Для Тевкра Аякс припас кое-что особенное. — Солнышко, подойди сюда, — позвал Аякс ласково. Тевкр послушался, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения. Его глаза слипались — бедный ребенок, он умаялся от ожидания праздника, и Аякс чуть не всплакнул, потому что вспомнил свой первый Новый год, когда отец не страдал от головных болей, когда братья были дома и дарили подарки, книги про настоящих героев, что сражают чудищ, крадущих у детей праздник. Почему-то Аякс помнил гостей, и людей как будто было много, не протолкнешься, отец что-то громко рассказывал, заглушая граммофон с тем же самым аудиоспектаклем, что играл сегодня, а все остальные заливались смехом. Голоса, звон бокалов, фейерверки — звуки бурлили и текли, как горная река, и свет игрушек мерцал, ослепляя, и глянцевые подарочные пакеты переливались цветами всех элементов. Только матушка была такой же, молодой, энергичной, веселой. Она пила шампанское в углу стола и следила, чтоб никто не буянил. Тевкр не знал этого, и проживал сейчас то, что Аякс прожил когда-то, а снова — не сможет никогда. — Сама Царица передала тебе подарок, — подмигнул Тевкру Аякс, — распаковывай скорее. От упоминания Царицы Тевкр благоговейно раскрыл рот. В несколько неуклюжих движений, путаясь тонкими пальчиками в лентах и узелках, он избавился от упаковки, и громкое «Ура! Ура!» разнеслось по дому, нет, даже по всей деревне, когда в его руках оказался игрушечный робот. — Это мой любимый робот! — кричал Тевкр. — Одноглазик! Одноглазик! Братик, тебе Царица его дала?! — Конечно, — вмешалась матушка, подмигивая Аяксу, — а ты не знал, малыш? Твой брат — самый знаменитый продавец игрушек во всей Снежной! Аякс прыснул, и Тоня рассмеялась. Все в семье любили подарки и с радостью дарили лучшие. Весь восторг и все ожидания, все, что в эту ночь так было важно каждому в семье, возможно, даже спящему отцу, было вложено в уста Тевкра. Он прыгал на месте, обнимал Одноглазика и танцевал, и радостный крик звенел по всей округе, проникал под толстый лет и растапливал его своим «Ура! Ура! Ура!»

***

Пару часов они посидели за столом и впихивали в себя салаты, от которых желудок трещал по швам и грозился разлететься на ошметки. Когда рот не был занят, болтали и обсуждали всякую всячину. Музыка поутихла, и все натанцевались. Тевкр спрашивал, можно ли ему посидеть еще немножечко. Бедняжка так хотел спать, что едва стоял на ногах, но уйти было страшнее. Матушка цыкала и говорила, что только немножечко — и смотри мне, не разбуди отца. Тоня собиралась идти спать. Праздничная ночь потихоньку ползла к завершению. Аякс зевнул и поблагодарил архонтов, что ночь закончилась без происшествий. Когда Аякс подумал, что высшие силы даровали прекрасный праздник, всех оглушил глухой звук падения и последовавший за ним крик. — Тевкр! Все повскакивали со стульев. Желудок, еще недавно наполненный до отказа, сжался в одну точку, и по спине пробежался холодок. Тевкр пискнул и отбежал к маме, спасаясь. Все затихли, и слышен был каждый скрип половиц. На кухню, пошатываясь, зашел отец. — Хорош праздник, ничего не скажешь, — прошипел он и повернулся к Тевкру: — А ты чего не в постели, негодник?! Машинки за собой кто убирать будет, а?! Матушка закрыла Тевкра спиной и открыла было рот, но Тоня дернулась с места, неуклюже, но решительно, будто ледяная корка, что сковывала движения, наконец треснула. — Не кричи на него, — нахмурилась она, — он не специально. — А спину я чуть не сломал себе специально?! — вскричал отец так, что завибрировал каждый молоточек внутри ушей. — Ты смотри на них, танцуют они, пока папка отдохнуть пытается! Тевкр захныкал. Аякс прикусил губу и пытался выдавить из себя хоть слово. Снова. Снова это началось. Сама комедия в своей божественной ипостаси