Чужеземцы в Инадзуме

— Мы ведь… пришли почти?.. — Скоро будем, господин Тарталья. Скоро будем. Птицы кружили, собираясь в воронку. В темном небе они угадывались только по шелесту кленов и гаркающему гнилому пению. Тарталья шел не меньше получаса: в кромешной тьме, без единого фонаря и надеясь только на ночное зрение загадочной спутницы. Она не позволяла лесам Наруками обвести себя вокруг пальца, потому что знала их, как собственные черты лица. Жрица. Она не спотыкалась о камни по дороге, шла уверенно — глубоко в мерзлую чащу, протаптывая в ней новую тропинку. Трава подминалась под ее гэта, неприятно впиваясь в лодыжки. Вылаченные деревяшки, до безобразия причудливых форм камни, которые явно расставили по одним богам известной схеме — Тарталья ориентировался на ощупь. Руку держал на глазе бога. Тот красиво и отчего-то даже согревающе мерцал. И хотя даже с ним дальше собственного носа всмотреться в лес было невозможно, Тарталья вжимался так, что роса смочила его фаланги: понадобится. Точно понадобится. Тревожно не было, но наступал Тарталья точно в следы своей спутницы, увеличивая их своей более крупной ступней. «Даже не думай туда идти. Пожалуйста». Тарталья тяжело вздохнул, но знал, что он — поймет и простит. Посмотрит понуро в ответ и бесцветно, разочарованно ахнет и скажет в следующий раз разбираться самостоятельно, но — поймет и простит. Хотелось снова в его кровать, мягкую, ласковую, как посленовогодняя перина, а не как матрас в номере, куда он заехал по прибытии в Инадзуму, протоптав город до последнего переулка. Сейчас та комната осталась где-то далеко, за пределами священного леса и может быть даже этого мира, просочилась глубоко в воспоминания, вслед за путешествием в Каннадзуку, ухмылки в полицейском участке, долгие ночи — в одиночестве, с Томой и без него, настолько глубоко, что, может, ее и вовсе не существует отныне. Тарталья выехал оттуда незадолго до того, как Тома подыскал им более тихое местечко. Все равно спать там было невозможно: то был не центр, но его шум пробивался сквозь закрытые окна, делая жару еще более жаркой, а открой Тарталья их — вместе со свежим воздухом комнату заполняли осыпающиеся лепестки. Тарталья думал о том, что вообще не очень любит растительность, пока ноги заводили его дальше в лес, может, и не на верную гибель, но к серьезным неприятностям. Что-то нехорошее ждало впереди. Ветки под ногами становились суше. Птицы, разлетаясь, кричали — убегай, идиот. Убегай. Но Тарталья шел, потому что повернуть уже было нельзя. Шаг жрицы был стальной и монотонный. Эта сучка так была уверена в себе, что сомнений не оставалось: так просто он уже отсюда не выберется. Тарталья не боялся. «Их было трое. Замученная, выжившая, неопознанная». Он проматывал эти слова в голове с тех пор, как увидел гнусавого, потрепанного полковника с мерзкими усиками в участке Тэнрё. Три жертвы. Ни зацепок, ни ответов — пару улик, что говорят совсем ничего. Замученная, выжившая, неопознанная. Тарталья успел снова перебрать в голове все, что знает, пока не вышел к опушке. Лунный свет, исполосанный ветвями отоги, осторожно трогал силуэт молодого мужчины, огибал его, сторонясь. Тарталья всматривался, но мужчина стоял спиной, уверенно, как многолетний валун. Жрица усмехнулась. — Мы на месте. Сердце ушло в пятки, а когда глаза привыкли — выпрыгнуло обратно, разбухло, растянув ребра до глухой боли. Мужчина испуганно обернулся. Как будто бы хлынул дождь, но небо оставалось чистое. Тарталья впервые пожалел об этом. Он рассмеялся — и деревья снова затряслись под испуганными птицами. Они разлетелись, осуждающе крича напоследок, а Тарталья не мог остановиться. На глазах выступили слезы. В бездну. Поздно было сдерживаться и поздно было прощать. Из глаз полились слезы. Тарталья смеялся, сжав голову и откинув ее, и вопил — в ублюдски чистое небо. Тома виновато молчал. …Зная, чем это кончится, Тарталья разбил бы себе голову о скалу и порадовался своей полезности: куча людей по всему белому свету вздохнули бы с облегчением — впервые за долгое, долгое время, — а кто-то и вовсе откроет шампанское и выпьет залпом. Растекшийся мозг склюют птицы, а кровь впитается глубоко в землю и дойдет до корней самых упорных кустарничков. Но тем утром, когда он проснулся в объятиях Томы, после жуткой психологической игры в отсыревшей пещере, было спокойно. Настолько спокойно, что Тарталья не почувствовал ни колкой тревоги, ни удивления, ни чего бы то ни было еще, и впервые за несколько недель понял, что не хочет вставать. Море отразило его чувства приятным штилем, журчащим, как колыбельная. Горло немного першило: ночь была холодная. Тело под тяжестью Томы превратилось в желе. Тот прижимался во сне. Часто дышал. Спал неспокойно. Тарталья осмотрел его. Одернул руку, едва дотронулся до щеки, и толкнул в бок. Тома вздрогнул. — Не надо так, — пожаловался, досматривая кошмар, — это неприятно. — Неприятно — это когда так. — Тарталья едва пошевелил рукой. — Собирайся. На Наруками они вернулись без приключений. Может, Каннадзука и встретила их по меньшей мере скверно, а проводила со всей добротой — настолько, насколько это вообще было возможно. Клев с утра был хороший. Рыба не распугалась и сама заскакивала в удочку, цеплялась на крючок и охотно с него соскальзывала. Тарталья был в восторге: представлял, как корюшка сама спрыгивает в намасленную сковороду, говорит спасибо и покорно жарится до золотистой корочки, вынимает из себя кости и залетает в рот. В общем, умная была рыба, добрая. Тарталья настоял, что грести будет сам. На этот раз Тома не возражал — только завел за спину свои искусственно покалеченные руки, готовые, на самом-то деле, к очередному заплыву. Тарталье нравилось думать, что так он их бережет. И Тому — тоже, потому что выкини он подобное говно еще раз — своими глазами посмотрит, в какие норы забиваются крабы, которых он с таким рвением отловил и отменно приготовил. Их вкус и сок, стекающий с панциря, еще вязли вкусом на небе, когда Тарталья ступил на пляж по другую сторону пролива между островами. Семейка лодок-китов ждала их покорно, только чуть ближе подолзла к воде. Или вода к ним. Тарталья оглянулся. Каннадзука спряталась за туманом. Если б не пронзающий свет статуи Вельзевул, на который Тарталья упоенно смотрел несколькими днями назад, он бы решил, что она ему приснилась: и Татарасуна, и шахты, и вышки, и любые другие пираты, которые никогда не обижали Тому и не получили за это по яйцам. Ему приснился и военный лагерь и манекены, манекены и манекены, истыканные стрелами, покрытые кратерами от них и отшелушивающейся краской. Касания Томы, спрашивающие и заботливые, его ложь, собственная ложь, ядовитые и тягучие, как патока, как спекшаяся карамель на кастрюльном донце. Все, все вот это вот ему приснилось. И каждый раз, когда Тарталья хотя бы краешком мысли касался этого, он нащупывал в кармане кристальный костный мозг и убеждался, что это не сон. Он проверял письмо Сказителю от какого-то, наверное, не очень-то героически погибшего шахтера. Тарталье было плевать. Он напал на след. И он дойдет до конца, чего бы это ни стоило. Тома помог с рюкзаком. Перекинул его через плечо, смешно попрыгал на месте — и по-своему улыбнулся в ответ. Счастливый. Тарталья посмотрел на него исподлобья с целой сетью крупных корюшек наперевес. Проблем с ними не было. Тарталья с удивлением обнаружил, что досины, подозрительно косящиеся на рыбу, сбегающиеся на ее запах, как мухи на говно, разворачивались и молча, даже как-то пугающе-молча, уходили обратно, едва замечали Тому. Тарталья старался не обращать внимания, он уже давно не вел внутренний диалог касательно Томы — кто он, откуда и почему. Согрел ночью — и будет с него, но не смотреть на него, его спокойное лицо Тарталья не мог. Всматриваться, отгонять паршивые мысли, какое оно все-таки красивое и как от невыветрившегося ощущения его сильных рук в штанах становится настолько тесно, а в голове — архонты меня простите — настолько неприлично. Почему досины закрыли глаза на очевидное беззаконие — ответа Тарталья не нашел: ни в мимике Томы, ни в жестах, даже в его крови: чужеземная. Слишком очевидно. Понятно было только то, что Тому здесь — знали. Уважали, приветливо кивали — и молча уходили. Неужели все-таки из полиции?.. Едва Тарталья об этом подумал, его макушки коснулся лепесток сакуры. — Сними его. — Сам сними. — Сейчас же. Они остановились возле гостиницы. Древнее здание, скорее всего, одно из самых старых в Инадзуме, спокойно ждало их возвращения. Оно не изменилось нисколько. Тарталья точно знал это: в ту неделю, когда он варился здесь, как овощное рагу, им была пересчитана каждая перекладина, а после — каждый изгиб сквозь сантиметровый слой лака. Тарталья считал днями и вечерами, откисая в беседке и периодически подремывая перед ночными походами в бараки. Лишь когда фонарный свет касался гостиницы, Тарталье надоедало. Он глубоко вздыхал, откидывался в кресле, чтоб выжать из него последнюю каплю законного отдыха, и неохотно шаркал в бар — греть уши, вникать в сплетни, все-таки выпивать пару стопок и снова забывать сплетни. Это было как будто в прошлой жизни. Тарталья таращился на входную дверь отеля. Дверь таращилась на него. Да, это точно было в прошлой жизни. — Скучал? Они спросили это одновременно, взглянули друг на друга и хихикнули, зная, что никто из них не скучал. Не было в отеле ничего особенного, кроме того, что он познакомил их. Даже зная, что если не отель, то что-нибудь еще и что предлогом было это место, обоссанное до последнего бревна, Тарталья внутренне улыбнулся и, закрыв глаза, шагнул внутрь. Коридор жалобно проскрипел под ним. Его комната, неприятно-влажная, вся какая-то неровная и шероховатая, казалась пустой после инадзумской все еще не привычной глазу пестроты. Тарталья помотал головой, сбросил рюкзак и, кашлянув, размял кулаки. Он прошелся от комода до комода, наткнулся взглядом на маску, растянувшуюся в высокомерной улыбке, и застыл на месте. Вместо ее голоса — собственного голоса — в голове шумел только пляж Каннадзуки и прибой. Может, от внезапно накатившей усталости это было, и путешествие на другой остров привело в порядок разум, но другое «я», заточенное в маске, как сознание адептов в сакральных предметах, молчало — так глубоко и безжизненно, что как будто бы и навсегда. В это хотелось верить, и едва шаг Томы коснулся дощатого пола, Тарталья незаметно пнул маску. Она скользнула под кровать и продолжила бойкот уже оттуда. Даже собственная тревога сворачивалась иногда, как котенок, и дремала и не травила мозги чем-то совсем уж подлым. Тарталья закрыл глаза и выдохнул — настроение и правда было неплохое. Руда сквозь карман уколола ладонь, письмо шелестело там же, и Тарталья хмыкнул, наплевав, как выглядит со стороны, но радуясь, что впервые за это время он имеет на руках результат. За такое можно и Аяксом побыть. Ненадолго. — Скромненько, — протянул Тома. Голос его был скорее удивленный, чем осуждающий, но все равно царапнул — едва заметно. Тарталья цыкнул, но не ответил. Его голова коснулась подушки быстрее, чем любой досин крикнет: «За Инадзуму!», и тело завибрировало от усталости. Только сейчас Тарталья понял, где спал последнее время — в луже собственной блевоты в полуразрушенной хижине, на накидке, когда песчинки впивались в задницу, — и шумно выдохнул. Подушка приятно обнимала голову, и матрас ощущался, как густое слаймовое желе. Тома присел на другую сторону кровати, как делал когда-то отец перед тем, как прочитать сказку. Спать захотелось сильнее. — Теперь мы можем поговорить? — спросил он серьезно. — Что ты хочешь узнать? — Тарталья загудел грудным смехом в потолок. Он продолжил этот разговор, зная, что через пару фраз его и закончит. Ни слова произносить не хотелось. Ну пусть архонты будут благочестивы — нашлите уже на эту ходячую занозу кляп в рот, да самый вонючий. Толку было от этих разговоров? Тарталья всегда был за действия. Решительные, наглые действия. За молчаливые поступки, за блеф, когда на руках ни одного козыря, за что-то яркое, вызывающее, а не это заботливое «давай поговорим». За Тарталью обычно говорили клинки и собственный член. Тома вздохнул и положил руку на плечо. Его кисть, абсолютно здоровая, уже почти по-родному хваткая, разлила тепло движущейся лужицей. Тарталья прикрыл глаза, но улыбку сдержал — решил не кормить. Глубоко внутри, той недремлющей частью, Тарталья понимал, что в западне. Тома уже дал понять, что они находятся на его территории. И хуже того: никакой досин уже не поможет. Вообще, это пока не парило, и настроение было по меньшей мере азартное. Что-то не очень хорошее тихо подкрадывалось сзади, все ближе и ближе волоча к капкану, холодному и рвущему кожу и мясо в куски, но сейчас Тарталья чувствовал только тепло под рукой и позволял себе испытывать от этого удовольствие. — Я хочу знать, куда ты пропал на два дня, — прошептал Тома. — Ты заставил меня сильно понервничать. — И еще заставлю, — хмыкнул Тарталья и пробежался пальцами по руке Томы. — Совсем чуть-чуть. Румянец коснулся щек Томы, и это тоже было приятно. Маска под кроватью шептала, что так и надо, иди на свет, наливай и пей, бери этого пацана, порть его, порть его прямо здесь и без смазки, пока весь этот клоповник не разлетится в щепки. Испуганный зверь внутри шептал, что хватит этого всего, и румянец этот совсем не румянец, а грим, да еще и неравномерный, что дура эта маска и слушай ее больше, сам потом плакать будешь, собирая и себя, и мир вокруг по кусочкам. Тарталья не знал. Все эти голоса были, конечно, его, но кто из них он, а кто он, но не совсем, было не то чтобы понятно. Это делало больно, добивало горечью даже в такой приятный момент, когда тебя просто нежно касаются, а ты стараешься дотронуться в ответ. Он даже не знал, кто он сейчас больше, Тарталья или все-таки Аякс, предвестник или чужеземец, сын или брат, воин или гомик. Он смотрел на Тому глазами, в которых, наверное, были все эти люди и кто-то еще, и Тома, скорее всего, это знал. Погладил. Очень медленно и приятно. Значит, точно знал. И какая разница, кого он погладил, ведь кого-то, кто все-таки в нем есть, и имеет ли тогда это значение. Тарталья сглотнул, и слюна даже не шла сквозь горло и не размывала ком, что там застрял. — Я не расскажу тебе ничего. — Почему? — Тома совсем не звучал обиженно. Это было обидно. — Просто не расскажу. Ты теперь уйдешь? Тома улыбнулся. Кровать заскрипела под тяжестью его тела. Его лицо оказалось совсем рядом, так близко, что Тарталья чувствовал телесный запах его дыхания, ощущал, как оно щекочет губы, застывая на них, и смотрел в его глаза. Они были чуть прищурены — тоже, скорее всего, от усталости. — А ты бы хотел? — спросил Тома. — Не знаю, — прошептал Тарталья. — Я не знаю, чего я хочу. Спать хочу. Остальное меня не волнует. Тома подвинулся еще ближе, совсем вплотную к границе дозволенного, и Тарталья сглотнул. Это была такая жалкая попытка примазаться, может, прелюдия для других фокусов, что Тарталья даже с интересом подумал, что он сейчас скажет, начнет ли дальше ковыряться или промолчит, улыбнется в своей идиотской манере или опять обиженно свернет губы в куриную жопу, как он это делал и чем он точно пользовался, чтобы вызвать вину. Тарталья так и не угадал, каким было лицо Томы, потому что тот был совсем рядом — так, что ногам уже было немного тесно, мозги запульсировали от внезапной близости, а собственный нос уткнулся в шею и инстинктивным вздохом втянул в себя запах: морской соли, пота и совсем слабый — чего-то еще морского, что достоверно не поймалось, а переспросить было бы неприлично. — Спи, Аякс, — сказал Тома убаюкивающе. — Я все равно не уйду, пока мы не поговорим. И Тарталья заснул. Сон к нему пришел