stagger

Даже в жизни автора может произойти то, что его способно с лёгкостью сломать. Может, даже есть некий кто, способный его сломать. Всё это зависит от времени, места, автора автора… Но это — простая история нового автора, ещё не понимающего, что ему нужно стать одним с высшими. Автора, которому, вероятно, суждено стать величайшим. — Давай ещё раз пробежимся по всем пунктам. Смотри, а… — Это точно нужно делать ещё раз? Ещё один раз? — юный автор вновь и вновь сомневается в методах высших. Это ему точно не добавит несколько очков в результате экзамена. — Тебе это не нужно? Ты не хочешь сыграть в ту игру, что можно сыграть только лишь раз в жизни? — Ага, ага… Зачем мне это? — он смеётся, причём очень глупо. Его улыбка похожа на отражение в кривом зеркале. Это неприятно. — И ты уже забыл о своей цели… Мы играем в это только для того, чтобы ты узнал о себе много нового. Это самый эффективный способ. — А, у нас теперь игра в правду или действие — величайший способ самопознания. И почему это только я? И только о себе? — Так положено. Обо мне уже всё ясно. Я останусь таким же, а ты, не переживай только, что-то в себе найдёшь. В конце игры, если выживешь, сам поймёшь. — старший прервался и посмотрел в свою книжечку. Рукописи, тупые выдумки и громкие вздохи. Он уже устал от этого, но всё становится ясным и не столь удручающим, когда из межстраничья выпадает небольшая цыгарка — её он успешно хватает и кусает фильтр. — Пройдёмся ещё раз… Игра в «Правда или действие», только здесь нет никакого «или». Первый раунд — «Правда». Мы начинаем с парада смерти. Второй раунд — «Действие». Мы заканчиваем парадом смерти. Во время игры ты — Деймос, я — Зелофеад. Условия должны быть ясны. Повтори, как меня звать? — Боже… — он вновь смеётся, улыбается во все тридцать два, губами высказывает «пиздец», но продолжает. — Ты Зелофеад. — Прошу на «Вы», Деймос. — Да, без проблем. Вы Зелофеад. Я Деймос. Всё, да? — Вполне, вполне. — блокнот сливается с зелёной поверхностью стола, а там, буквально через лишнюю секунду, сигарета уже зажжена, и Зелофеад громко затягивается. — Всё это познание не просто так. Тебе нужно понять, что эта работа не выполняется спустя рукава, не делается от скуки. — Ага, это понятно. Но что в этом действительно такого? Что даст мне эта тупая игра? — Не зная её наполнения, ты уже судишь. По одной картинке читать, знаешь, очень плохо. — Да-да, Зелофеад, это мы проходили в детском саду. Но кто будет начинать с какого-то парада смерти? Серьёзно? — с величайшей претензией вопрошает Деймос, ужасно возмущаясь и не позволяя себе показать ничего, кроме того, что дозволено видеть. — Таковы традиции. Я тут, Деймос, совершенно ни при чём. Зато, понимаешь, мы идём к такой высокой цели, о которой ты никогда не мечтал без нас. Представь, что после этой игры ты будешь обладать огромной силой. Просто представь, что ты сможешь делать с людьми — представь, чем станешь сам. Это величина, которой достигают только великие. Я, понимаешь, здесь только лишь для того, чтобы помочь тебе достичь пика без ужасно мучительных усилий. — взгляд Зелофеада обращён всегда только в одну точку — его зрачки расположены точно посередине глаза и ничем не отличаются от его радужки. Такие же тёмные и бессмысленные. Они не дают понять ничего, кроме того, что они апогей бессмысленности в этой комнате. — Это благое дело, понимаешь? Это то, на что неспособны простые добряки… Они делают это без души. Без особой мысли в голове. А здесь такое пространство для понимания всех «зачем» и «почему»… — Эти глаза кажутся глядящими куда-то в глубину, в саму суть, но по задумке являются только отвлекающим манёвром. Они словно вызывают на дуэль, мол, докажи, что мы ненастоящие. Там-то они в момент зашевелятся. Они сразу же взглянут в чрево. — У злых людей ничего не бывает «просто так». У сложных людей — бывает. А злые они там, где-то между, в закоулках. Их