смеялась над ним, потому что каждый раз это происходило, когда было очень хорошо. Сквозь звон в ушах было слышно, как Тевкр заплакал сильнее. Аякс внутренне выругался. За Тевкра хотелось драться. «Может, судьба у тебя такая». — Тоня, — послышался голос матушки. Он звучал приглушенно и смазанно, будто между ними была стена, — отведи Тевкра спать. Аякс посмотрел в их сторону. Глаза Тони наполнились яростью. Она не послушала мать. — Почему ты портишь нам праздник?! — крикнула Тоня на отца, и матушка зажала уши Тевкру. — Мы не хотели тебя будить, это я не досмотрела за его машинками! Как было хорошо, пока ты опять не испортил все! Взгляд отца обезумел. Воздух в комнате потяжелел. Аякс и матушка переглянулись, и та жестом приказала оставаться на месте. Она боялась и дрожала. Но страшно было не за отца. Тоня никогда раньше не вела себя так. Матушка села на корточки и что-то прошептала на ухо Тевкру, и тот с коротким, тоже испуганным кивком зажмурился, прижал к себе Одноглазика и поскакал к себе в комнату, как зайчонок. — Ты мне… не дерзи… — прошептал отец, и в глазах его тоже был страх, но не благородный, а стыдливый, как у школьницы. И еще безумие. Руками отец начал искать опору. Лицо Тони скривилось в ухмылке. Неужели?.. Неужели она почувствовала его слабость? Аякс был наготове, тело инстинктивно напряглось, чтобы броситься их разнимать. Тоня, Тоня, о боги. Она… она была, как он, — только в платье, грузном девчачьем платье, с макияжем, вкусно пахнущими волнистыми рыжими волосами — но как он. Тоня была в секунде от того, чтоб кинуться на отца. — Или что ты сделаешь? — сказала Тоня злобным, замогильным голосом. — Отошлешь меня в Фатуи? Аякс ахнул: — Тоня! …Но Тоня не шелохнулась. Она вытянула в его сторону ладонь, попросив заткнуться. Буря бушевала внутри. Почему. Почему это вообще случилось в такую ночь. Аякс перевел взгляд на отца: тот пятился. Старый дурак. Отец сглотнул, посмотрел в глаза Тоне, которая, как настоящий охотник, в ответ на трусость подошла почти вплотную и со злобной, выжидающей миной ждала, что он скажет. — Ты не знаешь, о чем говоришь, дурочка, — отец замотал головой, и взгляд его был невидящий, будто он снова остался один на один со своим страшным решением избавиться от ребенка, которое не давало ему покоя уже столько лет. — Иди в постель. Немедле… Тоня схватилась за собственные волосы, откинула голову и зажмурилась. Комната наполнилась ее визгом, в котором не было ничего, кроме ярости и обиды. Она кричала истошно и оглушающе. — Не смей говорить, что мне делать! Не смей! Не смей! До того, как Аякс успел остановить ее, Тоня бросилась и со всей силы толкнула отца. Матушка и Аякс вскрикнули одновременно, тот едва ли успел поймать отца, который рисковал удариться о дверную раму. Сам небесный порядок сегодня был на его стороне. Тоня, продолжая визжать, убежала вглубь дома. Матушка бросилась следом. Отец дрожал в руках Аякса. Они посмотрели друг на друга. Отец, все еще в шоке, старался прийти в себя, и потихоньку, капля за каплей страх уступил место задумчивости, а после — злости: — Надеюсь, ты доволен. Воздух вышел из легких, и огненный шар, что зрел внутри, разорвался и прожег внутренности невыносимо болезненным пятном. В голове не было даже вопросов. Честно говоря, там витала лишь бездонная, черная многорукая пустота. Отец медленно встал и пошаркал в свою комнату. Аякс сидел на полу. На столе уже почти ничего не осталось, граммофон устало и очень тихо пел о дружбе и ярких разноцветных мечтах. Матушка ходила из комнаты в комнату, скрип дверей разрезал почти полную тишину. Кто-то всхлипывал в глубине дома. Действительно ли отец думал, что все вот это было из-за Аякса? Из-за того, что однажды он имел глупость сбежать из дома на поиски приключений? Аякс прикусил