вязкий и неспокойный. Не было ни масок, ни китов, ни мамы с папой, как обычно. Мимо проносились леса, леса, леса, в которых он узнавал просторы Снежной. Все серое и мокрое, где-то вылезали деревни, они угадывались по свету в окнах, столбам между сараями, но Тарталья проносился мимо, уверенный, что это все Снежная, хотя и понимая, что не видел никогда этих деревень и быть их на свете никак не может. Он проносился — далеко, далеко на север, где полярной звездой сиял дворец Царицы. Тарталья не знал, зачем летит туда и не знал, почему лес никак не заканчивается. Серость все больше переходила в темень, дома становились все реже и кособоче, вой собак и рев снегопада сплетались в один шум, почему-то какой-то морской, а Тарталья несся и несся. Глаз бога на его поясе слепил каждый раз, когда Тарталья смотрел вниз — и видел только нежно-голубое мерцание. Снег залетал в глаза, путался в волосах, забивался в нос и рот, но Тарталья несся, не зная, ноги его несут или какая-то другая неведомая сила. Ничто его не звало, и ничто его ни к чему не агитировало. Только хотелось домой, но где теперь дом и как туда добраться надо было — непонятно. Все эти леса, чужие края, деревни — все это каруселью вертелось вокруг, и друг в друге уже терялись и север, и юг, и снег, и небо, и земля. Домой хотелось. Очень хотелось домой. Тарталья промычал сквозь сон, приоткрыл глаза и почувствовал, что весь потный, снова промычал, пошевелил рукой — затекла. Он не смог пошевелиться: сначала испугался даже, но тяжесть на груди говорила, что его сжимает Тома, тоже заснувший и ждавший непонятно чего. Тарталья приподнялся, а когда глаза заслепил уже закатный свет, упал обратно. Ему снился не кошмар, но почему-то было страшно. Тома фыркнул во сне, задвигался неуклюже, на самом деле, всего лишь снова прижимая. Тарталья не сопротивлялся и снова упал в пропасть сна. Когда он проснулся в следующий раз, Томы не было. Какое-то гудение в коридоре, росчерк коридорного света под дверью и гул, гул, гул. Тарталья не сразу понял, что так шумит кровь в ушах, а может, это была какая-то статистическая смесь из всех шумов, что генерировала Инадзума, не ожидавшая, что он так скоро проснется, и оттого спешащая дорисовать этот мир. Ночная комната казалась чужой. Нос втягивал только обжигающе-холодный воздух. Простыни были мокрые, окно открыто нараспашку. Этот идиот сбежал через него? Ни вечера уже не было, ни рыбы, ни кого бы то ни было еще. Тарталья приподнялся и от приложенного усилия показалось, что плечи его так и останутся лежать на подушке. Он не выспался. Комната плыла перед глазами. Глубокий вздох забрал все силы, и глаза закрылись сами собой. Под утро снова стало тепло и тесно. Придя в себя, Тарталья снова почувствовал присутствие Томы и чуть не подпрыгнул от неожиданности. Окна были закрыты, полоска света исчезла по естественным причинам, и Тома вернулся. Он пах дорогим мылом. Тарталье нравился запах мыла. И тепло его было приятное, жар его выдохов, сопение. С той самой ночи, когда они ютились на покрывале в пещере, ночи, которая казалась бесконечной, Тарталья понял, что изголодался. Изголодался по ощущению, что рядом кто-то существует, дышит, обнимает, жмется и много чего еще. Словно услышав его мысли, Тома потянулся. — Доброе утро, — промычал он. — Ты вертишься во сне, как попугай. — Где ты был? Тома вопросительно промычал и приоткрыл глаза. Его взгляд был такой зубодробительно-расслабленный, что как будто бы хотелось лечь и спать дальше, но конечности уже отпружинивали от матраса. От лежачего положения ломались кости. Тарталья выпрыгнул из кровати, втянул воздух — приторный, но по-утреннему свежий — и повторил вопрос. — А ты где был? — играя тоном, уточнил Тома. Тома вытянул руки, закинув под голову вторую подушку. Колосок его хвоста был распущен, красивое тело не очень-то и прикрывали только легкая майка и белье. Он выглядел довольным не то ситуацией, не то собой, не то всем вместе и спрашивал с уже заметной гримасой на лице. Тома старался скрыть ее, спрятать под сонное выражение лица, веки все такие тяжелые и губы обвисшие, но было видно: притворяется, сукин сын. Морда при всей наигранности была настолько каменная, будто еще немного — и треснет на осколки, а веки его нарочито-тяжелые и губы повисшие разлетятся по закоулкам, хоть подметай потом — и к маске. — Слушай, ну не касается это тебя, — рявкнул Тарталья. — Я же не спрашиваю тебя, где ты был. — Спрашиваешь же! — Ну вот и все. Комната под ногами пружинила по злости легко. Тарталья сам задавался вопросом, отчего такой перевозбужденный, где жизнь находит силы, чтоб бить из него ключом, заполнять почти мертвое помещение, затапливая его и грозясь пойти через окна. Тарталья закрыл шторы. Подошёл к зеркалу, протер его футболкой и причесался. Снова открыл шторы. Еще впустил воздух через форточку. Достал из кармана совсем уж смятое письмо Сказителю и перечитал. «…переданы в полицейский участок». Ну это же было просто со смеху лопнуть. Неужели ни одна тварь не знает, где здесь может быть вечно брюзжащая кукла. Они же тут все каждый день их видят, правда? Тарталья посмотрел на Тому, тот разглядывал его в ответ с любопытством. С таким исследовательским вожделением, что еще немного — и дрочить начнет. Его глаза горели, и озадаченный взгляд Тарталья едва ли не отражался в них, возвращаясь обратно и давая подзатыльник. Наверное, это лишь подчеркивало, как идиотски это все выглядит. Вообще все. Путешествие, рыба, Тома в белье на его кровати, расслабленный и распластанный. Может, его спросить? Кому от этого будет хуже? Знает ли местная большая шишка про неместную большую шишку? Наверняка. Но рискнуть планом Царицы — Тарталья ополоумел не настолько. Он может предать себя, если это сделает его сильнее, он может повестись на улыбочки, и погладить, и заснуть вместе, и представлять, как трахается, испугаться своих мыслей, а потом снова представить, чуть детальнее, но предать план и остаться здесь навсегда — нет. Матрас скрипнул под Тартальей. Тома не отрывал взгляд. — Ну а если серьезно, — буркнул Тарталья. — Куда ты ушел? Тома хихикнул. — Главное, что душой я был с тобой, — промурлыкал, но поймав взгляд, продолжил: — крабов надо было приготовить. У нас скоро гости. — Ну что ты врешь, а? — Я вру?! — Ты, ты врешь, — бросил Тарталья, повернулся и ткнул ему в грудь пальцем. — Я сейчас не очень хочу шутить. — Тогда перестань спрашивать ерунду, — вздохнул Тома, пододвигаясь. — Меня больше беспокоишь ты, Аякс. Я переживаю. — Я же сказал — хватит врать. Сам не знаю, где был. Это было странно — и все. Тома нахмурился, выдохнул, как обреченный, и съежился. Он был невероятно красивый, беззащитный такой, когда задумчивый. У него были, на самом деле, очень стройные, оформленные ноги, которые зачем-то прятал под шароварами, и восславят Архонты тот миг, когда он решил их снять и вообще делить постель. Тарталья соврал, сказав, что все, о чем думал в тот момент, — это полицейский участок выше по течению, в котором, наверное, только горстка жалких ерики отделяла его от разгадки тайны. Он рассматривал хмурое лицо Томы и безуспешно пытался найти в нем что-то, как Сказителя — в этой стране, которую ненавидел сам и злость к которой делил вместе с Томой. Когда Тарталья размышлял, почему же этот малый так ему нравится, он раз за разом вспоминал ночь в пещере, когда, нечаянно смяв губами его майку, Тома прошептал правду, — возможно, в единственный раз. На руках не было ни доказательств, ни выгодных комбинаций, но отчего-то было очевидно, что Тома тогда не соврал. — О чем задумался? Тарталья лег на спину и прикрыл глаза. Дыхание Томы обжигало шею. — Мне просто это ужасно наскучило, — прошептал Тарталья, ядовито ухмыльнувшись. — Иногда ты меня ужасно утомляешь. Извини. — О-о-о, ты такой круто-о-ой и необычный… На грудь легла рука. По телу прошелся неприятный импульс, но Тарталья только глубже вздохнул. Лицо Томы все еще было преступно рядом, и ладонь была сжата в кулак — он весь был напряжен и нестабилен, и это делало забавно. Может, это был еще не пат, но партия вилась вокруг, как спираль, — два короля и две пешки, пустая доска, но ходов почти не осталось. — Я могу уйти, — сказал, наконец, Тома, и это не вызвало ни страха, ни сожаления, ни злости. — Если что, мы оба знаем, что ты просто токсичный утырок. Тарталья ухмыльнулся. Никуда уже этот пацан не уйдет. Никто, никто не позволит ему этого сделать. Пешки не ходят назад. Тарталья открыл глаза и повернулся к его лицу. Тома смотрел в ответ терпеливо, но все равно немного устало. Его сильная рука все еще гладила грудь, а взгляд был пустой и отчего-то нерешительный, как будто и правда он что-то чувствовал и уже не мог уйти без того, чтоб перемолоть всего себя в этой грязи. Его лицо тронула легкая, неспокойно-милая улыбка. Тома провел рукой до шеи, погладил ее большим и указательным — почти до щекотки, и ни на миг не отвел свой изнуряющий взгляд, под которым хотелось раздеться. Он лежал на боку, его распущенные волосы красиво ложились на подушку под щекой, повторяли контур шеи. Тома поймал изучающий взгляд Тартальи и, хмыкнув, закусил губу. — Я же сказал, Аякс, — начал он пугающе распевно, — я могу уйти. Только скажи. Молчишь? — Тома спросил и довольно сглотнул. — Молчишь. Я ведь нравлюсь тебе, да? Этот переливающийся, как ручей, голос Томы звучал в голове, начиная пугать своей хрустальной чистотой. Дыхание перехватило. Тарталья вобрал в кулак простыни и впился в них, как в белый флаг, ногтями, до боли в костяшках, пока мышцы с ума не сошли от напряжения. Внутри что-то перемкнуло. Слова почти не лезли из горла, из которого вырвался только стон, когда пальцы Томы аккуратно прошлись до подбородка. — Ты язык проглотил? — прошептал Тома на ухо, и вся эта ментальная грязь подступила к самому горлу, лишь тогда Тарталья понял, как сильно повяз. Понял — и не отводил взгляд ни от почти голого тела, ни от распущенных волос. — Кто-то сказал, что не уйдет, пока мы не поговорим, — Тарталья хмыкнул, и так неуверенно, что хотелось провалиться прямо сквозь этот матрас и еще ниже. Он едва ли не выдал дрожь в голосе. — Ну так скажи мне, — Тома продолжил, и его губы касались ушей, а от каждой ноты голоса в штанах становилось все теснее, — где ты был, Аякс? Почему бросил меня так надолго? Тарталья поймал его руку и сжал, не оставив шанса для маневра. Тома выкрутился. Этот идиот нашел возможность развернуть кисть, сплетая пальцы и выбивая из легких последние миллилитры воздуха. Комната двоилась в глазах, и все шумы коридора продирались в уши, будто через подушку, смешиваясь уже там с шепотом внутреннего голоса. — Ты здесь ни при чем, — выдохнул Тарталья. Он опустил веки, концентрируясь на руках — их замок жег, и тепло пульсировало в теле, нагреваясь сильнее в штанах, в которых все уже было готово. Дурак, тупой дурак. Тарталья укусил губу. — Я сам не знал. Я не хотел. Что-то произошло. Прости… я… Что-то произошло. Что-то происходит. Тома выдохнул в ответ и второй рукой заставил Тарталью повернуться. Снова — его глаза, как будто бы пустые, но о чем-то просящие, неаккуратные волосы, прерывистое дыхание — почти рот в рот, от близости и совсем слетевших рамок. Тарталья ловил его выдохи своими вдохами, вжимался своей ладонью в его и беспомощно смотрел на это чудовище. Его глаза. Его запах. Его глаза. Его волосы. Все вокруг стало им. Вся миссия стала Томой. Вся Инадзума стала Томой. Его запахом. Его глазами. Его волосами. — Я могу тебе помочь, — прошептал Тома, еще горячее, еще тише, будто он нарушает закон, и он нарушал закон. — Я тебе не верю. Тарталья шептал тихо, так же горячо и так же тихо, но боясь не нарушать закон, а устанавливать его между ними. Класть фундамент на болоте. Плевать в ингредиенты, из которых ему готовят. Раскрывать глаза и смотреть в лицо правде, которую игнорировал все это время. — Я не сделаю тебе больно, — его взгляд виновато смягчился. — Я клянусь тебе, не сделаю. Пожалуйста, хотя бы ты — поверь мне. Тома говорил это умоляюще, выгнув брови и проскользив щекой по подушке. Сделал прерывистый выдох, будто просил прощения, и снова погладил щеку. Глаза его немного заблестели, и губы сжались в бессилии. Он ничего не мог сказать в свою защиту. Только и делал, что смотрел в ответ своими бессовестными глазами, будто так и надо, будто не знал, что так будет изначально. Делая вид, что знал, но раскаивается, будто что-то пошло не по плану и переменные не сократились, алгебра перестала работать и пошла по своим законам дальше, по законам, которые Тарталья никогда и не знал. Можно было только смотреть на это, сколько всего происходило в Томе, зарождалось, гасло и снова зарождалось. — Опять лжешь. — Тогда почему я еще здесь? — Тома коснулся губами мочки его уха. Тарталья выдрал стон в потолок — громче, чем планировалось. — Аякс, скажи мне. Почему и сейчас, и вчера, в море?.. Почему, сука, я все еще здесь?.. Я сам не понимаю, ты знаешь? Комната завертелась, размылась, как шум. Что Тома спрашивает всерьез — доперло не сразу. Тарталья не отрывался от его глаз, сейчас по-настоящему застывших в вопросе, нифига не риторическом, и понял, что слова больше из горла не идут. Тарталья тоже ничего не знал. Он даже мог признать, что боится. Что останется тут навсегда. Что не увидит больше ни семью, ни снег, ни горы, что все пропало и уже не вернется, но что пугало больше всего — он не хотел останавливаться сейчас. — Я понятия не имею, что ты со мной сделал, идиот, — Тома продолжал, высвободив руку из замка и укладывая Тарталью на спину. — Я так хочу быть, как ты, Аякс, ты… ты капец, какой свободный, Аякс, ты, сука, даже пахнешь свободой, — он прошелся носом по пульсирующее жилке на шее и размазал кончиком каплю пота по ней. — Я хочу знать про тебя все, ну не обижу я тебя, — он снова прильнул к уху, — я не хочу с ними. Мне никто уже не верит. Знаешь, как это больно? С тобой хочу. Будь проклята Инадзума. Не хочу. С ними. Ты не такой, как они… Горло сдавило со всех сторон. Внутри — только глубокое возбуждение и страх. Желание спрятаться, прекратить, подумать, что будь оно что будет, вернуться, вставить этому конченому по самые яйца, чей голос размывал все происходящее здесь. Только он звучал в голове — и больше ничто. — Ты не такой, — продолжал Тома, — ты слышишь?! Тарталья, ты не такой! Последнее вышибло мозги, разбило их об стену на кровавые куски жира и завело так, как не заводило ни один механизм в этом мире. Тарталья снова простонал, и звучало это, как псих малолетки, слезливый и умоляющий помочь, но никого, кроме них двоих, тут не было. — Меня зовут Аякс, — прошипел Тарталья. Тома улыбнулся — и сел сверху. Тарталья стиснул зубы. Безумие, которое творилось раньше, было образцом адекватности по сравнению с тем, что было сейчас. Их члены, набухшие и мясистые, касались друг друга сквозь ткань белья. Тело Томы подрагивало в волне какого-то экстаза. Его ублюдские распущенные волосы ласкали плечи, взгляд плыл и горел, как сухой хворост. Тома сидел сверху, прерывисто вбирал дыхание, и мычал в потолок. Когда Тома потерся пахом, изогнувшись в спине, как кобра, Тарталья изогнулся в ответ, вцепился руками в бедра Томы, голые и горячие. Тома сжал его руки своими, сделал еще одно движение. Они простонали одновременно. Это был сон. Это был сон. Это был сон. — Да, Аякс, — прошептал Тома, вжался плотнее и впился ногтями в кисти Тарталья. — По… повтори, — сипнул Тарталья, все еще не веря, но отвечая на движения. Его член ныл от удовольствия. — Аякс… Стон. Тома сжимает их сквозь белье. — Еще. Тарталья закатывает глаза от удовольствия. — Аякс… Волна кайфа проплывает по телу. В этом мире нет ничего, кроме Томы, его глаз, волос, члена и голоса. — Повтори… по… пожалуйста, повтори… И Тома повторил.