не видят, но они ходят вокруг. Вокруг до около — преследуют свою цель как жадные шавки. Наша игра позволит тебе стать тем, кем тебе и суждено стать. Есть вопросы? — Почему эти «злые» вообще важны? — чуть прихмурившись спрашивает псевдоДеймос, возомнивший себя чем-то новым. Но он вот-вот улыбнётся. Ещё чуть-чуть, и он окончательно сдастся. — Злые, злые… честно говоря, это название слишком глупое. Оно делит мир на чёрное и белое. Белое слишком легко пачкается — сложно быть всегда хорошим. Невозможно быть святошей. И суть же в том, что, ну, когда такой хороший человек совершает хороший поступок, то это не новинка. Это само собой разумеющееся. А вот если такой неприятный, такой противный гном сделает что-то хорошее для кого-то — все восхитятся. Все будут радоваться, пировать, и святоша тоже. Но ему будет завистно. — И тогда что? Что будет со святошей? — юный автор делает вид, что ему интересен исход. Юный автор осознаёт, что безо лжи никуда не выехать. Далеко никогда не уехать, если не извернуться. — Это уже вопрос его святости: истинная она или нет. Если он делает вид, что благодетелен все шестнадцать часов своего бодрствования, то он покроется коростой зависти, жаждая точно такого же отношения к себе. Если наоборот — ну, значит, всё и будет наоборот. Он будет завидовать, но сотворит ещё много-много-много блага. И зачем ему похвала? Его похвалит несуществующий Бог. — Несуществующий? — Их Бог не существует. Он сделан на замену тому, что более строг и справедлив. Я не буду продолжать эту тему до заката. У тебя есть вопросы по самой игре? — тон спокойный, выдержанный, смелый. Взгляд — такой же бессмысленный, направленный не на игрока, а куда-то за него — в фон, в нечто. В ничто. — Нет, наверное. Я могу по ходу игры спрашивать? — Нет. И ты противоречишь сам себе. Рот Деймоса запахнулся словно по команде, и обида стала до неприятного видной, кипящей. Зачем он вообще согласился? Что это за проклятие? — Раз вопросов у тебя больше нет, я напомню: я Зелофеад, ты — Деймос. Обращаемся к друг другу на «Вы», никаких вопросов, выходящих за рамки игрового процесса, не задаём. Ты играешь свою роль, я — свою. Всё станет ясно после первого хода. — сигарета уже лежит в полупустой пепельнице. Или она полуполная? — Хорошо. Я готов. — всеми силами игрок старается сдержать смех, но это невозможно; он расходится на части. Но ему не стыдно — за него стыдится Зелофеад. — Хорошо, вижу. Берите себя в руки, и мы начинаем парад смерти. Две минуты тишины, прерываемой каждые пять-десять секунд звонким смехом; все туфли Зелофеада уже усыпаны каплями слюны от истеричного смеха. Истеричный смех переходит в тишину. Тишина — обратно, в звон. Минута спокойствия, и стеклянное лицо Зелофеада, шумно вздыхающее, поднимает блокнот со стола, напоминая себе о сотнях вопросов для двух исходов. Первый, вот он, греется в лучах славы — для всех он один. — Как бы Вам хотелось умирать? — спрашивает голова, и это звучит как выстрел. Старт! — Я бы хотел умереть от пули, от кого-то любимого. — Я спросил, как бы Вам хотелось умирать. Не умереть. Будьте внимательнее, — и Зелофеад начинает цедить имя по буквам, открыто доказывая неприязнь: — Деймос. — Хорошо, Зелофеад. — Деймос навскидку прикидывается таким же неприятелем, но отпускает вожжи и наконец начинает плыть по течению. — Я бы хотел умирать быстро. Но лучше всего — вместе с кем-то. — Ответ засчитан. Следующий вопрос: как лучше всего шутить рядом с толстым человеком? — Э… Никак? Или очень толсто. — Что делать, когда в тебя стреляют? — Бежать? Кричать о помощи? — Стрелять в ответ. — с напыщенностью ворчит себе под нос Зелофеад и поправляет почти выкатившуюся из глазницы стекляшку. Он ждёт, когда до его дорогого друга наконец дойдёт суть игры. — Хорошо. Благодарю. Деймос, если жизнь — это сцена театра, то Вы главный герой, или простой танцор из массовки? — Это… Боже мой, какой глупый