губу. «Ты — сердце раздора». Аякс нашел в себе силы встать. Он сложил грязные тарелки в небольшую башенку и отодвинул на угол стола. Бокалы, вилки, и ножи трезвонили в руках. Аякс глубоко вдохнул запах хвои, наполняя бронхи. Елка блестела, нарядная красавица, и провожала затянувшуюся ночь. Скатерть была в остатках еды. Интересно, кто у них был такой неаккуратный. Позади послышались шаги. Аякс обернулся. — Налей-ка нам, — сказала матушка. Она шла уверенным, твердым, как алмаз, шагом, как воин, вернувшийся с триумфом с поля боя. Аякс проморгался. Походка слишком контрастировала с женственным платьем и стройными ногами. Аякс кивнул, но скорее сам себе, чем ей, и потянулся за шампанским. — Лошадиное пойло, — бросила матушка. — Налей настоящее. В руках у нее была бутылка с огненной водой. Она принесла из горницы ее и две рюмки — дрожащими руками Аякс взял бутылку и наполнил их до краев. — С Новым годом, сыночек. — С Новым годом, ма. Огненная вода вымыла воздух из легких и обожгла горло. Аякс зажмурился, закрыл глаза рукавом и проглотил кашель. С колоссальным трудом, чуть не вывернувшись наизнанку, он решил не закусывать. Матушка одобрительно кивнула и улыбнулась. Какое-то время они посидели в тишине. — Он ненавидит меня, — сказал Аякс в пустоту. Матушка вертела рюмку между пальцами, поджала губы, но не отвечала. Никак: ни за, ни против, подумал Аякс, хотя кого обманывать — молчание было ему ответом. Его не ненавидели и не любили — какой смысл задумываться, если тобой, как на проклятом гобелене, всего лишь откупились от волков. Аякс посмотрел на камзол, аккуратно сложенный в углу комнаты. «Служи хорошо, сынок». А может, даже забудь путь обратно. Сейчас это было даже не обидно. — Он ненавидит себя, Аякс, — сказала матушка, как самый искусный в мире дипломат. — Объясни. Матушка налила себе еще рюмку и в короткое, резкое, как выпад клинка, движение опрокинула внутрь. Она даже не зажмурилась. Страшная женщина. — Он не может жить с этим, — пояснила она. — Он думал, что когда снова увидит тебя, то будет легче, но… не помогло, — матушка тяжело вздохнула. — Может, судьба у него такая, — съязвил Аякс. От яда, наконец просочившегося наружу, стало только поганее. Аякс постарался выплеснуть его, но вместо этого отравил себя. Дурак. — Тоня никогда себя так не вела раньше, — ответила матушка. — Она здорово испугалась сама. — Я в этом виноват?! Матушка посмотрела на него сочувственно, и взгляд ее пьянил сильнее, чем огненная вода. Она не могла, не хотела напрямую сказать, что думает и какова была ее собственная роль в истории с армией и Фатуи, но рубить с плеча и унижать, как мог отец, тоже не умела. Аякс приготовился и опустил голову. Сил реагировать на это дерьмо уже не было, поэтому, раз судьба действительно была такая тупая сука, надо стиснуть зубы и мужественно принять ее грудью. Добивай, мам. — Посмотри на меня, — попросила она. Аякс повиновался. Матушка рассматривала его, как будто видит впервые или как будто хочет найти внутри него самого ответ, который ищет уже долгие-долгие годы. Было очевидно, что до этого момента ничего не выходило. — Тоня первая тебя нашла, помнишь? — спросила матушка. — И когда она привела тебя, твои глаза… с ними что-то было не так. Я боялась смотреть в них. — Я знаю, — ответил Аякс. — Где ты был все это время? — прошептала матушка. — Что с тобой сделали? Я думаю об этом каждую ночь перед сном, — призналась она, и губы ее дрожали, — и я не могу спать, Аякс! Потому что одна версия хуже другой. Твой отец сделал вид, что это не ты, что тебя словно подменили, но я… я никогда не прощу тех, сотворил такое. — Меня не было три дня, — напомнил Аякс. Матушка села вплотную и положила руку на его колени. Аякс продолжал смотреть ей в лицо и мог поклясться мирами старым