***

В такие моменты, как этот, они его забавляли. Но не в этот раз. Вся горе-команда вжимала свои иссохшие зады в каемку палубы — до синяков — и тряслась от одного стука его каблука. Это был закон: когда Предвестник проходил мимо, все дрожали, когда ел — желали приятного аппетита и пышного урожая, когда трахался — крепкой резинки и стойкой кровати, когда рвался в бой — рек крови во имя трона мира нового и руин мира старого, а когда злился… Вот этого они обязаны были не допускать. Фатуята вылупили глаза, как ощипанные курицы, курлыкали между собой, и Тарталья двигался от одного конца их шеренги к другому. Его не было на корабле месяц. Эти дети, зеленее салатных листьев, растворились в его прошлом, едва он спрыгнул с кармы, будто ему снова четырнадцать, на причал, что хлюпал в штормящей бухте. Эти дети размывались, мельчали в памяти и исчезали, как кусочки сахара, которые он теперь — втайне от персонала, чтоб не смотрели косо, — кидал в чай, что подавали ему по утрам в его новом доме. Вообще, он долго сопротивлялся переезду. Тома настаивал, вздыхал, сжимал до боли и чуть ли не на голову стал, чтоб доказать, что в той комнатушке оставаться нельзя. — Аякс, не смеши меня, — говорил он и так мило клал голову на плечо, почти засыпая на нем. — Это позорище, это просто позорище. Тарталья держался неделю, держался вторую. С Томой они стали видеться все реже и реже. Тот старался заходить по вечерам. Бумажные пакеты шелестели в его руках. В них обычно лежали чипсы, снеки, конфеты, если повезет, иногда — сушеные водоросли, но это если уж совсем удача не улыбалась. Инадзумские лакомства лезли в рот не особо охотно. Настроение, как назло, было неважное, но город уже не так давил, по крайней мере смог перестал концентрироваться на пиджаке Тартальи и оттого он казался чуть менее серым, и… Короче. С Томой они просто коротали время за разговорами, иногда спорили, пару раз на повышенных тонах. Как правило, это касалось условий, которые Тарталья, со слов Томы, терпел в этом жутком месте. Но если до такого доходило, значит, ветер дул совсем не в том направлении, и можно было в ответ наорать, что кто тебя вообще просил, умный самый, сам здесь повар, мудак, вали отсюда и ламинарию с собой забери, а лучше засунь ее себе знаешь куда? Тома молчал, хмыкал, говорил свое до рвоты мерзкое «Ты, пожалуйста, подумай еще». Но нет, не все время уходило на крики. Обычно они правда разговаривали — просто так, спокойно, будто увиделись только что или сели на одну и ту же скамью запасных, а разговор поддержать надо было — сначала, конечно, из вежливости, а потом из интереса друг к другу. Будто снова Тевкр показывает нового жука, которого нашел под камнем во дворе. Если звезды на небе совсем складывались с планетами, то они выходили и гуляли по району, иногда шли к равнине, подальше от города — все-таки душный он был до безобразия. С Ёго по ночам слетали лепестки сакуры, дым от благовоний дрожал от разлетающихся воронов. Тома собирал цветы, срывал несколько лепестков и тер между пальцами. Он вдыхал их полной грудью, а в ответ на вопросы отвечал, что, может, однажды так надышится, что окончательно почувствует себя здесь своим. Тарталья понимающе кивал, задней мыслью думая о том, что не понимает. Если б не задание — он бы оставил эти острова, вместе со своими статуями и бесконечными загадками, позади, вклеил бы пару фотокарточек в альбом, который поставит на самую дальнюю полку в шкафу, до которой не дотягивается ни одна тряпка, чтоб стереть пыль. Иногда к ним прибивались кошки и собаки. Тома объяснил: узнают по запаху. В ответ на их естественную, первозданную привязанность он благодарил их пустым трепом. Тома знал каждое животное по кличке, как будто бы знал их характер, как людской характер. Часто он брал с собой кости из ресторана или какие еще объедки и подкармливал. От вида Томы, что ласкает кота или собаку, на душе становилось тепло, и думалось, что если есть в Инадзуме одинокие, забытые чужеземцы — у них как минимум есть покровитель. Однако все же Тарталья спросил однажды, действительно ли Тома так любит животных. — Я уже давно не знаю, что я люблю, а что нет, — ответил он. — Но иногда так одиноко, что даже с котами начинаешь разговаривать. Разговор на этом закончился. Впервые за долгое время они обнялись, довольно искренне и потому, что в тот момент это было нужно им обоим и они были нужны друг другу. Это были доверительные, платонические объятия. Случившиеся между ними в отеле они с тех пор не обсуждали, не трогали друг друга, не ласкали и не провоцировали. Как будто бы та печать, которая должна была закрыться, все-таки закрылась. Одно время Тарталья вспоминал об этом, старался воспроизвести в памяти, снова прожить тот момент, как было хорошо и как какой-то мальчишка смог заставить его кончить, не снимая с него трусов, но вскоре и это стало не нужно. Может, они больше и не занимались сексом, но друг у друга — были, и на какое-то время этого было достаточно. Возможно, после этой шалости они и вовсе стали чем-то большим друг для друга, и по крайней мере Тарталья расслабился и нашел тот прутик, ту трубочку, что проводила воздух утопающему. Так он считал, пока Тома не доконал его, не решил самонадеянно и даже как-то по-ублюдски взять в свои собственные, нарочно покалеченные когда-то руки судьбу Тартальи — и не снял ему комнату в месте получше. В тот момент Тарталья даже подумал было, что убьет его, но Тома, будто заручившись благословением всей Семерки, уговорил хотя бы посмотреть. Тарталья хотя бы посмотрел и решил, что прощает. Место действительно было неплохое, в тихом проулке, с приветливым персоналом, а в холле жила милая собака, которую Тома трепал каждый раз, как они приходили. Вопреки всему, там не чувствовались ни взгляды на себе, и по ночам спалось спокойно, — возможно, потому что воздух не проходил через стены, раззадориваясь там до гула, а окна выходили не на улицу, а к обрыву, и перед сном можно было смотреть на океан. Тома поклялся, что это не уловка, что он долго-долго выбивал здесь это место и не бросил бы Тарталью в той дыре. Тарталья вздохнул, закрыл глаза — и кивнул. Но бабочку в место, куда обычно вкладывал — внутренний кармашек брюк — вкладывать не перестал. И какое-то время не снились даже кошмары. Впервые стало тревожно, когда Тома стал навещать совсем редко. Он это списывал на занятость, банкеты, еще хер знает на что, но та иллюзия контроля и стабильности, которая едва ли легла в руку козырной картой, наконец дала трещину. Тарталья не знал, это было целью или нет, и даже пару раз пытался устроить очную ставку, но Тома смотрел в ответ так встревоженно, что в ту же секунду Тарталья извинялся — внутренне не понимая, за что вообще извиняется, — и стыдился не то своих эмоций, не то вспыльчивости, не то вообще того, что пытался делать вид, что он тот, кем не является: что он может быть хорошим другом, любознательным туристом. Чаще всего эти мысли не находили выхода, оставались где-то внутри, формируя камень по пылинке. Поделиться ими было не с кем — спустя месяц после переезда, в течение которого не было ни зацепок, ни улик. В полицейском участке его круто развернули, не приняли ни уговоры, ни мешок золотых, а при виде волшебной бумажки сказали, что каждый день такими подтираются. После этого Тома вообще пропал на несколько дней. И вот Тарталья здесь, снова на корабле, который, наверное, уже врос в дно. Горстка его верных подчиненных сбежалась на палубу. Тарталья никогда не давал повода бояться его или наказний с его стороны, но в их лицах был ужас. И Тарталья понял, что боятся они до смерти. Их тела, которые без униформы и побрякушек в виде камуфляжей и прочей элементальной лабуды казались такими тонкими и хрупкими, тряслись — от волнения и нетерпения. — Вы что, съели кого-то по жребию? — Тарталья оглядел их, но шутку не оценил никто. Раньше бы кто-то да хохотнул — из вежливости. Совсем плохо. Но затянутость спектакля злила. — Или вы съели свои языки?! Молчанка закончилась! Пауза растянулась до пределов, разрешенных приличием, и лишь тогда из шеренги вышел Антон — щуплый, светлолицый, обычно сияющий, но сейчас понурый. Тарталья оставлял его обычно за себя. Надежный, как водяной клинок, и немного тревожный — Тарталья доверял его коллективу, а коллектив доверял ему. Поэтому весь этот месяц, едва зарождались мысли о брошенном корабле, Тарталья вспоминал, больше для самоуспокоения, об Антоне — и занимал их чем-то другим. Сейчас от блестящего лица, твердой походки и уверенных глаз Антона не осталось и эдельвейсов. Он сжал зубы и смотрел в пол. — Пойдемте со мной, господин Чайльд. Под насмешки чаек они спустились в трюм. Тихо было настолько, что команда будто исчезла вовсе, как только пропала из поля зрения. Даже Настенька, которую обычно не заткнешь, тряслась вместе со всеми. Было что-то, какая-то тайна, которую они делили на всех, как семейную ценность, ни кусочка которой не досталось Тарталье. Пока темнота все больше заполняла обзор, внутри что-то сжималось и отчаянно стучало. Антон шел нетвердо, но не отступал, будто для него это означало проткнуть себя ножом. Они остановились возле двери. Тарталья кивнул, едва Антон вопросительно оглянулся. Свет карманного фонарика осветил и темноту, и мешки лука и картошки в углу, и ту самую общую тайну, которую скрывали горе-солдаты. Глаза Тартальи округлились от ужаса. — Вы… вы… — он задыхался. — Вы с ума тут все посходили?! — его руки затряслись. — Как долго?.. — Пару дней, — ответил Антон и зажмурился. — Почему не послали за мной немедленно?! Антон замолчал. Тарталья в бешенстве обошел его, как орел облетает свою добычу, — и ударил себя по лицу. Он не знал, во что влип, но был уверен, что это может стоить лишнего года в этой ублюдской Инадзуме. Если не больше. В дальнем углу трюма, откуда уже смердило похлеще, чем от коровника, были связаны фатуйские солдаты. Одного взгляда на них было достаточно, чтоб понять: не его. — Ты оглох?! — вскричал Тарталья, и весь корабль затрясся. — Почему сразу не послал за мной?! Антон стиснул зубы и уставился в пол. — Боялись слежки, — протиснул он сквозь зубы, но Тарталья уловил скорее не слова, а колебания воздуха. — А когда волокли их сюда — не боялись? — Мы послали двух голубей, — Антон пищал, как будто сейчас расплачется, как усравшееся дите на тихом часу, и Тарталья внутри подумал: как хорошо, что он не собирается быть воспитателем. — Вам и в Снежную. Ответ пришел только от Цыпленка. Он сказал ждать и прислал еще кое-что. В сгустке лучей от иллюминатора блеснул сверток с золотой печатью. Письмо затряслось в руках. «Твои идиоты, наконец, сделали что-то правильно. Проверь, пустые дезертиры или нет. Убей, если хочешь. Все равно уже ни за кем не числятся. Мы уже по локоть в предателях. Наведайся в гнездо досинов. Покажи им эту печать. Будут отпираться — затолкай ее им в глотки. Если через месяц не дождусь ответа или его перехватят — пришлю в эту помойку гарнизон. Не оплошай на этот раз — и «привет» тебе от всех. Мы все ждем твоего возвращения». Корабль накренило, и лампа, раскачиваясь, мигнула. Тарталья прикусил губу и оглядел дезертиров. Их было трое. Все мужики — бывалые, судя по всему, и тошнота подошла прямо к горлу при мысли об этом. Когда ловишь молодняк на грабеже или разбое — это одно, но когда выпендриваться начинают совсем маститые дядьки, понимаешь — худо все, и катится еще глубже. Антон сжался от напряжения, боялся лишний раз взглянуть, и Тарталья цыкнул: значит, хвалить не будет. Он представил себя на его месте, как он светился, пел и мерцал божественным светом от каждого пленного, выбитой палицы или наездника. Свою добычу надо нести гордо, даже если ты нарушаешь при этом весь свод небесных законов. Тарталья хмыкнул. Пленные зашевелились. — Уверен, что послали оба письма? — спросил Тарталья. — Абсолютно, господин Чайльд. Но это не самое страшное. — Удиви?.. — После того как их притащили, досины перестали к нам захаживать, — сказал Антон. — Раньше ходили каждый день. — Плохо, — ответил Тарталья, — здесь два варианта, и ни один мне не нравится. — За нами следят не досины? — напрягся Антон. — Настенька рассказывала, на местные кланы работают секретные воины. Тарталья цыкнул. Значит, у него было три варианта. Трюм снова качнулся, и картошка посыпалась из мешков. Здесь было слишком влажно для него, поэтому запах стоял сладковатый и противный. Как можно было думать в атмосфере вони — непонятно, но Тарталья напрягал все шестеренки в своей башке до самой ржавой. Те подчинялись — со скрипом, но не так быстро, как хотелось бы. Секретные воины. Да слаймы бы их всех побрали. Скорее всего, никто не стал бы размениваться на недотеп-солдатов. Крупнейшей рыбиной был сам Тарталья, и все это понимали. Иначе Тома каждому бы здесь раздал по крабовой палочке. — Может, ты и прав. Или, — Тарталья еще раз оглянулся на пленных, — кто-то хотел, чтоб их притащили сюда. Кто-то очень влиятельный и осторожный, — добавил Тарталья, а в голове у себя продолжил: «Кто-то, кто мог бы знать, где находится Сказитель». Улыбка сама расползлась по его лицу. Кошки-мышки, значит. Очень хорошо. — Что с ними делать? — А на чем их поймали? — спросил Тарталья на просто так. — Вчера за городом нашли два тела, — ответил Антон, а Тарталью будто бы окатили холодной водой. — Девушки. Видимо, купались и возвращались домой. Но… — Антон сделал паузу. Уточнять даже не следовало бы, но он уточнил: — Говорят, были изнасилованы и убиты. Этих, — Антон с омерзением указал на пленных, и те в ответ зашумели, — мы нашли в гроте напротив Каннадзуки. Отмывали мечи от крови. — Как попались? — спросил Тарталья и внутренне испугался от своего холодного тона. — Им не повезло, что там были наши сети и гарпуны, — Антон почесал голову и спешно добавил: — Мы не хотели, чтоб их случайно кто-то из досинов нашел. Мы принесли сюда и этих, и снасти. Настенька говорит, в городе досины каждую скамейку осматривают. Антон замолчал. Тарталья закрыл глаза и вдохнул так глубоко, как только мог, и вся эта вонь от овощей заполнила его легкие, как дым от пороха заполнял тренировочные полигоны, когда он был стюардом. Тарталья не очень любил ружья. Жаль, что сейчас эта цацка не могла отправить его обратно в Снежную. Забавно — Тарталья даже и не пытался ни разу дышать под водой с ним. Нехорошо. Очень нехорошо. Трюм снова зашатался. На этот раз Тарталья чуть не упал, его пальцы в последний момент схватились за сеть, которая была уже наполовину водорослями. Почему он не знал, что досины рыскают по городу? Почему еще не пришли к нему? Происходящее с каждой секундой не нравилось все больше, и Тарталья снова почувствовал себя каплей в океане. Идти по веревочному мосту в Каннадзуке, ловя хороший такой трип и не зная, есть ли путь обратно, и то было легче. Нет, так дела точно не делаются. Толпа досинов рыщет в городе. В бухте из них никого. Тарталья узнает об этом от Антона, живя в городе. Это что?.. Охота?.. — Так что делать-то? — Наведаюсь в участок, — ответил Тарталья. — Пока не заинтересовались нами. Больше — никаких птиц. Переодевайтесь в гражданское при нужде и идите ко мне лично. А у этих, — Тарталья повернулся к пленным, — вынь кляп изо рта. — Мы их допрашивали, — нехотя сказал Антон и смешно поморщился, будто вспомнил, как неделей ранее нашел выпотрошенную лань в лесу. — Они молчуны. — Посмотрим, — Тарталья подошел ближе. Пленные раскашлялись. Засохшая кровь красила их рты, как помада — морды уличных шутов, их лица были похожи на поля сражений, от них воняло потом, мускусом и дерьмом. Когда Тарталья бесшумно подошел к ним, присел на корточки и посмотрел в глаза, ни одна мышца на его лице не дрогнула. Он видел эти лица уже много раз. Избитые и обоссанные, они всегда выглядели одинаково. — Кому служишь? — спросил Тарталья. — Единственному богу, — прошептал пленный. Резкий хлопок, как фейерверк, пролетел над трюмом, и тот снова качнулся, как будто бы в одобрение и назидание. Пленный завошкался, поднял лицо с пола, и с уголка его рта стекала новая струйка крови. — Кому служишь? — Ты ублюдок и сын шлюхи, — захрипел пленник. — Можешь выбить мне все зубы, если хочешь. Я ничего не скажу. Тарталья закатил глаза и обернулся к Антону. Тот сглотнул, но сочувственно посмотрел в ответ, как будто бы заранее знал, что будет так, как случилось. Словно этой ночью он спал и во сне видел, что к ним спустя месяц явится начальник, отчитает, как девчонок, спустится в трюм и будет пытать этих ушлепков. Такого никогда не было, видят боги, не было, но Антон взглядом дал понять, что совсем не удивлен. Жалко только пол: с дерева кровь не отмоешь. — И кто твой бог? — повторил Тарталья, доставая клинок. — Кажется, твоих молитв он не слышит. — Мне не надо молиться, — ответил пленник, его глаза сверкнули во тьме трюма и смотрели так уверенно, что дух захватывало: нечасто видишь таких сумасшедших. — Я его слышу и так. Мы все слышим, — он перешел на шепот, его взгляд помутнел, а лицо напряглось в мине, как будто то, о чем он говорил, было прямо сейчас, в этой комнате, и общалось с ним. Но все, что Тарталья слышал, — это чавканье волн о карму корабля. — Что никто уже не вернется домой. И что ты, Чайльд, — сын шлюхи. Вот что он говорит. Тарталья рассмеялся. — А как ты умрешь? — он перешел на шепот. — Твой бог не говорит? Пленник не отвечал. — Чего ты замолчал? — повторил Тарталья и нервно прыснул. Сзади послышались тревожные шаги Антона. — Что он говорит? Как ты умрешь? Тарталья задышал глубже. Все эти избитые суки были на одно лицо. Ком подлез к горлу, и в голову ударила боль от стиснутой челюсти. Тарталья рассмеялся. Их проклятый бог отвернулся от них в тот момент, едва они переступили порог грота со снастями. Тарталья снова посмотрел в это лицо — и увидел тысячи лиц, пленников, бунтовщиков, гнусных предателей, безымянных воинов, бравых и не очень, десятки, сотни их, он увидел их всех одновременно — и понял, что среди них были и те двое, от которых в последний момент удалось спасти Тому. «Скажи «пока-пока», принцесса». «Мы все слышим. Никто уже не вернется домой». «За городом нашли два тела». Мысли проносились в голове, как звукоряд, и Тарталья вспомнил, как в его руках дрожал Тома, и как будто бы наяву видел те жалкие сантиметры, которые отделяли нож пирата от его горла. Воздух в помещении стал холодным, и Тарталья вдохнул максимально глубоко, обжег легкие до последней альвеолы и взялся за голову. Все эти лица смотрели на него, измывались, как измывалась маска, давили — и ждали его ответа. Ты такой справедливый, Тарталья, окровавленный меч ледяной королевы, несущий холод от Заполярного дворца к теплым водам Порт-Ормоса. «Купались и возвращались домой. Были изнасилованы и убиты». Тарталья сильнее сжал лицо. Это одновременно было очень смешно и было совсем не смешно. Девушки… Им просто не повезло проходить мимо. По юности Тарталья бурно выгуливал свою бисексуальность, жег горло огненной водой и тушил ей же — после сражений плечом к плечу с товарищами, потом брал их, пацанов, девчонок, всех одновременно, вбивал в кровать и, видят боги, чувствовал себя просто охрененно. Но чтоб такое… В темных переулках и под крики? Да он бы перерезал себе глотку. Если в мире и есть такой коктейль, ингредиенты для которого нельзя было смешивать ни в коем случае, то ими были кровь и секс. Возможно, так он говорил себе, что чуть более правильный, чем его рядовые. Он знал каждого, кто смел вытворять такое, и на следующий день про них все забывали, как ночь к утру забывает крики, и все жили счастливо. Тарталья снова вспомнил тех отморозков из Каннадзуки. Двое с кинжалами. Взгляд Томы. Осознание того, что еще минута — и Тома бы встретил ту же участь. В башке был винегрет, такой густой, что Тарталья как будто бы и сам уже слышал сумасшедшего бога, который завладел его телом, заставил отбросить в сторону клинок, сжать волосы пленника — и поднести к собственному лицу. — Ты что, тоже оглох?! — заорал Тарталья и вожделенно вздохнул, ведь крик его распугал всех богов, сущностей и лиц, что толпились вокруг. И поняв это, Тарталья взревел громче: — Я здесь твой бог, сукин ты сын! Я решаю, кто вернется домой, а кто нет! — он потянул волосы сильнее, и пленник зашипел от боли. — И ты мне расскажешь все, ублюдок, или, клянусь, я… Тарталья не успел закончить. Что случилось дальше — он не осознавал еще несколько секунд. Липкая жидкость