вопрос. — Деймос устраивает своё лицо в левой руке, а правой устраивает барабанную дробь на левом бедре: он сидит почти в позе Мыслителя, но собой изображает не столько стремление к просветлению, сколько попытку хотя бы понять, что происходит с ним и вокруг него. — Хорошо, ладно. — Выдавливает из себя восстающий в адекватную позу и в свой разум игрок, который, очевидно, не доверился течению. Он вздыхает, усмехается, но после старается хотя бы сделать вид, что расслабился и отдался. — Я дерево на фоне. Я, э, не знаю… Старик на лавке у церкви. — Мы к этому ещё вернёмся. Можем ли мы достичь мира во всём мире, если международные конфликты будут решаться только объятиями, или это приведёт к очередному разладу общества? На лице Зелофеада мелькает либо ничего, либо какая-то слишком завуалированная ухмылка — это может понять только он сам. На лице Деймоса: искреннее непонимание, маслянистая улыбка, способная показать только то, что он на самом деле совершенно, совершенно ничего не понимает и этого стесняется. Это просто стесняет его движения. — Это… — слово звучит так безнадёжно; ровно настолько же безнадёжно, как и его взгляд, устремлённый в щель в паркете: он её сверлит взглядом с тех пор, как впервые обнаружил, и пытается туда провалиться, лишь бы не мучиться от настоящего момента. — Это бы привело только к конфликту. Кто лучше натренировал своего представителя, кто сделал его более подходящим для объятий, откормил — тот и в выигрыше. — Великолепно. И что, если в том же самом театре, что был у нас… вопрос назад, пропадёт сценарий? Что, если всем придётся импровизировать? — Если всем придётся импровизировать… — снова тянется безнадёжно, вместе с нитью его взгляда и с его вялыми мыслями. — никому несдобровать. Ну, если в театре нет сценария — это больше не театр. Он теряет свой смысл. Это не театр — это комическое выступление. Медленная речь Деймоса не смущает его собеседника, делающего всё это по формальному сценарию, выдуманному кем-то там, когда-то там для того, чтобы издеваться над теми-то с целью чего-то там. Это не важно. Да и что там, собственно, важно? Результат? Нет; конечно же нет — вы, друззья, не забыли, о том, что это аттракцион? Внезапно, но для кого-то и вполне ожидаемо, начинается следующая часть пира: — И парад мысли. Что, если в поиске смысла жизни и своего предназначения нет ничего, кроме отвлечения от ужасной пропасти, лежащей в основе нашего существования? Зелофеад смотрит куда-то вдаль — может, в окно, может быть и в стену напротив; его лицо напоминает маску, и от этого докопаться до сути происходящего проблематично. Вопрос, радикально отличающийся от того, что было до этого, сбивает с толку и не позволяет задуматься о последствиях. Деймос смотрит уже не на щель в полу — он впивается взглядом куда-то в плечи Зелофеада, пытаясь что-то вытащить из его темно-сливового пиджака: то ли смысл, то ли выход из этой ситуации, в которой ему, судя по всему, уже приходится не очень-то и хорошо. — Если будет так… — Деймос делает глубокий вдох и начинает смотреть уже не на собеседника, а почти сквозь него — в окно за ним. На часах уже чёрт пойми сколько — он не уверен, сколько времени провёл в этой квартире, да и зачем он там? Ах, да. — если так и есть, то никому не поздоровится. Кому такое понравится? И не может же в основе человеческого существования быть буквально ничто. Впервые за всё проведённое с Зелофеадом время всплывает резонный вопрос, который точно не пропадёт, и точно не должен остаться без ответа: и в чём, собственно, состоит этот смысл его пребывания в этой игре? Для чего он даёт бессмысленные ответы на бессмысленные вопросы? Для чего он там есть? А впрочем… — Но что тогда лежит в его основе? Что-то из разряда «человеческое существование стоит на желании Бога поиграть в игрушки»? — Нет, Бога не существует, но… — Деймос вот-вот начнёт говорить о том, что смысл существования