и новым, что она на секунду усмехнулась. Захотелось пробить лоб рукой. Как же очевидно. Матушку никогда нельзя было обмануть. — Ты думаешь, в это поверит хоть кто-то, кроме твоего отца? — горько спросила она. — Пожалуйста, расскажи мне. Могу ли я как-то помочь? Аякс помотал головой. Он просто не мог. Эта невыносимая боль, эта кровожадность и блеск, что навсегда исчез из его глаз. Это была его судьба, но не судьба тех, кого он любил и кого должен был защитить. Должен был — но не мог. Это чудовище внутри, смеющееся и ползущее нечто нетерпеливо шевелилось в ожидании, пока Аякс откроет рот — и тогда оно хлынет наружу, испепелит все, что Аяксу дорого, и заразит матушку, Тоню, Тевкра, отца. Такой была Бездна, и однажды Аякс нашел в себе силы смириться. Аякс умрет, если это будет означать, что чудовище умрет вместе с ним. Воин должен уметь вовремя погибнуть. — Ну, попробовать стоило, — ответила матушка и помолчала перед тем, как продолжить: — Когда ты вернулся… Люди рядом с тобой становились сами не свои. Как будто что-то… просыпалось в них, самое худшее, что может быть. Ярость, хвастовство, обида. Сначала мы с отцом думали, что нам только кажется, — комментировала она и выпила еще, — но потом… потом ты перестал сопротивляться… Аякс знал, что случилось потом. Это была последняя драка со старшими. Аякс проходил мимо барака, и его ожидали, предвкушали реванш и расправу, за то, что Аякс уже опозорил их перед родителями. Как матушка и сказала: ярость, хвастовство, обида. То, что было внутри Аякса, глубоко в его сущности, пробудило в них худшее, нечеловеческое. Небольшая потасовка превратилась в массовое побоище, эти ублюдки стали избивать друг друга руками, ногами, они вгрызались в плоть зубами, выдирали волосы и вопили, как стая шакалов, а когда оказалось, что у одного оказался нож, только боги помогли избежать смертей в тот вечер. Аякс никогда не скажет, что он был не при делах, — в тот вечер, поругавшись с отцом до кровавых соплей, он прекрасно знал, чем это кончится. Как и всегда, он был преследователем, а не убегающим, и проходил мимо барака, чтоб спровоцировать. Это был финальный гвоздь в крышку гроба, который заколачивали над Аяксом, после которого путь был только в землю. Боги ему свидетели, он не просил такого, но в какой-то момент, в унисон со всеобщими пороками в нем тоже просыпалось темнейшее и ужасающее, это было желание вызвать конфликт снова, убить и поплясать на костях. Сначала Аякс пытался держать себя в руках, но после… Матушка, отец не обращали на него никакого внимания, и он, дурачок, решил, что это чудовище внутри будет его лучшим другом, что оно поможет вернуть родителей, заставит их полюбить непутевого сына, хотя на самом деле оно растворяло изнутри его и тех, кому не посчастливилось оказаться рядом. — В тебе поселилась тьма, Аякс, — подытожила матушка. — Что нам оставалось делать? — Но я не тьма, мама! — прошептал Аякс в ответ и почувствовал, как по его щекам потекли слезы. — Я не!.. Я не злой! Это… — Аякс задыхался от обиды. — Это вы… это вы — тьма! Я не виноват, что отец умеет только байки травить! И что ты только рожать! Его правую сторону лица прожгло. Матушка… Аякс всхлипнул и возненавидел себя за это. Матушка дала пощечину. — Ты не слышал, что я сказала? — матушка говорила на удивление спокойно и холодно. — Со мной сейчас говорит мальчишка. Будь воином. У тебя нет другого выбора. — Из-за вас! — взревел Аякс. — Послушай меня, — матушка взяла в руки его лицо. — Все стало выходить из-под контроля. Как бы я жила, если б это тебя убило, дурак? Я знаю, ты ненавидишь меня за то, что я не вступилась… — Это не так, ма, — Аякс не сдерживался и хныкал, из носа текло, а весь обзор был размытым. — Это так. Но я не вступилась не потому, что поддерживаю твоего