растеклась по его носу. Это?.. Это что?.. Антон вскрикнул. В ушах стоял звон. Тарталья услышал как, хлопнула дверь трюма. Этот. Этот человек?.. Он… плюнул ему в лицо?.. Тарталья провел пальцем по переносице, посмотрел на подушечку и сквозь рябь в глазах увидел неразошедшуюся пену от слюны. Он что, правда плюнул в него? Тарталья обернулся. Увидев его лицо, Антон снова ахнул, и только так стало понятно, что все было взаправду. Перед глазами появился силуэт Томы. «Прости меня», — подумал Тарталья и посмотрел куда-то в пустоту своей оплеванной мордой. Он смахнул слюну и едва сдержал рвотный позыв. — Так я нравлюсь тебе, Аякс? — спросил Тома, когда они оба, уже кончив, лежали на кровати в обнимку. — Не лги себе, — ухмыльнулся Тарталья. — Просто… знаешь, я чувствую вину, ну… за то, что накричал на тебя, сразу после того, как эти… Что было дальше — Тарталья помнил урывками, кадрами из кинофильма. Его руки были в чем-то липком. И красном. В нос бил запах железа. Плотной стеной, что горло сводило. Под костяшками что-то хрустело. Вокруг — крики и стуки в дверь. Как будто бы в ответ, но, на самом деле, стараясь заглушить, Тарталья орал с ними в унисон — и снова бил. Бил, пока одна большая судорога не парализовала пленника под ним, пока тот не перестал двигаться. Чьи-то неуверенные, дрожащие руки попытались оттащить его, но безуспешно. Тарталья бил. Кричал и бил. Из пустоты перед глазами на него смотрели два отморозка. Крики. Крики. Его имя. «Отсосешь, принцесса?» Снова крики. Собственный и чужие. Один большой вой. Тарталья бил снова и снова. Где-то глубоко в голове слышался смех фатуйской маски. «Еще! Еще!» На мгновение Тарталья потерял равновесие. В носу стояла страшная вонь, а пальцы зацепились за что-то холодное, металлическое, тогда Тарталья выхватил и этот прут и бил им — пока от крови его руки не стали прилипать к металлу, пока все лица перед ним, все до последнего, не растворились в темноте, ядовитом тумане, не ушли в океан сквозь стены дрожащего трюма. Антон сжимал его плечо. Тарталья открыл в глаза — и понял, что настоящее, единственное лицо — тоже исчезло, и, в отличие от всех остальных, оно было невыдуманным. Вместо него было кровавое месиво. Пленник не двигался. Уже давно. Остальные смотрели на него в животном страхе. Тарталья сплюнул. Воздуха в легких не было. — Го… господин Чайльд, — только и мог выдавить из себя Антон. — Вы знаете, что делать с телом, — мрачно ответил Тарталья и встал на ноги, что ужасно косились и подводили. Пришлось сделать титаническое усилие, чтобы просто выпрямиться. Его взгляд сверкнул в сторону выживших: те поползли к стене. Их грязные рты не затыкали кляпы, но они все равно молчали. — А этих повесьте — за разбой и дезертирство. Все ясно?! — Да, господин Чайльд, — ответил Антон, склонив голову. — В глаза мне смотри! — заорал Тарталья. — Да, господин Чайльд, — на этот раз Антон смотрел в глаза, но почему-то взглядом, полным боли и сочувствия. Идиот белобрысый. Зачем он так смотрит. Зачем они все так на него смотрели. Тарталья сквозь силу смягчил взгляд: едва заметно кивнул в знак благодарности, — наверное, где-то внутри она все-таки теплилось. В дверь снова постучали. Тарталья крикнул что-то неразборчивое вслед. Кровь можно было смыть только в море, и ноги сами понесли его из трюма, и Антон, и его долбанный сочувственный взгляд, и мольбы пленных о пощади остались далеко-далеко позади. В город Тарталья вернулся уже на закате. В его сумке аккуратно лежала стопка футболок, сапфировые серьги и письмо от Цыпленка — единственные гостинцы, что было не жалко взять с собой. Переоделся он еще на корабле, его залежавшиеся тряпки воняли, как тухлая ламинария, но Тарталья надел и их, чтобы что-то блокировало запах крови. В ней, уже сохнувшей и липнувшей к телу вместе с тканью, были и пиджак, и брюки. Тарталья порезал это все ножницами, запихнул в свежекупленную инадзумскую вазу и вместе с инструментом отправил на дно океана, внутренне надеясь, что об этом, кроме его команды, узнают только рыбы и небесный кит. Никто из команды не задал ни вопроса. Только Настенька выбежала из шеренги, предложила проводить, и Тарталья неловко растянул губы, как будто пролил на себя пакет молока. Он отказался. До города ноги шевелились и подгоняли одна другую сами по себе. Путь под сапогами вился тропками, уже протоптанными во время прогулок с Томой. Перед лицом как будто была стена, все растения шевелились, искажались, словно сейчас исчезнут, и — честное слово — от этих спецэффектов уже начало укачивать. Тарталья старался считать: травинки, деревья, бабок у ручья — что угодно, чтобы не выпасть опять. После Каннадзуки он боялся падать в обморок, засыпать, много мечтать — просто потому, что вспоминал тот адский приход в Татарасуне. «Прости, прости меня», — шептал Тарталья, так и не зная до конца, перед кем извиняется и можно ли за такое вообще просить прощения. Он просил каждый раз, не то в землю, не то в пустоту, и с той стороны никто не отвечал. Какое-то время Тарталья просил за каждого, но не потому, что было жалко, а потому, что так было надо. Его воспитывали как воина чести, и даже протыкая врага, даже трусливо забивая насмерть ублюдка, надо держать марку. «Какая-то их часть как будто продолжает жить в тебе, ты замечал?» — вот что говорил Цыпленок по этому поводу. Едва темень стала аккуратно впитывать эти здания, этот проклятый город, Тарталью вырвало куда-то в кусты. Запах. Тошнотворный запах стоял в носу и не выветривался оттуда. Снова вырвало. Желудок сжался так, что из груди вылетел весь воздух. Тарталья вытерся рукавом, сплюнул в те же кусты и пошел дальше. От кровати его отделяли лестница и несколько поворотов. Перед подъемом в столицу Тарталья упал на колени и коснулся лбом каменных ступеней. Плюс один. Это был всего лишь плюс один. Почему именно на нем? Почему никогда раньше?.. Тарталья прыснул и выдавил из себя пару слезинок — те аккуратно скапнули на землю и смочили тонкие дорожки пыли на камне, что остались после уборщиц. Досинов впереди не было, но откуда-то было ясно, что за ним следят. Это чувство покидало его только в новой квартире-комнате, где подрабатывал Тома. Кое-как путь продолжался. …Таромару приветственно гавкнул. Его влажноватый носик коснулся ногтевых пластин, на которых оставались следы засохшей крови. Тарталья зажмурился, открыл глаза и понял, что ему не померещилось, легко оттолкнул пса, и тот заскулил. — Прости, старик, — сказал Тарталья. Таромару завилял хвостом, будто его хвалили, и горделиво гавкнул опять. — В следующий раз мы обязательно поиграем. Из глубины дома послышались шаги. — Аякс, это ты? — спросил Тома, а увидев его, прикрыл глаза и облегченно выдохнул: — Слава архонтам. Это ты. Я думал, в очередной раз пришли досины. — Меня искали? — Нет. Тома стирал постельное белье. Они уселись на татами: Тома — чтобы продолжить полоскать в тазу белоснежные ткани, Тарталья — чтобы смотреть на него и стыдливо молчать, но, похоже, молчание это беспокоило только его. Тома снова напевал под нос какую-то песню. Как будто бы все время одну и ту же, просто длинную, без единого куплета и припева, как талисман на счастье. Тарталья привык к голосу Томы. Никто из его знакомых не обладал таким акцентом, речью, и все это делало особенного Тому как будто еще более особенным. Поймав себя на этих мыслях, Тарталья проверил, пахнет ли все еще кровью. Комнату, однако, заполнял только едкий аммиачный запах, лениво взлетающий к одинокой форточке под потолком. Ее не хватало, чтобы все выветрилось. Тарталья не знал, почему Тома стирает не во дворе, но вопрос этот решил не задавать. На улицу выходить было совсем ни к чему — даже если это глухой задний дворик, где за тобой могут наблюдать разве что вкрай обнаглевшие вороны. Тома наконец уселся на задницу, вытер рукавом пот со лба и праздно посмотрел на Тарталью взглядом таким уставшим, что захотелось зевнуть. Его улыбка растянулась чуть шире, и от этого где-то внутри стало тепло. Тарталья хотел улыбнуться в ответ. Он двинул губами в ответ — и понял, что по щекам текут слезы. Оборона была беспощадно пробита. Это… это действительно были слезы. — Аякс, ты что?! — вскочил Тома, а после его взгляд скользнул по рукам Тартальи. Глаза Томы расширились, а кисти напряглись. Когда он взял руки Тартальи в свои, слезы пошли только сильнее. Стыд объял его тело, в груди завибрировало, и в носу защипало. Все знают, что это такое: смесь вины, ненависти, гнева — глубокой уверенности, что он всех подводит. В очередной раз. Он не хотел плакать, совсем не хотел плакать, но — не выходило, не тогда, когда Тома заметил засохшую кровь и все понял. По глазам стало очевидно, что понял. В ушах не было ничего, кроме ультразвука. Перед глазами все плыло от слез. Так тебе и надо, говорила маска, ублюдок и сын шлюхи. Ублюдок и сын шлюхи. Ублюдок и сын шлюхи. Сейчас Тома сдаст его досинам, и он не сможет ему помешать. Не успеет выхватить нож, потому что без сил. Вот так ты, господин Чайльд, и попался, и лица, смотревшие на него совсем издалека — мамы, папы, Тони, Тевкра — на этот раз действительно исчезли. Но Тома молчал. Он глубоко вздохнул, провел подушечками пальцев по остаткам засохшей крови. Еще и еще. Его взгляд рассеялся, и все, что Тома делал, — завороженно поглаживал эти следы, как будто снимает обертку с подарка на день рождения. Тарталья хотел выдернуть руку. Тома был первее: не позволил. Он нежно усмехнулся, и от его смеха, искреннего, по-детски чистого и милого, по спине побежали мурашки. — Ясно, — промурлыкал Тома и потрепал Тарталью по волосам, как будто тот всего лишь разбил чашку. — Аякс, будь аккуратнее в следующий раз. — А?.. — Ты ведь избавился от тела? — А?.. Дыхание перехватило. Тома взял губку — и окунул кулаки Тартальи в таз с мыльной водой. Тело настолько окостенело, что даже слезы перестали течь, выкристаллизовались в ледышки под веками. Тарталья смотрел, как красноватые ручейки растекаются под пеной, скручиваются в кляксы и впитываются в простыни. Тома тоже смотрел на это, легко улыбался и снова работал губкой. Он пыхтел, тер прямо в тазу, вместе с бельем, как будто не было его там — и по телу снова прошлась волна мурашек. — Ты… серьезно сейчас? — спросил Тарталья и услышал себя со стороны. — Нет, подожди, — нервный смешок вырвался из горла. — Ты сейчас абсолютно серьезно? Тома нехотя отвел взгляд от грязной воды. Его интерес к рукам Тартальи угас в ту же секунду, как разошлись последние сгустки крови. Как будто бы даже немного разочарованно, его грудь растянулась от глубокого вздоха, и мыльная вода пошла рябью. — Что он сделал? — Тома выжидающе улыбнулся. — Ну… он… Он назвал меня сыном шлюхи… — Он назвал тебя сыном шлюхи, — повторил Тома по слогам, смакуя услышанное, и в глазах его блеснуло то снисходительное сочувствие, что было в глазах у Антона. К горлу снова подступила тошнота, и Тарталья прикусил губу до крови. Да, его назвали сыном шлюхи. — И… — Тарталья замешкался, — он плюнул мне в лицо… На глазах у рядового. Тома понимающе кивнул и посмотрел куда-то в пол. Он прикрыл глаза, как будто хотел под своими веками отпечатать эту картину. Этюд «Задетая гордость». Действующих лиц так много, что их едва ли можно пересчитать. Его уже не спасти. Пускай Цыпленок присылает гарнизон. Пускай тут все горит, а после — уходит под воду. Тома молчал, сглотнул зачем-то и медленно открыл глаза. — Аякс, — цыкнул он. — Я не хочу из себя ничего строить, но… О семеро, если б я убивал каждого, кто плюет мне в лицо, в этом месте жили бы одни мертвецы! — Ты не понимаешь! — вспенился Тарталья. — Они дезертиры! Изнасиловали и убили двух девочек! Они!.. Тома жестом попросил заткнуться. Одним движением рук он отодвинул тазик, подсел поближе и взял руки Тартальи в свои. Его ладони были мокрые, несколько посиневшие и чуть сморщенные. Это был жест не нежности, а всего лишь сочувствия. Когда ты забываешь самое главное правило любой игры — не показывать свои карты, на тебя смотрят или как на кусок дерьма, или вот так, как это делал Тома. Снисходительно, поджав губы, чтобы не сболтнуть лишнего. Странно, но этот малый в основном общался на языке тела: не ронял ни единого слова, но Тарталья понимал его, иногда к собственному же сожалению. — У нас закончилась война, — прошептал Тома таким тоном, будто перед ним сидел ее главный зачинщик. — Это не последние девушки, которых убили и изнасиловали. Будут еще. Я знаю, Аякс, это… — Тома запнулся, — это довольно неприятно, но… мы ничего не можем сделать. Но знаешь, что самое удивительное? Я уверен, что ты это понимаешь не хуже меня. Может, тебе сейчас так не кажется, может, ты думаешь, что это было как… — Тома прикусил губу, — как аффект, но ты взвешивал риски. Поверь мне, — добавил Тома и улыбнулся. — Тогда я спрашиваю еще раз. Что он сделал? — Я тебе уже все сказал. — Хорошо, Аякс. Наверное, это было забавно. Тома был так близко к правде, но в то же время отдалялся от нее с каждым новым вопросом. Или делал вид. Тарталья не знал этого, он знал, что в тот момент видел только тех двух пиратов и слышал, как маска просит еще, еще и еще. Спрашивая себя об этом, Тарталья старался понять, действительно ли начал сдавать позиции, но прямого ответа не было. Как будто звезды сложились именно так и внутри что-то щелкнуло именно нужным образом, поэтому на его личном счету еще один труп. Впрочем, это уже было неважно. Причины никого к жизни не вернут, да и положа руку на сердце, Тарталья этого и не хотел. Какое-то время они посидели в тишине. Затем Тома извинился, сказал, что ему нужно развесить белье. Казалось, что его не было не меньше часа, хотя прошло не больше нескольких минут прежде, чем он вернулся с двумя кружками чая. Тарталья в благодарность поджал губы и сделал глоток. Сладкий. — Думал, я не замечу, что кто-то с кухни таскает сахар? — подмигнул Тома. Тарталья усмехнулся. — Я просто уважаю местные обычаи. — Да что ты. Так тебя поэтому должны были искать? Из-за того, что ты потравил крыс? — Но все-таки не нашли, — задумчиво ответил Тарталья, поняв, что формулировка Томы его царапнула, и очень глубоко. Мало что было способно вызвать страх в его оскверненной душе, но переходить на метафоры он себе еще не позволял, а если позволит, то он уже мертв. — Слушай, а тебе не кажется это странным? Мне сказали, досины всю столицу с ног на голову перевернули. — Если честно, — протянул Тома, — кажется. На этот раз Тома выглядел встревоженным. Кружка опасно застыла в его руках, будто напряжения в них хватало, чтобы она разлетелась вдребезги. Тарталья впервые видел, как тревога касается его красивого лица — настоящая, неподдельная тревога, — и от неожиданности даже усмехнулся. Вот только Томе было совсем не смешно. Он тяжело сглотнул и поджал губы, нервно сжал ткань своих отвратительных, мешковатых шаровар. Тарталья уже который раз обращал на них внимание, сам не зная почему, но все так же задыхаясь от эстетического инфаркта. Возможно, мысли даже о таких уродских штанах были лучше осознания, что он влип в жидкое дерьмо. — Что думаешь делать? — Разворошу гнездо досинов. — В атаку идешь, мистер авангард? — глаза Томы в удивлении расширились. — Почему? Хотя знаешь… не отвечай. Не до тех пор, пока я не узнаю больше о деле. Или о том, зачем ты вообще здесь. В воцарившейся тишине как будто бы были слышны мысли Томы. Он снова ушёл в себя, закусил губу и проворачивал в голове одни алгоритмы за другими. И глядя на него, Тарталья понимал, какой перед ним всё-таки сидит профессионал. Как уверенно этот мальчишка, являясь отменным поваром и заботливым милашкой, мог пересчитывать трупы и быть в курсе всего, что происходит в городе. Как только не вертишься, не вспениваешь местный йодистый воздух, чтобы выжить. Талант это был или приобретенный навык — Тарталья не знал, но, когда Тома, уставший, с прилипшей от пота пыли на лбу, сидел рядом и проводил какие-то свои расчеты в голове, это было приятно. Все, что можно было говорить себе в такие моменты: не теряй бдительности, старина. Тома так долго его мариновал, что невольно думалось, может, он правда такой? Ну, неразгаданный. Что не надо пытаться увидеть мотивы, если их нет. Что есть на свете идиоты, которые хотят безвозмездно заботиться о других идиотах. Что смысл любой хорошей тайны в том, что ее невозможно раскрыть, что есть на белом свете загадки, которые не нужно разгадывать. Например, когда Чайльд Тарталья вообще стал сраным философом? Вообще, он уже давно понял, что нет в мире злого и доброго, что боги не знают этих слов, скованные внутренней целью. Может, Тома думал так же, а может, он был манипулятором-психопатом, да кто его знает-то? Тарталья отдавал себе отчет о том, что это вопрос не занимаемой стороны, а того, хочет он верить в ложь или нет. В конце концов, солгут тебе и причинят боль лишь в том случае, если ты позволишь этому случиться. — А тебе важно знать, зачем я здесь? — внезапно спросил Тарталья. Тома вырвался из кокона своих мыслей. Мягкая улыбка расцвела на его лице. — Хороший вопрос, — усмехнулся он. — Я отвечу так: формально да, но у меня есть такое чувство, что нет. — Объясни? — А тебе важно, где именно я работаю? Тарталья подумал и рассмеялся. Истинное всегда лежит на поверхности. — Формально да, но у меня такое чувство, что нет. Следующим же утром Тарталья наведался в полицейский участок. Завидев его издалека, досины коротко посовещались о чем-то и разбрелись. Это было удивительно, как они еще не вырыли ров вокруг этого захудалого домика, что стоял в паре метрах от резиденции Сегуна. Впрочем, по убранству участок отличался от дворца примерно так же, как Тарталья от зубной феи, и подумалось, что это классика для авторитарных стран. Крыша укрывала остальное здание уверенно, какие-никакие, но растения во дворике росли, и древесина выглядела свежеокрашенной. И на том спасибо, подумал Тарталья, хотя при желании какие-нибудь крутые преступники, пресловутые худшие из худших, могли бы эту халупу осадить и взять за пару часов. — Снова ты, фатуенок, — цыкнул какой-то ёрики при входе. — Мы же уже говорили, что… — Заткнись, сукин сын, и слушай сюда, — перебил Тарталья, доставая новую филькину грамоту из кармана. — Честно скажу: я не знаю, что вы за порода такая упрямая, но если вам хотя бы на секунду не плевать, что мы на грани дипломатического инцидента, то вы пропустите меня, и мы будем сотрудничать. Ерики хмыкнул и бросил взгляд в письмо Цыпленка, будто бы заранее уже знал, что свернет его трубочкой и затолкает Тарталье в задницу, но стоило ему глазами пробежаться до конца документа, лицо его изменилось. Тарталья отметил, что он не перестал улыбаться или что-то такое, но сделал это как-то… по-другому, как будто бы более терпимо, с ноткой удовлетворения. Это было первое, что смутило Тарталью этим днем. — Ах, ты по поводу этого дела, — сказал ерики, как будто в данном случае были еще варианты. — Забавный вы народ. Если мы не продвинемся, то мы будем на пороге войны, ты же знаешь? — Ерики достал сигарету. — И тогда-а-а… — Это решать не тебе и не мне. Даже днем участок освещался несколькими свечами. Внутри было темно, потому что все ставни были закрыты, как будто бы даже воздуху не позволялось покидать участок, чтобы не раскрыть тайны самых опасных преступников страны. Одна свеча освещала большой стол, заваленный кипами бумаг, многие из которых уже были покрыты пылью, крошками и пустыми коробками от лапши. Другие три, одна из которых уже растеклась по подсвечнику и рисковала перейти на остальной канделябр, покачивались под потолком. Досин, единственная живая душа в комнате, сидел за столом со стальным, как его доспехи, спокойствием и изучал документы. Время от времени его костлявая рука искала на ощупь печать с гербом Трикомиссии, а когда находила — так же спокойно штамповала материалы дела. Тарталья не очень любил первым начинать разговор с полицейскими. Чтобы сообщить о своем присутствии, он кашлянул, и в свете канделябра закружилась пыль с ближайшей полки шкафа. Досин отвлекся от своих документов, но на секунду, за которую успел оглядеть Тарталью с макушки до каблуков на сапогах, и снова уставился в бумаги. И это было второе, что смутило Тарталью этим днем. Тишина не нарушилась. Едва вновь накатило желание кашлянуть, но уже погромче, досин, не отвлекаясь от работы, сказал: — Господин Тарталья, я не научен искусству принимать гостей. Наш полковник подал в отставку, и я временно исполняю его обязанности, пока глава клана Кудзе не назначит нового. Прошу меня извинить. — Меня тут ждали? — А вы сами как думаете? — досин наконец приковал взгляд к Тарталье, пристальный, как у сокола, и одним лишь жестом предложил сесть. Все стулья, что оставались в комнате, были заняты материалами дел. Весь участок, казалось, состоял из них на добрые процентов семьдесят пять, и Тарталья бы рассмеялся, не будь здесь иронии. Каждая подпись, каждая печать на делах говорила о том, что страна если не переживает кризис, то выбирается из него, хватаясь за сдутый спасательный круг. Что, наверное, было неудивительно. Ещё с периода стюардства Тарталью учили, что война — кормилица преступников, тем более внутренняя, поэтому он только понимающе кивнул, нащупал руками стул, что поближе, аккуратно положил кипу бумаг на пол. Скрип разрезал тишину, и пламя свечи дрогнуло. — Я думаю, что мне нужна ваша помощь, а вам — моя, — ответил Тарталья и улыбнулся. — Так или иначе, какое-то время поработать нам придется, — ответил досин. — Я буду говорить по делу, если позволите, и говорить сразу: нам кажется, что недавно, — досин поджал губы, изображая мыслительный процесс, — может, пару дней назад, вы нашли дезертиров, которые ранее принадлежали фатуи. — Это правда, — Тарталья постарался сделать непринужденное выражение лица. Обстановка совсем не приходилась по вкусу, но лгать уже тоже смысла никакого не было. — Они проходят по нашей юрисдикции. Уверяю вас, что они будут наказаны в соответствие с нашими законами. — В таком случае я думаю, что они уже мертвы, — ответил досин. Тарталья опешил. Впервые за долгое время его уколол страх. Кровавая картина снова стала перед глазами, и все тело затряслось. В такие моменты обычно спасала улыбка, и, возможно, она спасла сейчас, но так или иначе Тарталья чувствовал, что теряет козырный туз и возможность блефовать. Когда он только собирался в участок, он планировал сказать, что держит преступников в плену, чтобы надавить на необходимость совместного расследования, под маской которого можно нарыть информацию. Сейчас его этой возможности лишили. Клан Кудзё знал все, и если это было действительно так, то стоило задаться вопросом, а что здесь Тарталья вообще делает? — Не беспокойтесь, — продолжил досин. — Нам все равно, что вы делаете с вашими дезертирами. Неприятностей, знаете, хватает всем, и жизни девушек уже не вернешь, — досин выдержал небольшую паузу, — однако… — Однако?.. — Поймите меня правильно, господин Тарталья. Вы сами видите: мразей здесь развелось, как грибов, — досин окинул взглядом океан документов. — Ничего не поделаешь, это война, но… Я хочу быть уверен, что могу закрыть это дело. У вас есть доказательства, что пленные у вас? Тарталья нахмурился. Его прижимали к стенке, как девчонку, а рядом не было ни Арлекино, ни на худой конец Синьоры, которые, видят боги, держали оборону в переговорах куда лучше. Стук трех небольших предметов заставил пламя свечи снова задрожать. Досин изучил неоспоримые доказательства того, что правосудие нашло тех, кого искало. В его руках опасно поблескивали глаза порчи. На душе даже как будто бы стало свободнее. Тарталья знал, что эти цацки ему пригодятся, и взял их с собой. Сейчас глаза порчи навеки потухли, и все, чему они могли служить, — быть приложенными к делу и похороненными вместе с остальными бумагами в этом помещении. В глубине души Тарталья был рад, что расстается с этими проклятыми предметами, и, только они коснулись стола, дышать стало намного легче. — Они помогут установить их личности, — добавил Тарталья, ведь он нашел карту, с которой можно пойти: — Как я уже говорил, сейчас необходимость в сотрудничестве неоспорима. — Мне нравится ваш настрой, — сказал досин абсолютно сухо и бесцветно, будто прочитал строчку из книги, и добавил: — от клана Кудзё я выражаю благодарность за сотрудничество. После этих слов досин снова замолчал и погрузился в бумаги. В воздухе витала недосказанность, но единственное, что издавало звук в этом участке, — скрип пера под рукой досина и тихий шелест, когда он переходил к новой странице. Тарталья не отличался резиновым терпением, но сейчас он выжидал то ли как охотник, стерегущий добычу, то ли как лань, что ожидает удобного момента, чтоб сбежать. Ни одна морщина на лице досина не дрогнула, когда он спустя довольно долгое время подал признаки жизни: — Господин Тарталья, вы все еще здесь? — Да, — отрезал Тарталья. — Скажите честно, мистер… — Юудаи Наката. — Мистер Наката, — Тарталья высокомерно улыбнулся. — Зачем я здесь? Вы ждали предвестника, чтобы он подтвердил то, что вы и так знаете? Я хоть и последний по рангу, но в это я никогда не поверю. — Очень хорошо, господин Тарталья. Глаза Накаты блеснули азартом, или это свет свечи отразился в его узких, внимательных зрачках, но он в любом случае выглядел бодрее раз в несколько десятков, чем был секундой ранее. Тарталья нахмурился. Очередная гребаная проверка. Здесь каждый клоп ведет двойную игру, и только от мысли об этом во рту неистово пересохло. Тарталья прыснул и откинулся на стуле. Теперь-то они поговорят. — Вы, наверное, знаете, — продолжил Юудаи Наката, — что фатуи вместе с изменниками обосновались на нежилых островах Инадзумы и совершают набеги. Вы стали свидетелем одного из них. — И?.. — Мы считаем это дело особенным, — признался Юудаи Наката, — и той ниточкой, которая, наконец, распутает клубок, — он эмоционально отбросил перо, как будто уже сидит на лаврах победы. — Господин Тарталья, я работаю в этом участке уже двадцать лет. Вот где, — он указал себе на шею, — у меня сидит должность, я хочу лишь, чтобы с вашей помощью, — он ткнул пальцем, — мы добрались до ядра, до самого главного из этих ублюдков. Вам правосудие, нам — безопасность. Я считаю, это честно. — А что я получу взамен? — хмыкнул Тарталья. — Я бы дал вам своих лучших офицеров, нас достаточно, чтобы прочесать острова до последнего листочка, но вы обращаетесь лично ко мне. Почему? — Бросьте, господин Тарталья! Мы оба понимаем, что вы тут не в отпуске, — Наката приблизил лицо. — Если задуманное осуществится, то любые, я повторяю, любые данные нашей разведки касательно фатуи будут у вас на руках. Слово сегуна. Тарталья нахмурился и провертел предложение в голове. Затем еще раз и еще. Звучало слишком вкусно, чтобы оказаться правдой. Ощущение, что где-то совсем рядом ловушка, прочно поселилось в теле разлившемся по груди жаром. Дышать стало гораздо труднее, будто пламя свечей выжигало кислород в ноль. Тарталья не верил в такие совпадения, но силков не видел тоже. Инадзумцы, чтоб их. Просто клубок ядовитых змей. Каждый себе на уме. В казармах с кучей немытых мужиков было и то лучше — от тех хотя бы знаешь, чего ожидать. Здесь на тебя могла выпрыгнуть любая сука без предупреждения, ударить в спину, растоптать и пойти дальше. Тарталья не хотел становиться таким даже в глубине того, что оставалось от его души. — Ну же, ну же, — впервые за их диалог Юудам Наката рассмеялся, обнажил свои желтые клыки. — Назовите свою цену. Все, чего хотелось, — вернуться домой. Обнять маму, сестру, вручить им по сувениру, по трещотке — и пойти спать, чтоб проснуться уже на закате, когда сквозь стены пробивается запах хлеба, и сделать вид, что все это путешествие было всего лишь сном. Жаль, этого не попросишь не то что у хитрого засранца, что сидел перед Тартальей, а даже у самой Царицы. Назовите, говорит, свою цену. Легко бросаться словами, когда просиживаешь жопу и подписываешься чужим именем. Тарталья постарался сделать глубокий вдох и обдумать все до последнего слова, но в самый последний момент решил, что хватит с него, — и положил на стол отрывок из дневника, найденного в Татарасуне. Юудаи Наката какое-то время был полностью погружен в чтение. Пару раз он хмыкнул, будто лично застал Каннадзуку того времени и видел первую катастрофу Микагэ своими глазами, но в основном — и надо отдать ему должное — он действительно выглядел внимательным. Если он и играл детектива, что впервые слышит про конкретную живую куклу, то делал это хорошо. Завершив чтение, он мягким движением вернул письмо. — Занятно, — сказал он, переводя взгляд вбок, на что-то невидимое. — Мой отец и его отец работали в кузницах сегуната. Они мне рассказывали про кабукимоно. Представляете мое удивление, когда до меня дошли слухи, что он — элита фатуи? Вы хотите знать про первую катастрофу Микагэ? — Я хочу найти кабукимоно. — Так крысами оказываются не только обезумевшие мужики, — прыснул Наката. — Вы палач, да? — В каком-то смысле. — Хорошо, — интерес Накаты мгновенно угас, и он поставил печать на очередном документе. — Я уверен, что в нашем деле вы сможете найти больше зацепок, чем думаете. — Расскажите мне про дело. — Мы его называем дело о замученной, выжившей и неопознанной. Несколько дней назад молодая девушка, Рэн Хаттори, была изнасилована и убита за городом. Бедняжке сильно досталось. Она была боец. Сопротивлялась до последнего, но в одиночку против пятидесяти ножевых, увы, не выстоит ни один смертный. — Пятидесяти?! — подскочил Тарталья. На какое-то мгновение показалось, что ублюдок получил по заслугам. Тарталья держал в памяти его безумный взгляд, полный уверенности, что существует говорящее божество, которое шепчет, что правильно, а что нет. По телу пробежали мурашки. Оставалось только надеяться, что его душа плавится в самом глубоком пекле из возможных. — Около того. Некоторые из них в лицо, — добавил Наката и поморщился. — Чудовищно. Либо ваши солдаты совсем выжили из ума, либо… ей досталось не просто так. И оба варианта мне не нравятся. То, что на первый взгляд выглядит как ужасная случайность, может оказаться намеренным нападением. — Есть мотив? — Мы не уверены. Вам лучше поговорить с ее отцом лично. Тарталья закрыл глаза и едва ли не выругался. Еще и смотреть в лицо человеку, чья дочь так ужасно погибла. Дерьмово, максимально дерьмово. Тарталья цыкнул, хотя все же был согласен, что с этим делом было что-то не так. Лично поговорить с людьми было лучшим, хоть и не самым приятным решением из возможных. — А еще двое кто? Мне говорили, что тел было найдено два. — Так и есть. В нескольких метрах от нее было обнаружено другое тело с перерезанным горлом. Тоже девушка, примерно того же возраста. Но хуже всего — никто не знает, кто она такая. — Приехали, — Тарталья закатил глаза. — То есть как это? — Я впервые вижу такое, господин Тарталья, и поверьте: реакция моя была такая же. Девушка очевидно уроженка Инадзумы. В местной одежде, с местной укладкой волос. Но ее нет в базе. Свидетели все, как один, ее не узнают. Либо она взялась из воздуха, либо, что более вероятно… — Либо никто не хочет брать на себя ответственность, — продолжил Тарталья. — Да, — согласился Наката, — но почему? Зачем кому-то заметать следы? Виновные найдены, рисков никаких, но все молчат, как рыбы. Более того, когда мы нашли девушку, она сжимала в руках омамори. Это единственная зацепка. — Насколько я знаю, омамори делают индивидуально на заказ. Неужели никто не связался с храмом Наруками? — Это было первое, что сделали мои люди. Догадались, что было дальше? — Оказалось, что его в храме не делали, — ответил Тарталья, и Наката с глубоким вздохом кивнул. — Потрясающе. Ну а третья кто? — Аико Танака. Продавала товары для дома в квартале напротив. По ее словам, Хаттори зашла к ней перед самым закрытием, купила моток нитей, спичечный коробок, но почему-то не рассчиталась и сбежала, пока Танака отвлеклась. Затем Танака пошла следом, какое-то время потратила на поиски, но… Что ж. Оказалась не в то время и не в том месте. Судя по всему, ее не добили. Мы предполагаем, что нападавшие чего-то испугались и сбежали, оставив Танаку без сознания. — А кто тогда сообщил о нападении? — Жрица Наруками. По ее словам, она спустилась с Ёго, вышла за город и услышала крики. Что было дальше — вы, пожалуй, знаете. Есть вопросы? Дело было — дерьмовее некуда. На самом деле, будь Тарталья задравшимся от работы стариком с потной задницей, он бы подогнал улики под разбой, выдвинул самую очевидную версию и поставил проклятую печать Трикомиссии — и, он мог поклясться честью, спал бы спокойно. Но с этим делом было что-то не так. Эта мысль не давала покоя и отдавала дрожью в самые кончики пальцев. Что было однозначно — надо было переварить услышанное, обсудить совсем по верхам с Томой. Очень настораживало, что он ничего не знал при всем при том, что был на короткой ноге с досинами. Да говоря откровенно, много что настораживало. Слишком эта ситуация старалась быть похожей на бытовуху, если бы не мелкие детали, в совпадение которых было очень сложно поверить. — Только один, — сказал Тарталья. — Вы сказали, что за ними кто-то стоит. Другими словами, это просто исполнители. Мы хотим найти заказчиков. — Абсолютно верно, господин Тарталья. — А почему вы решили, что за этим стоит подавляющее большинство изменников и дезертиров? Почему не думаете, что шаек может быть несколько. Наката улыбнулся, как будто весь диалог, все это время, пока они сидели в участке, ждал именно этого вопроса. Тарталья отметил это для себя особенно, вот что больше всего смутило его этим днем. Казалось, этот диалог для Накаты проходил уже не впервые, в разных вариация, вариантах развития событий, но русло разговора всегда приводила к одному и тому же — к самой главной несостыковке этого дела и самой большой рыбе, которую надо поймать. — Я думаю, вы все поймете сами, когда поговорите со свидетелями. — Наката протянул конверт: — Не вскрывайте его до прибытия домой, господин Тарталья. Здесь все люди, с которыми мне бы хотелось, чтоб вы поговорили. Боюсь, они не очень нам доверяют. — А мне поверят? — У вас нет другого выхода. Если вы хотите найти кабукимоно, конечно же. …Домой Тарталья вернулся с полной головой. Слава богам, его памяти хватало, чтобы запоминать названия оружий, даты великих сражений, имена, когда это необходимо, — например, сейчас. Воздух под вечер посвежел, он пах почти по-осеннему, во дворе было прохладно, но по-приятному: ветер не пронизывал, а мягко, почти по-женски обтекал шлейфом лиственного запаха. Открытый воздух помогал сосредоточиться. Тарталья слезно выпросил у работницы перо и бумагу и кратко законспектировал то, что знал к этому моменту. Замученная, выжившая, неопознанная. Жертвы обстоятельств или чьих-то помыслов. Тарталья глубоко вздохнул. Он никогда не ставил перед собой высокоморальных целей и не желал мира во всем мире, но когда попусту гибли гражданские — это было неприятно. Конечно, приоритетом в этом всем киселе из жизненных целей, амбиций и внутреннего стержня были безопасность родных, эмоциональный экстрим, когда голову сносит от запаха крови, но для Тартальи настоящее сражение всегда было договором, подписать который должны были обе стороны. Возможно, именно поэтому он так и не смог понять Моракса год назад. Тарталья старался быть кратким и выписывал только самое основное: имена, обстоятельства. Предположений было много, смелых и не очень, но покоя не давало то, что в этом деле не хватало связующей нити. Фантазировать можно было сколько угодно, обвинять всех вокруг от дохлого оникабуто до самой владычицы электро, но выход с этого был никакой. Оставалось еще много ниточек, за которые можно было подергать. — Эй, — голос Томы отвлек от вереницы гнилых мыслей, — все в порядке? Ты выглядишь уставшим. Глаза слепило уже закатным светом. Тарталья встряхнул головой, и по телу пробежал озноб. Тома сел на скамейку напротив, улыбался, засранец, но мускулы его были напряжены. Волны болезненной тревоги исходили от его каменного тела и такого же взгляда. Можно было сколько угодно давить из себя лыбу, но сейчас, если б это не было так пугающе, это было бы нелепо. Тарталья прочистил горло. — Да, спасибо, — ответил Тарталья, и голова разболелась от усилия, которого стоило, чтобы выдавить из себя эти слова. — Просто головняк. Больше, чем я ожидал. — Расскажешь? — А ты что, так ничего и не узнал? Стыд коснулся лица Томы. Это ощущалось так, будто он вместо домашнего задания раскуривал в подворотнях сакуру. Это было удивительно и неожиданно, но Тома действительно молчал, и тишина эта была такая забитая, опять же, тревожная. В общем, отвечать на вопрос даже не требовалось. Тома вместо слов только покачал головой. — Честно говоря, я даже не знаю, как на это отреагировать, — признался Тарталья. — Я тоже, — нахмурился Тома. — И поэтому хочется, чтоб ты хотя бы в общих чертах ввел в курс дела. Пожалуйста. Тарталья колебался. — Я не сделаю тебе плохо, Аякс, — настаивал Тома. — Пожалуйста. Я хочу помочь. — Зачем тебе это? И не говори, что… — Просто переживаю за тебя, — они закончили эту фразу одновременно. Тарталья фыркнул и закатил глаза, а Тома как будто бы больше погрузился в себя. Никогда до этого он не выглядел таким, даже тогда, в Каннадзуке, когда на какие-то несколько мгновений позволил заглянуть под свою маску, — даже тогда ему не было так неуютно в собственной шкуре. — Я знаю, что мое слово для тебя пока ничего не значит, — сказал Тома, и Тарталья услышал, с каким тяжелым сердцем он отрывал ее от себя. Он был таким уязвимым, бедный, бедный чужеземец, и от этого под ложечкой засосало. — Но молчание моих источников можно понять по-разному. Я могу себе позволить быть подозрительным, но главное — я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Даже в рамках своей работы. Тарталья опустил глаза в пол. Он старался сфокусироваться на том, как ветер гоняет листья по каменной улице и песчинки по дорожке, что вяло тянулась от самой калитки до входа в дом. Небо уже совсем переходило в предупреждающе-оранжевый, и солнце, уходя в этот вечер, возможно, уносило вместе с собой шанс научиться доверять Томе. По-настоящему, в контексте чего-то совместного. Это было так легко и одновременно так сложно — рассказать. Тарталья закусил губу и рассказал о деле. Замученная. Выжившая. Неопознанная. Три веревочки, сдерживающие гильотину над собственной башкой. Тарталья молчал о кабукимоно, о сделке с Юудаи Накатой. Только голые факты. Больше Тарталья не хотел ничего вкладывать от себя, но только потому, чтобы потом не жалеть. Тома слушал внимательно, но с каменным взглядом. В его глазах не изменилось ничего, когда рассказ коснулся участи Рэн Хаттори, когда оказалось, что девушку, которую должен был знать хоть кто-то, не знает ни единая душа, когда всплыли странности последнего взаимодействия Хаттори в лавчонке Аико Танаки. Ничто не дрогнуло на лице Томы, только воздух между ними тяжелел с каждым словом, доводя напряжение до максимальной метки. — Не нравится мне это, — Тома потер подбородок. — Очень сильно не нравится. — Тебе тоже кажется это странным? — «Кажется странным»? Аякс, я почти всю жизнь знаю досинов! — Тома вспылил, и собственная задница даже вдавилась в скамейку. — Слушай: если они захотят найти заказчиков, им не нужна будет твоя помощь. Юудаи Наката заставит камень говорить, если надо, а тут — «Господин Тарталья, мы предлагаем вам сотрудничество!» — Тома вскипел, ударил по столу и тяжело задышал. — Я не знаю, чего они хотят. И меня это пугает. Что ты в опасности — это меня пугает! — По-моему, ты драматизируешь, — фыркнул Тарталья. — Ну, то есть мне приятно, что ты переживаешь, и все такое, но не удивлюсь, если дед просто решил спихнуть на меня грязную работу. — Эта грязная работа стоила Инадзуме козыря в переговорах со Снежной. Очнись! Зачем добровольно кормить крыс, когда коты сами просятся в дом? Узнай кто из Кудзё об этом, — Тома даже вздрогнул, — головы бы полетели. Тарталья не знал, что его пугало больше: то, что Тома был настолько умен, или то, что он говорил не просто верные, но и бьющие точно в цель слова. Повертев эту мысль, Тарталья ужаснулся больше. Настолько, что жало кольнуло прямо в сердце, напоминая о его существовании. Рассуждения Томы были блестящи. Настолько, что возникает вопрос, а не врет ли он о том, что не знает, что происходит? Его дерганое состояние было подозрительно. Слишком подозрительно. Боги святые, эта страна, эта ублюдская страна делала из Тартальи — из Тартальи! — параноика. Внутри что-то сжалось. По языку распространился кровавый привкус. Внутри что-то закипело, забурлило, высасывая силы до пустого бака. Тарталья устал от этой страны и от этого дня, что уже должен был вот-вот закончиться, но, как назло, тянулся, как