безответственного отца, а потому что ты должен уметь управлять этим. Научиться держать в узде, — матушка выдержала паузу. — Послушай. Наступают тяжелые времена. Я не знаю, с кем, но скоро будет война. Мне нужно, чтобы Тоня и Тевкр могли за себя постоять и выросли достойными людьми. Хорошего отца у них больше нет. Но у них есть ты. Ты мне нужен. Даже с этой тьмой внутри. Аякс уже ничего не понимал. В голове была каша, мозг раскалился до предела и почти вибрировал. — Но почему?.. — Потому что ты мой сын! — матушка закричала во все горло, резко и с надрывом. Даже она не выдержала это давление, она вжалась в Аякса и сделалась маленькая-маленькая, совсем крохотная и беззащитная. — Прости… прости меня… прости меня… Аякс обнял ее. Они сидели в темной комнате в отраженном от елочных шаров свете. — Что мне делать? — прошептал Аякс. — Что мне дальше делать? Матушка отстранилась и посмотрела куда-то в пол, видимо, совсем не в силах поднять взгляд. — Побудь здесь со мной, Тевкром и Тоней столько, сколько нужно, — ответила она, высморкавшись в салфетку. — А потом уходи. Вернись к службе — ради себя и нашего общего будущего, расправься с этим монстром, потому что ты можешь это сделать. Аякс кивнул и налил им еще по рюмке. Чем больше пьешь, тем меньше жжет горло. Они молча чокнулись. На этот раз Аякс твердо решил не жмуриться, как бы тяжело это ни было. Матушка вынесла в горницу стопку грязной посуды, Аякс помог разобраться со скатертью, приборами и выключил граммофон. Новогодняя ночь кончилась.

***

В новом камзоле идти было намного легче и спокойнее. Пусть снег яростно бил в лицо, находил пути и забивался в любые бреши в одежде, на душе было безмятежнее, чем когда Аякс шел в обратном направлении. Эту дорогу он знал и однажды уже шел по ней, а проторенная тропа ложится под ноги очень мягко, как цветочное покрывало. Дом Аякс покинул тем же утром, первым утром в Новом году. Он написал небольшое письмо Тоне и Тевкру, извинился перед ними и пообещал вернуться, как только сможет. Вещи он собирал ночью и усмехался от того, как легко они залетали обратно в чемодан и с какой удивительной покорностью тот закрылся, будто всю эту пару дней ожидал такого исхода. Выйти пришлось засветло, чтоб точно не столкнуться ни с матушкой, ни с отцом. Аякс знал, что матушка не спала всю ночь, но заходить к ней он не хотел. Прощаться вообще ни с кем не хотелось, и, наверное, это был его конек. Уже перед тем как выйти за порог, Аякс прислонился лбом ко внешней стене на веранде. Холодная. Свод дома вытягивал из него все сомнения. Пусть Аякс и не знал, останутся ли им довольны на этот раз и научатся ли родители снова любить его, как раньше, будут ли еще совместные встречи Нового года, но он был уверен, что поступает правильно. Когда Аякс шел к станции, следом увязался Антон и попросил поехать с ним, сказал, что уходит из дома и, может, за него замолвят словечко. Аякс ничего не ответил — только кивнул в сторону станции. Когда его нога ступила на платформу и вдалеке показался темный дым из трубы паровоза, Аякс точно для себя знал, что выбрал быть воином. Он поклялся себе хранить этот выбор, когда бы и где бы он ни оказался, — ради себя и ради семьи. Этим свирепым, обгладывающим до костей утром Аякс не осознавал, что скоро найдет в себе силы простить мать, не знал, что в этом году его назовут новым именем, гордым Чайльдом, авангардом студеной войны, и спросят клятву вечной верности, он смотрел на прибывающий поезд — и сказал себе, что все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Заволоченное тучами небо внезапно засияло, и Аякс ощутил, что чудовище внутри него стало слабее. В руке оказался небольшой предмет и замерцал нежно-синим светом. Аякс с легкой душой вздохнул. Его Новогоднее желание исполнилось.