слаймовая слизь. — Слушай, я одного только не пойму, — Тарталья потер виски, пульсирующие от вечерней мигрени. — Тебе какое дело? Ты хочешь выиграть мне право переговоров с Инадзумой? Я должен в это поверить? — О чем ты говоришь? — Брось, Тома, — Тарталья устало улыбнулся. Он ненавидел себя за то, как дрожал голос. — Ты прекрасно понял, о чем я говорю. Не заставляй меня озвучивать. Тома вскочил с места, и взгляд его окаменел примерно так же, как тело. В его глазах не было ни боли, ни обиды, в них вообще ничего не было. Они сами обесцветились, как и его выгоревшие волосы, измазанная в пыли куртка — все стало мертвецки-серым. — Как ты можешь? — прошептал Тома. — После всего, что я сделал. Как ты можешь? — Нет, ну а что мне думать?! — Тарталья закричал, и с ближайшего отоги слетели вороны. Их карканье опустилось к океану и растворилось в шуме прибоя. — Ты так старался, когда искал мне дом, хотя я даже не просил, приходил тут, как в бочке затычка, руки мои отмывал, а сейчас, когда ты действительно мне нужен, ты такой, мол, я ничего не узнал! Скажешь, что ты тут ни при чем? Ты сам хоть веришь себе?! Да на кого ты вообще работаешь? Что тебе от меня надо и зачем ты набиваешься мне в друзья?! От чего защищаешь?! Чей ты шпион?! Воздуха в легких не осталось. Тарталья запнулся и закашлялся, согнувшись в три погибели. Вокруг было так тихо, что, казалось, его слушал весь город. Не было слышно даже шума центральной улицы, гула местных, стрекота рабочих и постукивания тарелок. Тарталья стоял, сгорбившись, и старался отдышаться. Ладони впивались в колени. Едва воздух залетал в горло, новый приступ кашля отписал силы. С каждым разом все больше. Тарталья еле поймал равновесие. Когда смог открыть глаза, увидел, что Тома подошел вплотную. Тарталья поднял взгляд, не распрямляясь. — Дать тебе совет? — спросил Тома сухим, незаинтересованным голосом. Его взгляд, наконец, огрубел и оформился. — Уж будь добр. — Умывай руки, пока не поздно. Тарталья прыснул. — Смешной ты. Думаешь, у меня есть выбор? — Понятия не имею, — отрезал Тома, говоря этим, что плевать ему. Казалось, его терпение было на исходе. — Я не могу для тебя больше ничего сделать, Аякс, и я правда не понимаю, почему ты не развернешься и не уедешь. Знаешь, я правда впервые слышу об этих трех девицах, но я уверен, что срать тебе. На них, на дезертиров, на своих людей, на меня, на всех! Срать тебе! Или подожди… — глаза Томы сузились. — Ты что-то пообещал Накате? Или он тебе?! Зачем ты вообще здесь? Что тебе тут нужно на самом деле? И куда, архонты тебе в зад, ты пропал на полтора дня в Каннадзуке, пока я глоткой своей рисковал?! Тома подошел совсем вплотную, и лицо его было в миге от того, чтобы треснуть от злости. Кое-как Тарталья заставил себя выпрямиться и поймать обычное дыхание. В голове было так много шумов, что весь внешний мир заглох: и ветер, и океан, и вороны. Осталось только лицо Томы, до жути разгневанное и, о черт, от этого настолько сексуальное, что можно было выпрыгивать из кожи. Тарталья чувствовал себя прижатым к стенке. Ни на один из этих вопросов он ответить не мог. — Вот видишь, как это просто, — Тома презрительно хмыкнул, и только сейчас дошло, что на нем опять не было маски пай-мальчика. — Я прошу тебя: давай успокоимся и решим, что делать дальше. Тарталья зажмурился, но кивнул. Они негласно решили разойтись до следующего утра, пока не наговорили друг другу глупостей. Перед сном Тарталья заскочил к Таромару, проигнорировал чашку чая, которую Тома оставил на стойке. Паршиво, как же было паршиво. Седзи издала противный лязг по направляющей перед тем, как закрыться, и от злости Тарталья пнул рюкзак. Наконец-то наступило любимое одиночество. За пределами комнаты не было слышно ничего, даже гула от местных работников, которые периодически шастали туда-сюда, изредка стучались и уточняли, не нужно ли что-то убрать или принести. Такая тишина казалась удивительной: стены были бумажные. Но все-таки это была правда, и в комнате больше не было ни единой души. Тарталья скинул сапоги и носки, отбросил все к рюкзаку. Как бы Тома сейчас ни бесил, он был прав. Тарталья приобнял себя, и тело затряслось. Виделось, что у стен были глаза: у каждой перекладины, на стыке реек, от пола до потолка. Все смотрели на него и ждали. Тома, Наката, даже родители за тридевять земель — все, абсолютно все постоянно от него чего-то ждали. Хотелось забыться, взвыть на луну и убежать с мечом наперевес задать кому-нибудь хорошую трепку. Только сейчас он был совсем без никого. Да, любимое одиночество… Вслед за обувью полетела рубашка. Тарталья обнажил грудь и втянул в нее воздух. Забавно, но уже аромат сакур не казался таким неприятным. Тарталья провел рукой по груди, по прессу и спустил ремень брюк. Быстрым движением спали и они. Дыхание становилось глубже и глубже. Был слышен каждый собственный выдох. Глаза, мириады глаз на стенах, потолке следили внимательно — и Тарталья даже ухмыльнулся. Ему совсем не было стыдно. Сейчас он был актером. Ведь именно этого от него и ждали, правда? Сука, как же смешно… Они сами попросили этого. Перед глазами поплыло. Тарталья снял белье. Абсолютно голый, он лег на пол, на спину, и вытянул ноги. Смотрите, ублюдки. Вы сами попросили. Сами. Тарталья закрыл глаза и подполз под сквозняк. Смотрите, смотрите. Вы добились своего. Смотрите. Тело обдало приятной прохладной. Впервые за день Тарталья искренне расхохотался.

***

— Я рад, что ко мне пришли именно вы, — говорил Сато Хаттори. — Клянусь своей честью, если б я увидел этих ряженых на пороге, в городе произошло бы новое убийство. Стариком Хаттори-старший выглядел суровым и довольно бодрым. Его ясные глаза смотрели оценивающе и с таким уже даже не обидным высокомерием, которое было в крови у каждого инадзумца, особенно старой закалки. Словом, никакого давления не ощущалось, даже наоборот: ему можно было только посочувствовать. Тарталья не знал, что такое потерять ребенка, и надеялся никогда этого и не испытать. Все, что он мог, — сидеть напротив и аккуратно задавать вопросы. — У нее было что-нибудь украдено? — Тарталья спросил первое, что пришло в голову. — Кроме жизни и чистоты, ничего, — ответил Хаттори-старший. — Я не думаю, что у нее хотели что-то украсть. Тарталья сделал глоток чая и думал, чем заполнить пустоту. Бедный старик выглядел совсем безутешным, как одинокий лебедь, но что-то в нем было… странное. Тарталья много раз видел, как люди скорбели, переживали утраты, справлялись и нет, но никто из них не старался держаться так… уверенно, что ли. Это было не стремление показаться незадетым и сильным, а что-то как будто более глубокое и серьезное. Создавалось впечатление, что Хаттори-старший просто… не умел скорбеть, что он учился этому на ходу. От мысли об этом пробежались мурашки, и Тарталья постарался прогнать эти мысли куда подальше. — У вашей дочери были еще родственники? — Нет. Мы были вдвоем. Остальные от нас отвернулись. — Они могли желать ей зла? — Нет, совсем нет, — Хаттори грустно улыбнулся. — Я бы даже сказал, как раз наоборот. Она была смелая, бойкая. Не давала себя в обиду и защищала слабых. Я не знал более смелых людей, чем она… Простите, — прошептал Хаттори и вытер платком слезы. — То есть врагов у нее не было? — Какие враги! Ангел! Но боюсь, — Хаттори запнулся и сделал длинную паузу, — боюсь, враги были у меня. — О чем вы говорите? Сато Хаттори снова замолчал и сел в кресло. Правой рукой он подпер грубый, морщинистый подбородок и засмотрелся на стену. Перед ним была пустая стена, если не считать небольшого панно, на котором был изображен Тэнсюкаку. Хаттори долго буравил его взглядом, словно выискивая там своих врагов, и тяжело дышал. От хрипов его легких ходуном ходил весь дом, а он был крепкий. Тарталья вообще отметил, что жили они богато. Не сказать, что тут даже подоконники были с позолотой, но нуждающимися отца с дочерью он бы не назвал. Внезапно Хаттори перевел взгляд на пояс Тартальи. Это было даже несколько смущающе, пока Тарталья не осознал, что под прицелом такого пристального внимания был его глаз бога. Никто из двоих не стремился разрушить тишину: Тарталья — потому что всем сердцем не хотел задеть и без того шаткого и странного старика, Хаттори — потому что разглядывал глаз бога. — Да-а-а, — хмыкнул он и внезапно для Тартальи широко улыбнулся, как будто бы даже помолодел на несколько десятков лет. — С вами было особенно тяжело… Да-а-а… — Мистер Хаттори? — Тарталья едва ли не цыкнул: ужасно сильно не хотелось приводить его в чувства на тот случай, если он тронулся от горя. — Вы в порядке? — Благословения гидро — самые упрямые и капризные, — сказал Хаттори почти шепотом. — Все вы были упорные. Создавали больше всех проблем, сопротивлялись. И больше всех страдали в итоге. У вас бойкое сердце, господин Тарталья, — продолжал Хаттори. — Берегите свой глаз бога… — Что? Вы о чем, мистер Хаттори? Но тот уже не отвечал. Тарталья разочарованно вздохнул и в один глоток расправился с горьким чаем. Ловить здесь было больше нечего. Он встал и направился к выходу, и по пути обратил внимания на ордена, ордена и ордена, которые были развешаны по всему дому. — Господин Тарталья, — позвал Хаттори. Тарталья обернулся и увидел слезы на его щеках. — Моя доченька… моя бедная доченька… Они резали ее, как кусок мяса, после того, как надругались… — Хаттори всхлипнул. — Но убил ее все равно я. Ноги несли Тарталью к дому сами собой. Он не боялся, не нервничал и не что-то такое, но разговор с первым же человеком оставил внутри неприятный осадок. В Инадзуме никогда не знаешь, за какой фразой окажется метафора, а за какой метафорой — здравый смысл, поэтому все, что оставалось, — снова и снова прокручивать в голове слова Хаттори. Наверное, будь Тарталья на его месте, он бы тоже считал, что стал палачом для родной дочери. Даже на родине копаться в белье высоких чинов было то еще удовольствие: никогда не знаешь, что можно говорить, а когда лучше держать язык за зубами, особенно было круто, если из табакерки еще выскакивали связи с опасными людьми, и тогда любое твое действие превращало тебя из сборщика долгов в должника. Что было плюсом: в Инадзуме, скорее всего, не придется резко менять роль (только если Тарталья просрет дело); что было минусом: легче от этого нихера не становилось. Когда Тарталья дошел до внутреннего дворика чайного дома и направился в ту же беседку, где сидел днем ранее, Тома уже ждал его. Сегодня он был еще более бесцветным и хмурым. Он сидел нога на ногу, откинулся на лавке, почти превратившись в восковое изваяние. Если бы не ровное дыхание и едва заметные движения груди, Тарталья бы решил, что вместо Томы на него смотрела статуя. Впрочем, очевидно, что разговор их будет довольно напряженным. — Погоди секунду, — попросил Тарталья. Он решил взять себе небольшую передышку: забежал в помещение, потрепал Таромару по голове и взял со стойки чай, уже остывший, который Тома вчера приготовил. Возможно, в этот момент думалось, что эта несчастная чашка станет его оберегом, и чем меньше в ней будет чая, тем лучше этот оберег будет беречь. Вернувшись обратно к Томе, Тарталья сел и для верности сделал первый глоток. Чай совсем был холодный, но — сладкий, такой сладкий, что сахар как будто бы хрустел на языке. От умиления Тарталья едва ли не расплакался: Тома специально подсластил чай. Было весело представлять его разочарованное и горящее от стыда лицо. — Попросил бы новый, — сказал Тома, но лицо его смягчилось, стало более расслабленным и довольным. — Я бы сделал, ты же знаешь. — Хватит с тебя моего поручения, — ответил Тарталья и улыбнулся. Они не объяснялись друг перед другом за вчерашнюю ссору. Проснулись одновременно, на самом восходе, и встретились в этой же беседке. Хоть напряжения не было, но время они провели в молчании. Тарталья поглаживал плющ, что вился вокруг столбов, и взглядом следил, как тот обвивает, как змея, душистое дерево и цветет ближе к крову — красивыми, желтоватыми, как волосы Томы, бутонами. Спустя какое-то время Тарталья вскрыл конверт и, не обнаружив там имя выжившей Аико Танаки, сначала удивился, что глаза, наверное, на лоб полезли, а потом все же наступил на свою гордость и как бы невзначай попросил Тому разузнать о ней побольше. Тот лишь улыбнулся и кивнул, и на этом их взаимодействие этим утром закончилось. Сейчас же Тома своим совсем не утешительным взглядом говорил, что правда об Аико Танаки никому не понравится. Тарталья цыкнул. Вот просто — что еще могло пойти не так? Самые поганые обстоятельства, свидетели в полубреду — с этим делом случилось уже буквально все, что можно было ненавидеть, когда расследуешь убийства. — Дай угадаю, — хмыкнул Тарталья. — Аико Танака отправилась вслед за своими подружками. — Почти, — поджал губы Тома. — На самом деле, она жива. Но поговорить ты с ней никак не можешь. — Она в коме? — Тарталья вскинул руки и начал фантазировать. Довольно забавно, но чем бредовее был вариант, тем больше он казался правдивым. — Она онемела? Отрезала себе язык?! Дала обет молчания?! — Позавчера она покинула Инадзуму, — ответил Тома. — Сказала, что никого из нападавших знать не знает и вообще еле живая от страха, и уплыла два дня назад в Сумеру успокаивать душу благовониями. Бедняжка на стрессе. А вот это было совсем плохо. Тарталья даже разочаровался: это было настолько не абсурдно, что уже совсем не интересно. Но плохо, да, — однозначно плохо. Досины отпустили единственную потерпевшую. При таких обстоятельствах. Либо тут все посходили с ума, либо… думать об этом не хотелось. — Подожди, подожди, — Тарталья придержал голову ладонью и нервно усмехнулся. — Ты хочешь мне сказать, что самого важного свидетеля отпустили из страны? Увели прямо из-под моего носа, пока я был в порту? — при всем желании сдерживать улыбку было уже просто невозможно. Какой же гребаный цирк здесь творился. — Я хочу тебе сказать, что мы в дерьме, — ответил Тома, совершенно серьезным тоном, очевидно не разделяя улыбки, пускай и нервной. — А то, что ты сказал, уже так, частности. — Ну-у-у, — Тарталья почесал голову, — возможно, у нас еще есть шанс. — Ага, — съязвил Тома, — уплыть вслед за Танакой… Слушай, я тут весь день думаю… — О чем? — Несколько дней назад девушек убивают прямо на Наруками. Одну из них не добивают, потому что «чего-то пугаются и убегают». Допустим. Почти сразу же их находят твои ребята. Ладно. Они несут их в порт Рито через весь остров, остаются незамеченными. Невероятное стечение обстоятельств, окей. Ты возвращаешься — и почти сразу же досины начинают обыскивать столицу, в этот же момент недобитая уплывает из страны. И это все происходит так, что ты и я узнаем все в последний момент. Я все правильно помню? — спросил Тома и, когда Тарталья кивнул продолжил: — Тебе не кажется, что это все ужасно странно? Типа… Как все хорошо складывается, ты подумай! Эти утырки совершили преступление, но искать их начинают именно тогда, когда они уже наказаны. И, главное, все так быстро и тютелька в тютельку сложилось. Совпадение? Ну может быть. Но если вспомнить, что за этим всем стоит заказчик — а раз Наката его подозревает, то он правда есть, — то возникают вопросы. Как так получилось, что они не добили Аико? Как так получилось, что при том, что на побережье тьма гротов, эти идиоты прибежали именно туда, где были твои люди? И если их действительно спугнули досины, как так получилось, что твоим людям дали время схватить преступников и отвести их в порт? Тарталья закрыл глаза и глубоко вздохнул. Конечно, он тоже об этом думал, но только сейчас понял, что не сошел с ума. Тома озвучил то, что вертелось в голове. Это было очень правильно и вовремя, но, как он выразился, — они оба действительно были в дерьме. Тарталья сделал еще глоток чая, но в горло он едва пролез. — Если так подумать, — осторожно начал Тарталья, — из твоего рассказа как будто бы напрашивается вывод, что наш кукловод… — Да, — кивнул Тома, — кто-то с Наруками, — заключил он, и по телу пробежались мурашки. В какое говно он наступил — Тарталья не знал, но смердело оно уже сейчас, как десять свинарников вместе взятых. — Что хуже: он либо прекрасно осведомлен о том, как работают досины, либо в сговоре с некоторыми из них. Но это если совсем начать фантазировать. Единственное, чего я до конца не понимаю, — как так получилось, что Наката пошел на сделку с тобой? Он не мог пойти на этот шаг без одобрения коллег. Они думают, ты в Инадзуме за этим? — Я согласен, что это дело кажется слишком гладким, Тома, — задумался Тарталья. — Если мы принимаем на веру все рассуждения, то досины либо отвлекают меня… нас от чего-то, что мы пока не видим, либо они просто решили наблюдать. Тома вздохнул. Он не сказал ни слова, но было понятно, что согласился. В любом случае было мало смысла закапываться так глубоко в рассуждения. Сейчас надо продолжать работать, потому что выбора другого не было. Тарталья ненавидел безвыходные ситуации, а в этой себя чувствовал, как полный кусок говна, но ради будущего… ради собственного будущего нужно было дойти до правды — с Томой или без. Хотя лучше бы конечно с. Подумав об этом, Тарталья прикусил губу и постарался прогнать неуместную мысль. — Ты точно не можешь бросить это дело? — спросил Тома, и Тарталья покачал головой. На плечо легла рука. Тома оказался так близко, как во время их первой совместной ночевки еще в Каннадзуке. На этот раз стало спокойно. В этом было тяжело признаться, и в первую очередь самому себе. Тарталья все же позволил себе улыбнуться и принять тот факт, что счастлив, что не один. За это время он совсем перестал узнавать себя. Все эти депрессивность, истеричность. Если б какие-то полгода назад ему сказали, в какую соплю он скоро превратится, Тарталья бы ни за что не поверил. Может, хотя бы сейчас… стоило кого-то впустить в свое сердце. Даже если это Тома? Даже если совсем немножко и ненадолго? Ответ на эти вопросы был одновременно прост и сложен. Хотя… в пекло. Тарталья обхватил Тому руками. Его горячее, приятное тело делало на душе легче. Да, Тарталья сделал правильный выбор. И что бы ни случилось потом, он решил для себя, что не будет жалеть. Тома прижимался к нему тоже, даже как будто бы слишком сильно. Об этом можно было не рассуждать. Хотелось заплакать, но Тарталья сдержал слезы — и вместо этого только прижал сильнее. — Спасибо, Аякс, — прошептал Тома. — Я обещаю тебе, мы с этим разберемся. Я ни за что не оставлю тебя. — Потому что тебе понравилось кидать сахар в чай? — усмехнулся Тарталья, не разжимая объятий. — Дурак, — прошептал Тома, и в его голосе слышалась улыбка. — Потому что ты что-то изменил во мне. И пока я не узнаю, что именно, я точно тебя не отпущу. — Спасибо, Тома, — прошептал Тарталья ему в плечо, а после уткнулся носом. Наконец он чувствовал себя в безопасности. — Спасибо… — Брось, — Тома, усмехнувшись, отстранился и погладил Тарталье плечо. — У тебя там что? С кем ты говорил? Тарталья пересказал их диалог с Сато Хаттори. На этот раз он решил говорить как можно подробнее, и Тома это оценил — слушал внимательно, но уже не излучал тревогу, что вчера просто прожигала насквозь и оставляла одни лишь испепеленные кости, а улыбался и подбадривал взглядом. Энергия его настроения передавалась по воздуху, заставляла себя чувствовать лучше и собраннее. В какое-то момент Тарталья поверил, действительно поверил, что вместе они вдвоем свернут горы, и он готов был это сделать — ради себя и ради Томы. — Как думаешь, — спросил после рассказала Тарталья. — За что ему можно мстить? Сато Хаттори был крепким орешком и, говоря откровенно, уже порядком подгнившим. Его намеки были прозрачны, как студеная вода, но разобраться в его наборе слов мог лишь тот, кто хорошо знает историю по крайней мере последних лет Инадзумы. В целом, разгадать старикашку было как очередной вызов. — Ему определенно отомстили, — задумался Тома, — но не копай сюда слишком сильно. Во время охоты на глаза бога этот человек забрал больше всех. Мы за всю жизнь не обойдем всех, кому охота встала костью в горле. Поэтому считай, что мы ничего не знаем. — Подожди, но мы же знаем, что это кто-то с Наруками! — настаивал Тарталья. — Какие семьи занимали сторону сопротивления? — Аякс, семьи, как и всегда, занимали сторону, которая побеждает, — Тома пожал плечами. — Я бы не шел в этом направлении, пока не разобрался с еще двумя девушками. — Хорошо. Ну а что Юудаи Наката? — Слышал, он тайно поддерживал сопротивление и путал следы охотникам, — ответил Тома и задумался. — На тебе! Тома почесал подбородок и обернулся куда-то в сторону Его. Взгляд его был нехороший, как будто он до чего-то догадался. Тарталья положил руку ему на плечо. Подул морской ветер, и обстановка стала немного спокойнее. Вдох полной грудью вроде как унял нескончаемый поток мыслей. Удивительно, как внутри одной головы может звучать столько голосов. В Инадзуме Тарталья будто бы постарел на десяток лет, и это ему не нравилось. Он усмехнулся и поправил волосы Томы, сползшие не лицо. — Эй, не раскисай! Мне нравится, как мы движемся! — Просто… — протянул Тома. — У меня такое чувство, будто я узнаю этот почерк. — Что ты имеешь в виду? — Не могу говорить ничего конкретного. Мне надо зайти кое-куда, возможно, там я узнаю, что происходит. Взгляд Томы был твердый и решительный. Тарталью внутренне поразило, что есть на этом свете люди, которые могли вывести Тому из себя. То есть понятно было, что он тоже тот еще крендель, но так быстро, в пару секунд, его лицо еще не менялось никогда. Все, что оставалось, — пожелать удачи. Они договорились встретиться вечером в чайном доме. …Склон у Его был довольно резкий. Тропы, что вели в храм, то неожиданно обрывались, то возникали абсолютно не в контексте предыдущего подъема. Вороны кружили вокруг, как будто Тарталья был уже живым трупом и начал гнить, но дистанцию — соблюдали. Умные птицы. Местные деревья выделяли совершенно особенный сок, запах которого забивался в ноздри, как мокрая вата. Концентрированный запах благовоний. Тарталью всегда в хорошем смысле веселили ритуалы. Когда он путешествовал, обязательно проходил мимо местных храмов, что-нибудь фотографировал и обязательно старался слушать. На секунду стало завидно, что Тома может быть здесь каждый день. Хотя, наверное, это приедается. Лес вокруг был настолько густой, что как будто бы уже наступила ночь. Казалось, эти деревья так и не приняли власть Наруками Огосе и стали жить совсем отдельной жизнью. Место силы. Тарталья любил такие. Он подобрал парочку листьев и лепестков, что нашел по дороге, и подумал отправить их Тоне вслед за кимоно. Его дорогая сестра… Она была так рада получить вести от него. Прислала огромное письмо в ответ. Тарталья читал его вслух. Кимоно они с Томой отправили вместе. Тот тогда даже немного смутился, рисовал восьмерку на асфальте подошвой и сказал, что это здорово — «Что у тебя, Аякс, такие крепкие отношения с семьей». Когда Тарталья ответил, что не представляет, как может быть по-другому, Тома ощутимо поник. Вспоминая об этом уже сейчас, Тарталья обозвал себя болваном и рассмеялся. Инадзума сделала из него эмпата. Редкое, редкое зрелище. Поднимаясь все выше и выше, уже проходя под П-образными тории, с которых слетали вороны, Тарталья набрал еще лепестков: подумал подарить их Томе по возвращении. Первый в его жизни романтический подарок — органы цветка с земли. Это было в его стиле. А быть в любых неделовых отношениях самим собою, — как известно, формула успеха. «Неделовых отношений». Тарталья нашел силы признаться себе, что Тома был для него кем-то особенным. Не хотелось вдаваться очень глубоко в детали, потому что это только делало больно. В конце концов, если чего-то не произошло уже за почти два месяца плохого, то уже и не произойдет. Тарталья всегда держал в голове, что есть довольно четкая грань между «можно» и «хочется», между «верю» и «делаю вид», но сегодня утром понял, что устал. Может, это было ужасно и непрофессионально. Срать вообще. Не за это ли его взяли в фатуи? Тарталья не врал себе: он знал, что представляет из себя не более, чем козла отпущения. И каждый раз думая об этом, он громко смеялся. Именно поэтому однажды он еще посмотрит на всех этих высокомерных ублюдков сверху. Эта мысль давала фундамент под ногами и лестницу наверх. Когда храм уже показался, аккуратно выплыл из-под поворота, и щебень перешел в благородную кладку, Тарталья смог рассмотреть место. Тысячи оттенков пурпурного, фиолетового, лилового. Довольно странно, подумал Тарталья, это место было очень… могущественным. Собственный глаз порчи недовольно завибрировал. Тарталья удивленно выгнул бровь и поразился: перед Тэнсюкаку, самой резиденции Сегуна Райден, не было такого ощущения. Известно, власть идет из веры людей, и если это было так, то истинной столицей Инадзумы должен был быть этот храм. Местные оглядывались, но взгляды не задерживали. Здесь даже можно было не задумываться об охране. Казалось, любого, кто обнажит в священном месте клинок, тут же поразит молния — и кровь нарушителя только напитает корни священной сакуры. Тарталья чувствовал на себя лисий взгляд, но каждый раз, как оборачивался, не замечал ничего. На самом деле, это особо не беспокоило. Даже если не знать, что он фатуи, он явно порядком отличался от местных. — Вам помочь? — нежный, но липкий, настойчивый голос вырвал Тарталью из мыслей. Перед ним стояла девушка — в аккуратном, лаконичном розовом платье. В руках она держала хараигуси, так элегантно и естественно, что посох был как будто продолжением ее руки. Ленточки-сидэ красиво развевались на легком ветру. Тарталья отметил, что выглядела девушка так, будто уже знает, зачем он пришел. Ее внимательный и хитрый взгляд был полон любопытства — почти детского, первозданно-озорного. Тарталья впервые видел у взрослого человека такой взгляд. — Я помогаю клану Кудзё в одном из расследований, — ответил Тарталья, и девушка повела… То, что Тарталья принял за уложенные волосы, было ушами. Лежащими, длинными, лисьими ушами, с которых свисали серьги, которые Тарталья поначалу принял за заколки. Он едва ли не ахнул, перейдя этим любые грани приличия, и прикусил себе язык. Все это произошло за долю секунды, и девушка, казалось, это заметила, но нисколько не обиделась, — наоборот, позабавилась только сильнее. — В общем, — Тарталья прочистил горло. — Я ищу одну из ваших жриц, ее имя — Юми Тамура. С ней можно поговорить? — Даже не знаю, — лисица разочарованно вздохнула, и Тарталья даже не успел понять, что ее так обидело. — Сегодня такой людный день, было бы неправильно отвлекать госпожу Тамура от работы. — Я заплачу за подноше… Тарталья не успел договорить. Лисица махнула рукой, и вокруг засуетились жрицы. За секунду между Тартальей и лисицей оказался здоровенный деревянный сайсенбако. Лисица осторожно открыла его, и Тарталья увидел, что он абсолютно пуст, если не считать тонкой паутины, что покачивалась между гранями сундука. — Я думала, что вы уже не предложите, — сказала лисица и в благодарность кивнула. Хитрая улыбка не сходила с ее лица. — Я уверена, что достопочтенный гость не обидит наш скромный храм. — Что ж… — Тарталья почесал голову. — Думаю, мы договоримся. — Не сомневаюсь, — ответила лисица. Когда Тарталья бросил неприлично много для этой просьбы горстей моры в сайсенбако, она продолжила: — К сожалению, Юми Тамура сегодня отпросилась по семейным обстоятельствам. Но завтра к вечеру она будет готова вас принять. Я прослежу, господин Тарталья. И на этом лисица ушла, а Тарталья почувствовал себя новобранцем в первый день службы. Впрочем, когда он понял, что его кинули на деньги, этой странной девушки и след простыл. Уходить пришлось ни с чем. Дело шло к ночи, когда Тарталья вернулся к чайному дому. Он ждал на скамейке, в тени, рассматривая барашки на волнующемся океане, но Томы не было. Застрекотали сверчки, и запахло ночной прохладой, темень осторожно ложилась на город, а Тарталья все сидел один. Он поежился от пронизывающего ветра и оглянулся. В чайном доме уже горел свет, и слуги готовились к ночлегу: заносили ведра с теплой водой, над которой поднимался кучерявый пар, скрипели ставнями — и от этой суеты клонило в сон. Ощутив укол от тревоги, Тарталья подскочил и понял, что мышцы его совсем затекли. Все тело знобило — ночи в Инадзуму пришли совсем холодные. Значит, очень скоро наступит осень. Расспросив пару слуг, Тарталья узнал, что Тома здесь не появлялся с момента их последнего разговора. Что это за дела — они, конечно, не знали, но аккуратно советовали посмотреть в забегаловке напротив. Если так подумать, пьющего Тому представить было сложно. Таверна была небольшая, но, судя по шуму стекла и непрерывному гулу, — довольно популярная. Дверь под напором скрипнула очень громко, как будто все это здание готово было просесть и заснуть пьяным сном, как парочка местных, но никто на Тарталью не обращал внимания. В первые дни, когда тот еще готов был оплевать каждый квадратный сантиметр этого города, пара таких мест была полезна. Когда мужики пьют, они много болтают — об этом всем было известно: дешевые трюки самые надежные, хоть и не всегда красивые. К счастью, Тарталья делил поступки на красивые и некрасивые по своей собственной интуиции. Свет здесь был приглушенный, да и куча спин, некоторые из которых еще и были облачены в доспехи, только уменьшали пространство. Тени, искаженные, полосатые, слиплись в одну большую кляксу. Тому здесь было найти не легче, чем иголку в стоге сена. И зачем он только сюда поперся? Если он вообще был здесь. Так или иначе, Тарталья никогда не видел, чтоб Тома пил, хотя это, пожалуй, ни о чем и не говорило, так как сам Тарталья последний месяц и не притрагивался, что было даже удивительно. Тарталья успел сделать лишь шаг по направлению к стойке — и его оглушил звонкий голос. — Друзья, друзья мои-и-и! — голос кричал прямо над ухом, и внутри все колокольчики, что только могли зазвенеть, зазвенели. — Минуточку внимания! Давайте поприветствуем героя Наруками-и-и-и! Толпа вокруг задвигалась, устремилась в Тарталью полустеклянными взглядами — и зашлась в аплодисментах и одобрительных улюлюканьях. Все эти шумы оглушали. Люди подходили ближе, хлопали по плечу, что-то кричали, но перед глазами плыло, а от удивления из глотки вышел весь воздух. За людьми не было видно не то что бара — выход отсюда растаял в толпе, и сейчас это место больше походило на пыточную. Тарталья поймал бы приступ паники, если б вовремя не осознал, что кричавшим был Тома. Тома, который первый нашел его и обнял сзади. — Ты с ума сошел?! — завопил Тарталья, чтобы перекричать толпу, которая продолжила жить свою хаотичную жизнь и не обращала на них двоих больше никакого внимания. — Ты пьяный, что ли?! Тома покачал головой. Совсем пьяным, чтоб до невменяемости, он действительно не был, но судя по всему, пару стопок все же пропустил. В тот вечер, когда они должны были встретиться. Дурной, дурной знак, подумал Тарталья, но все же улыбнулся. По крайней мере это будет интересно. — У тебя очень красивая улыбка, А-аякс! — Тома сказал это на ухо, прижимаясь всем телом. — Улыбайся поча-аще! — Пошли-ка выйдем, — хмыкнул Тарталья. Спрашивать, почему его кинули, было бессмысленно, поэтому хотелось только на свежий воздух, потому что здесь смешались в одну огромную клоаку алкоголь, пот и дешевые одеколоны. На улице действительно стало посвежее. Тома, казалось, пришел немного в себя. Он держал свою голову, будто сейчас упадет, но шел все-таки твердо. — Сколько в тебе? — рассмеялся Тарталья. — Да пару стопок, — ответил Тома, и голос его, к счастью, был уже в рамках адекватности. — Извини, сорвался сегодня. Пьяный румянец не слез с его щек. В таком состоянии он выглядел безумно мило. Идиота кусок. Тарталья не знал, зачем пить, если тебя возносит в Селестию с пары глотков, но решил, что причина серьезная. С одной стороны, злило, что по делу поговорить они уже не поговорят, а с другой — ну и пусть. Все-таки эта ходячая нечисть была ужасно, ужасно милая. — Надеюсь, ты не думаешь о том, что я милый, — сказал Тома и сделал пару шагов. — Ни разу, — ответил Тарталья. — Чего ты вообще полез? — Да так, — ответил Тома и вздохнул, — пособачился кое с кем. Ради тебя. — Мой герой, — улыбнулся Тарталья и всеми, уже начавшими оставлять его силами подумал, что это тоже нехорошо. Хотя Тома нервным не выглядел, было очевидно, что ситуация выходит из-под контроля. — Пошли домой. — «Домой», — буркнул Тома, но об этом Тарталья тоже постарался не думать. Шли они назад медленно. Тома жался, как замерзший щенок. Он волочил ноги, что почти не слушались, но не потому, что выпил. Казалось, он просто устал — устал ходить по этому городу, быть хорошим и правильным. Тарталья понимал — чисто по-человечески, поэтому дал себе слово, что больше не отойдет от этого дурачка ни на шаг, по крайней мере пока они не дойдут до комнаты. Признаться откровенно, доходить до нее очень не хотелось. Они шли под стрекот сверчков. Гул остался сильно позади. Тарталья почувствовал себя конченым эгоистом, но подумал, что такая жизнь ему по душе. Он хотел, чтобы при виде его толпа рукоплескала. Он хотел ночью возвращаться домой вместе с дорогим ему человеком. Если по пути попадется парочка салаг, которым можно на пальцах объяснить, найдется ли у него закурить, то вообще сказка. Путешествовать. Пить. Танцевать. Любить. Иметь дом. Тарталья подумал, что он романтик. Бытовой романтик. Что ему хочется кого-то, ради кого можно перевернуть мир, поковыряться в зубах парочкой монстров и на десерт хорошенько трахнуться. Эмоции делали его живым. Он хотел острых ощущений — от битв, чувства единения — от семьи, спокойствия — от возможного партнера. Странно, что Тарталья задумался об этом посреди очередного задания, пока вел Тому домой. До этого Тарталья еще никогда не думал, что может с кем-то встречаться. Это казалось далеким, противоестественны, более далеким, чем бить лица, пробовать власть на вкус и идти все выше, выше и выше. Мечтать, конечно, не вредно. Тарталья отдавал себе отчет, что не создан для отношений и что вступить в них равносильно предательству. Больно ни себе, ни другим он делать не хотел, потому что знал, что эмоциональная боль намного, намного хуже физической. Тома завалился на постель, едва они зашли в спальню. Он дышал глубоко, полной грудью, лежа на спине и аккуратно расплетая хвостик. Нет, это невозможно. Этот человек был слишком горячим с распущенными волосами. — Не уходи, — попросил Тома. — Пожалуйста. Говоря как есть, он выглядел как кусок желе. Даже красивое тело Томы, поникшее от усталости, выглядело бесформенно и неестественно. Его лицо расчерчивала тень от оконной рейки. Хоть картину пиши. Тарталья так засмотрелся, что проскользнула острая мысль, будто он молчаливо дал согласия. — Тома, — вздохнул Тарталья, — я не думаю, что сейчас — самое время. Отдыхай. — Я не буду ничего делать, — говорил Тома, но как будто бы больше для самого себя. — Я просто хочу поговорить. Тарталья осторожно сел на край кровати: — Это связано с твоим состоянием? — Да. Извини меня за это. — Не бери в голову, — Тарталья почесал голову. Готовящийся разговор скреб душу и делал некомфортно. — Я все думаю… Как получилось так, что ты, я, да мы оба — в этом положении. — О чем ты? — Я пытаюсь найти ответ внутри себя, — продолжал Тома, абсолютно игнорируя вопрос. — Но каждый раз, каждый, когда я закрываю глаза, чтобы сосредоточиться… Снова и снова я вижу твое лицо. — Ну… оно красивое, согласись? Тома ничего не ответил. Он ушел глубже в себя, и глаза были на мокром месте, будто еще секунда — и расплачется. В один миг стало неловко, и под ложечкой засосало. Тарталья зажмурился, выругался куда-то в пустоту. По его рукам, от кистей до самых плеч, прошелся электрический разряд, когда он осторожно положил голову Томы на свои колени. Дыхание участилось. Тарталья запустил руку в его волосы. — Э-э-эй! — протянул Тарталья. — Ну ты чего? Поговори со мной. — У тебя было столько шансов прижать меня к стенке, убить, — продолжал Тома, — но ты все еще здесь. Ты ведь… ни разу не пожалел об этом? — И не пожалею, — пообещал Тарталья и большим пальцев погладил Тому по щеке. — Не парься, старик. Со мной можно обо всем поговорить. — Я знаю, — прошептал Тома. — Ты невероятный, Аякс. — Ну перестань, — буркнул Тарталья, но улыбнулся и сильнее пустил руку в волосы. Они были нежные, мягкие — почти плюшевые. Тарталья гладил пробор, затылок, и Тома довольна водил головой навстречу движениям. — И вовсе во мне нет ничего особенного. — Ошибаешься. Ты очень много для меня значишь. — И ты для меня, — Тарталья ответил быстрее, чем проглотил эти слова. Он хотел бы испугаться в этот момент, но понял, что не боится. Идиот. Влюбленный идиот. Услышав это, Тома широко раскрыл глаза и посмотрел щенячьим взглядом, как будто что-то выпрашивал. Его глаза даже в темноте прошибали до души, до самых ее потаенных комнат, освещали их и грели каминным теплом. По телу пробежались мурашки. Тарталья сделал вид, что не заметил этих просящих, почти умоляющих глаз, но когда понял, что Тома не сдается, покачал головой. Внутри все дрожало и трепетало. Органы скручивались в рулет. Легкие уменьшились в несколько раз. Тома улыбнулся — и губы его тоже дрожали, — а после, как будто бы переходя в нападение, в противовес жесту Тартальи кивнул. Внутренности прожгло. Тарталья зажмурился. Маски. Шахты. Сестры и братья. Всё это как будто бы было сквозь дымку, сквозь завесу штормов, что раньше отделяла Инадзуму от других королевств. Тело не слушалось. Пальцы, что гладили волосы, запутались друг в друге. Тарталья сделал глубокий вдох — и нервно выдохнул, едва почувствовал, что Тома тоже дрожит. Что они сделали с собой и друг с другом? Тарталья медленно наклонился. Уши заложило. Снова зажмурился. Наклонился ниже. На одно мгновение на губах почувствовалось чужое, горячее дыхание. Маски. Шахты. Сестры и братья. В пекло. Тарталья накрыл губы Томы своими. В кровь выбросилась доза адреналина. Он смял их, провел по верхней губе Томы своей, осторожно укусил за нижнюю. Его шею обвили руки Томы. Тот отвечал. Тарталья боялся открыть глаза, глядя на фейерверк, что зашелся на внутренней стороне век. Горячие, влажные губы Томы. Тарталья целовал его, целовал их, пока все внутри билось в агонии. Ему никогда не было так хорошо. Никогда. Тома отсранился первый, перед этим коротко чмокнув напоследок. Вид у него был спокойный и уверенный. Он дышал ртом — и улыбался. — Аякс, мы… — Не говори ничего, — прошептал Тарталья. Изнутри его все еще колотило. Что-то пульсировало там, в области груди, отдавало холодом в ноги и руки. — Не сейчас. — И все-таки, — не сдавался Тома. Он лег на бок и погладил щекой бедра Тартальи. — Что мы будем делать? Тарталья закрыл глаза. Его сковал страх — что это все сон, что это все неправда. Он был не из тех, кто после таких моментов сделает вид, что ничего не было. Как там говорилось? Пешки не ходят назад, да. Тарталья любил эту фразу — пока не увидел, что впереди осталась лишь одна клетка. Больше у него не было выбора — верить Томе или нет. И несмотря на то, что стало действительно страшно, в чем-то стало и спокойнее. Тарталья лег на постель, не выпуская Тому из рук. — Давай обсудим завтра, — прошептал Тарталья на ухо. — Я обещаю, я разберусь завтра с делами, приду, и мы обо всем поговорим. — Мне стоит переживать? — Тома игриво повел плечом. — Только немножечко, — усмехнулся Тарталья и аккуратно дотронулся губами до щек Томы, будто те вот-вот растают. — А-аякс, — протянул Тома. — Ты и правда много для меня значишь. — Спи давай. Тарталья рассмеялся — и прижал к себе Тому сильнее. Следующий день полз медлительно, как раненый оникабуто. Тарталья проснулся на рассвете, осторожно погладил Тому, чтоб не разбудить, и тот что-то пробурчал. На улице светало, и солнце поднималось совсем лениво. Так всегда, когда чего-то ждешь. Тарталья представлял, что вечером сходит к Юми Тамуре, расспросит ее обо всей чертовщине, сделает какие-никакие, но выводы — и спокойно вернется к Томе. Наконец, с правдой. Тарталья не позволял себе хотеть больше разговора с Томой, чем со свидетельницей: был на работе. Поэтому все, что оставалось, — ждать, когда солнце снова станет рыжим и вернется в океан, из которого и пришло, — только на другой стороне небосвода. Едва глоток утреннего кофе обжег горло, Тарталья почувствовал обхватившие его руки. — Куда ты пойдешь сегодня? — спросил Тома таким тоном, будто еще видел сон. Глубокий вдох растянул собственную грудь. Тарталья Посмотрел за океан, откуда приплыл. В голове снова возникли братья и сестра. Их семейный, первый, довольно скромный домик — и пообещал себе, что очень скоро вернется. Возможно, даже не один. Тарталья смущенно улыбнулся — и с радостью ответил на вопрос.

***

— Мы ведь… пришли почти?.. — Скоро будем, господин Тарталья. Скоро будем. Птицы кружили, собираясь в воронку. В темном небе они угадывались только по шелесту кленов и гаркающему гнилому пению. Тарталья шел не меньше получаса: в кромешной тьме, без единого фонаря и надеясь только на ночное зрение загадочной спутницы. Юми Тамура не позволяла лесам Наруками обвести себя вокруг пальца, потому что знала их, как собственные черты лица. Она не спотыкалась о камни по дороге, шла уверенно — глубоко в мерзлую чащу, протаптывая в ней новую тропинку. Трава подминалась под ее гэта, неприятно впиваясь в лодыжки. Вылаченные деревяшки, до безобразия причудливых форм камни, которые явно расставили по одним богам известной схеме — Тарталья ориентировался на ощупь. Руку держал на глазе бога. Тот красиво и отчего-то даже согревающе мерцал. И хотя даже с ним дальше собственного носа всмотреться в лес было невозможно, Тарталья вжимался так, что роса смочила его фаланги: понадобится. Точно понадобится. Тревожно не было, но наступал Тарталья точно в следы своей спутницы, увеличивая их своей более крупной ступней. «Даже не думай туда идти. Пожалуйста». Тома вздрогнул, когда услышал ответ. Спросил еще раз, обязательно ли это. Но Тарталья не послушал: потрепал по голове, пообещал, что все будет хорошо, потому что в глубине души действительно знал, что все будет хорошо. Перед уходом он быстро поцеловал Тому в щеку и напомнил, что вечером они наконец объяснятся друг перед другом. Это было утром, и больше они не виделись. Как и было оговорено с лисой, на закате Тарталья стоял в храме как штык. На этот раз его ждали. Юми Тамура нашла его сама, поклонилась в знак приветствия и предложила прогуляться. Уже пройдя милю, она призналась, что хочет показать место преступления на случай, если там что-то осталось. С тяжелым сердцем пришлось согласиться. Тарталья старался аккуратно расспросить Тамуру о том, кто она такая, чем зарабатывает и почему работает в храме. Ответы были приторно-банальными: с самого детства мечтала молиться Сегуну во благо инадзумского народа. Юми Тамура ступила во владения храма Наруками, едва научилась ходить — и с тех пор даже война не заставила ее поджать хвост и уплыть. По иронии судьбы, в вечер убийства она как раз захотела зайти за лентами в магазин выжившей — Аико Танаки. Не обнаружив никого в лавке, что была почему-то открыто, она вышла на улицу и услышала крики и мужской голос. Так она невольно спасла ту, к которой направлялась тем вечером. Девушкой она была гордой, отвечала несколько высокомерно, но — вежливо. Дипломаткой она была исключительно искусной. Про таких на родине Тартальи говорили, что палец им в рот не клади, и все же Юми Тамура между ответами на вопросы то и дело учтиво интересовалась, кто такой Тарталья и почему расследует это дело. Когда они прошли еще пару миль, лес вокруг только сгущался. Дикая чаще вокруг была недовольна вмешательству человека: в кустах то и дело кто-то убегал, вороны слетали с насиженных мест и обиженно каркали. В общем, ни одного намека на близость к городу. — Мисс Тамура? — Тарталья постарался сделать голос твердым и уверенным: — Куда мы идем? — Навстречу правде, господин Тарталья, — Юми Тамура прошипела, что заставила моментально взяться за клинки. Близилось что-то нехорошее. Между ними воцарилась тишина, которая была тревожной и тягучей. Они зашли в чащу с древними деревьями, которые закрывали кронами небо. Не было видно ни зги, и единственным ориентиром были сухие сучки, что трескались под гэта Тамуры. С каждым новым хрустом напряжение только росло — а слышно его было каждую, мать вашу, секунду. Тарталья начинал нервничать. От тревоги дыхание стало громким. Казалось, что Юми Тамура его слышит и от этого только ускоряется. Ни о каком месте преступления не могло быть и речи. Здесь вообще творилось что-то запредельно-беспредельное. Тарталья пытался окликнуть Тамуру несколько раз, но та продолжала идти. Было заметно, что она не спотыкается и идет уверенно — даже в такой темноте. — Господин Тарталья, — она прервала тишину так же внезапно, как до этого замолчала, — я думаю, вам пора знать правду. Обо мне. — По… пожалуй, — Тарталья нервно усмехнулся. — Только сначала скажите, вы лукавили во всем или в чем-то конкретно? — Ни в чем, — отрезала Тамура. — Я просто сказала не все… — получив в ответ молчание, она продолжила: — Мне нельзя было иметь детей. В тот день, когда я вступила в верховное подразделение наших войск, я дала клятву посвятить всю себя служению стране. Тарталья напрягся и сильнее обхватил кинжал. Рукоять под ладонью скользила от пота. — Я была тогда женщина молодая и не до конца понимала, что такое долг… Они вышли из рощи и оказались в участке леса, что освещался луной. Все вокруг было темно-фиолетовое, и светлячки кружили над доживающими свой сезон бутонами. Такой абсурд… Эта картина была слишком умиротворенной, чтоб предстать перед Тартальей именно в этот момент. Внутри все сжалось настолько, что, казалось, ничего, кроме пустоты, в нем уже и нет, но по учащенному сердцебиению Тарталья понимал, что ошибается. — Я была счастлива, — продолжала Тамура, — как была счастлива любая мать, которая хочет ребенка и узнает, что носит его под сердцем. Это был самый долгий год в моей жизни. Поверьте, господин Тарталья. Мысли путались в голове, и земля начала плыть из-под ног. Чтобы от тревоги не сойти с ума, Тарталья концентрировался на словах Тамуры. Он ждал всего. Что в него запустят взрывчатку, что кто-то внезапно подбежит сзади и перережет горло, что эта сучка-жрица окажется переодетой лисой, и их все это время снимала скрытая камера — он ожидал всего и молился о том, чтоб вернуться. Он молился и больше всего сейчас хотел увидеть Тому. Его и никого больше. — Но я все-таки смогла родить. Я никогда не думала, что можно любить человека настолько сильно, пока не увидела свою дочь. Я была счастлива, — на глазах Тамуры проступили слезы. — Я поняла, что мне придется полжизни прятать дочь от людей. Я знаю, как это жестоко, но… я не могла отказаться от нее, — она всхлипнула и ядовито прыснула. — Я кормила ее своей грудью, я держала ее в руках, пока учила ходить. Господин Тарталья, я просто не могла… Я стала ее тренировать, а потом глава клана, которому я служила, умер. Пришли новые. Брат и сестра, и я поклялась, что выращу дочку воином. Тогда, может, мне бы простили то, что я сделала. В память об этой клятве я собственными руками сделала ей омамори. Тарталью как будто окатило холодной водой. Значит, она?.. Она?.. Нет. Нет. Это было невозможно. Это было просто невозможно. Собственное лицо растянулось в страхе. Когда Тамура обернулась, глаза ее были полны боли. Первобытной, совершенно дикой боли и ярости. Тарталья видел такое лишь раз: когда спустя месяцы в бездне вернулся к матери. — И вы уже догадались, да? — голос Тамуры дрожал. — Я заплатила больше, чем собой. Я заплатила своим продолжением! Моя доченька! — по ее глазам потекли слезы. — Моя бедная доченька!.. Тамура сжала голову руками. Она больше не могла контролировать рыдания. Тарталья хотел сказать что-то в ответ, хоть слово в ответ о том, как сильно сочувствует. Просто — что угодно, чтоб этот вечер наконец закончился. Словно поймав эту мысль, Тамура показала жестом, что говорить не надо. Сейчас она смотрела сверху вниз, с каким-то огоньком злорадства. Тамура медленно поднялась на ноги, проглотила слезы и прошипела: — Сегодня вы все узнаете. «Их было трое. Замученная, выжившая, неопознанная». Он проматывал эти слова в голове с тех пор, как увидел гнусавого, потрепанного полковника с мерзкими усиками в участке Тэнрё. Три жертвы. Ни зацепок, ни ответов — пара улик, что говорят совсем ничего. Замученная, выжившая, неопознанная. Тарталья успел снова перебрать в голове все, что знает, пока не вышел к опушке. Лунный свет, исполосанный ветвями отоги, осторожно трогал силуэт молодого мужчины, огибал его, сторонясь. Тарталья всматривался, но мужчина стоял спиной, уверенно, как многолетний валун. Тамура агрессивно усмехнулась. — Мы на месте. Сердце ушло в пятки, а когда глаза привыкли — выпрыгнуло обратно, разбухло, растянув ребра до глухой боли. Мужчина, что стоял перед ними на опушке, испуганно обернулся. Нет. Нет-нет-нет, нет! Нет! Как будто бы хлынул дождь, но небо оставалось чистое. Тарталья впервые пожалел об этом. Он рассмеялся — и деревья снова затряслись под испуганными птицами. Они разлетелись, осуждающе крича напоследок, а Тарталья не мог остановиться. На глазах выступили слезы. Все, что было внутри, пылало, горело. Казалось, ни один человек не способен выдержать эту боль. В бездну. Поздно было сдерживаться и поздно было прощать. Из глаз полились слезы. Тарталья смеялся, сжав голову и откинув ее, и вопил — в ублюдски чистое небо. Он кусал себя, стараясь проснуться, но это был не сон. Тома виновато молчал. Его силуэт размывался слезами. Ублюдок. Ублюдок. В глубине души Тарталья всегда знал это. Тогда почему? Почему? Почему, сука?! — Аякс! Это не!.. — Тома отчаянно закричал. — Что, что ты ему сказала?! Что?! Каждое его слово, каждый звук, что издавал его помойный рот. Тарталья смеялся — громче, громче и громче. Так сильно, что тяжело было держать глаза открытыми. Он глотал собственные слезы. — Ничего, господин Тома, — усмехнулась Тамура. — Кажется, вы сделали все за меня. — Я… я не верю… — Тарталья давился собственным смехом, слезами и выдавливал слова из глотки: — господин… господин Тома… Ха! Как… как очевидно… — Я могу доказать, господин Тарталья, — в уши лился шепот Тамуры. — Он принес нам кое-что… — Заткнись! — крикнул Тома. Его быстрые шаги приближались. Тарталья ничего не видел. Слезы продолжали идти. Тома перешёл на вой: — Аякс, не слушай!.. Я умоляю, не слушай!.. Аякс! Тарталья инстинктивно потянулся навстречу Томе, пока его не закрыла Тамура. Она стала вплотную. Стерла слезы с лица Тартальи. — Меня, меня! — шипела она, и взгляд ее был безумен. — Этот ублюдок! Все из-за него! Не веришь — проверь карманы! Там гла… — Заткни-и-и-и-и-ись! Тамура не договорила. В голове был туман и стоял гул. Все вокруг стало происходить в замедленной съемке. Вот Тарталья видит движение позади Тамуры. Вот шелест листьев. Карканье ворон. Собственное дыхание. Кимура не договаривает. Ее фразу съедает кашель. Тарталья проводит рукой по щеке. Тело кажется резиновым. Тарталья смотрит на руку. Кровь. Тамура падает. Тарталья отскакивает. Когда тело Тамуры касается земли, время снова ощущается адекватно. В голове все еще стоит невыносимый гул, сквозь который, как через подушку, слышно какие-то крики. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! Тома садится на Тамуру и вонзает ей кинжал. Снова и снова. Целится в сердце, но попадает, куда попадает. Тамура пытается сопротивляться. Это ее уже не спасает. Оба кричат. Тарталья отполз, и каждый новый удар кинжал резал и его. Слезы снова закрыли обзор. Это невозможно. Это… просто… это было невозможно… — Заткнись! Заткнись, мразь! Заткнись! Тарталья хотел, чтоб это было очередным трипом. В легких не осталось воздуха, чтоб смеяться. Он свернулся калачиком у кустов и плакал. Это… это было невыносимо… Еще утром… Ведь еще всего лишь утром… — Аякс, — Тома осторожно поднял его. Оба теперь испачканы в крови. Тарталья по-прежнему мало что слышал и мало что видел. — Аякс, все хорошо… Все закончилось, Аякс, — его голос дрожал. — Ты в безопасности. Идем… Идем домой, Аякс. Мозг отключился. Лес смазался в одну большую кляксу. Тома… кажется, он, да… вел его куда-то. Ноги волочились еле-еле. Уши закладывало. — Я… Аякс, я приготовлю нам ужин, — Тома, кажется, едва ли не плакал. — Что ты хочешь на ужин? Аякс, я приготовлю нам самый вкусный ужин. Тамура мертва… Мать неопознанной… Это не укладывалось в голове. Пекло. Тамура мертва. Мертва! Кто-то вел его сквозь лес. Тома… Вроде бы он… О боги. Тамура мертва… — Аякс, что ты хочешь на ужин? — Крабов, — ответил Тарталья и схватился за голову. Она очень сильно болела. — Я приготовлю самых вкусных крабов! Только пойдем, Аякс… Тарталья резко застыл на месте. Тома, что по инерции ушел чуть дальше, обернулся и подбежал. Слезы, наконец, кончились. Теперь он видел лицо этого ссыкла. В пыли и засохшей крови. Ублюдок. Ублюдок. От его вида тошнило. Тамура была мертва… Тома… Его руки и лицо. Ударил в спину. Ублюдок. Ублюдок… — Пойдем, Аякс! — его голос сочился нетерпением. — Нам надо уходить отсю… — Покажи карманы, — попросил Тарталья, глядя в пустоту. — Аякс, я не… Тарталья посмотрел Томе в глаза — и его снова чуть не вырвало. Омерзительные. Лживые глаза. — Покажи, — прошептал Тарталья. — Если я их посмотрю насильно, будет хуже. Тома сглотнул. В его лицо хотелось плюнуть. Но вместо этого снова пошли слезы. Забавно. Тарталья никогда не думал, что он может рыдать так сильно. Тома закрыл глаза, что-то промямлил и достал три предмета из кармана. Они лязгнули друг о друга металлическим звуком. Не надо было даже смотреть, чтоб догадаться, что это. Глаза порчи, которые Тарталья оставил в участке. Предатель. Грязный предатель. Мир на этом кончился, и за границей его была только пустота. Тамура мертва. Грязный предатель. Слезы начали катиться по щекам. — Ты так мне нравился, — прошептал Тарталья. — Ты так сильно мне нравился… — Нет, стой! — закричал Тома, и Тарталья пошатнулся. — Пожалуйста! Я люблю тебя! Аякс! Стой! Он кричал что-то еще, но Тарталья не слушал. Ноги несли его. Лес вертелся вокруг, и уже были слышны шаги. Кто-то его обступал. Тарталья снова услышал смех маски. Как Тарталья вообще мог подумать, что его можно любить. Как Тарталья мог подумать, что на фатуйца кто-то посмотрит. Как он посмел дать себе надежду, что в этот раз будет по-другому. Он это заслужил. Маска смеялась и шептала. Он это заслужил. Это все, что он заслуживает. Как он мог. Как он мог думать, что достоин чего-то большего. Из темноты на него разочарованно смотрела мать. Он видел, как вздыхает отец. Как Тевкр и Тоня разворачиваются и уходят. Как Царица подписывает указ о его ссылке в Инадзуму. Лес проглотил их всех. Какие-то фигуры приближались со всех сторон. Подходили все ближе и ближе, как охотники, что наблюдают агонию своей добычи. Тарталья совсем потерял ориентир и упал. Он это заслужил. И даже когда голову пронзила тупая боль, даже когда мир окончательно ушел во тьму, это было все, о чем он думал.