каждый выставляет для себя сам, но его прерывают. — Постойте, постойте. Не существует? С каких это пор? — С начала времён. Людям же нужно объяснять необъяснимое. Им нужно верить во что-то, что необязательно логически объяснять. — Хорошо. И что насчёт Вас? Вы-то в Бога верите? — Зелофеад облокачивается о подлокотник своего кресла и кладёт руку под подбородок. — Что мне-то до этого Бога? Он мне не друг и не враг. И я ему никто. Впервые реакция Зелофеада вполне ясно: он смеётся, причём так, будто это всё — представление; смех напыщенный, заливистый, разливающийся по всему помещению водой. Судя по всему, это место было буквально оборудовано для того, чтобы весь смех так рьяно отскакивал от стен и бил по ушам. Деймос только делает глубокий вдох в ответ на всё это, после чего нагибается, опираясь предплечьями о бёдра, словно это его может как-то спасти от предстоящей головной боли или грядущих галлюцинаций. Такое положение дел не спасает ни одну из сторон; одной это спасение даже и не нужно. Вопрос заканчивается на том, что никто не ставит ни перед кем условий: не важно, кто кому и кем приходится, раз на этом мир не оканчивается. Мир не оканчивается на этом разговоре. Мир не перестаёт быть дырой после этого признания. — Что, если все Ваши комплексы исходят не откуда-то извне, а именно из Вас? Вопрос такой же отвратительный. В нём столько же хорошего, сколько и в совершенно случайной утечке нефти в мировой океан. В нём столько же плохого, сколько и в раю. — А у кого это не так? Кому комплексы навязывает кто-то иной, а не он сам? — Но это же не может происходить просто так. Всё это соотносится с мнением людей о человеке, если Вы, допустим, боитесь высказывать свою точку зрения, Вы преподносите её как шутку, сразу же смеясь и отводя от себя подозрения, ведь, если что, всё это — простое хи-хи, да ха-ха для Вас, да и для всех вокруг. Мало того, что это превратилось в нечто бесконечное, бездонное, так ещё и столь неприятные выпады в сторону такого великого и могучего, движимого не только юношеским максимализмом, но и собственной волей, неспособностью доказать своё право, беспечностью, бессмысленностью собственной жизни, чужим словом, доверием к авторитету, невероятной силой духа, тщетностью житья, отсутствием чести человека — это уже слишком. Слишком для этого самого человека, и он, словно внедряясь в стены комнаты, сливаясь с ними, просто растворяется — Деймос не признаёт поражения, но и не сможет представить себя возлагающим собственный флаг на трупе Зелофеада. — Возможно, это так. Но человек сам решает, нужно ли ему чувствовать вину за то или иное поведение со своей стороны. — Хорошо. Хо-ро-шо. Однако, не было бы общества — не было бы стеснения. Если бы человек был предоставлен сам себе, то никаких рамок для самоистязания, никакой нужды усердного закрепощения себя в норму и не существовало бы. Все эти условности — самый удобный способ сковать человека немыслящего. А, простите меня. Мне не стоило. Но Деймосу уже плохо от осознания всего того, что ему натрещали: не то, чтобы ему раскрыли глаза, но узнавать самого себя во всём этом — самая неудобная пытка. Он вновь задаётся вопросом, мол, что ему здесь делать? Зачем он тут? Зелофеад будто слышит это вопрошание, и в ответ улыбается. Его стеклянный взгляд вдруг оказывается даже не позади Деймоса, а прямо в нём. Возможно, разыскивается его внутренний фонарик. Его собственная тишина. В эту тишину проникнет нечто до совершенства неприятное — нечто столь непривычное, несвязное и нелогичное, что станет тошно от одного взгляда на оное. — Что произошло? Деймос, Вы выглядите очень бледным. Что-то не так? Скажите мне. Время сбегает от них. Солнце уже прошло свой пик, и Деймос, поднимая взгляд на Зелофеада, ощущает некую тошноту — она сопровождается секундной галлюцинацией, в которой образ напротив ломается, становится схожим с дьявольским: плечи широчают, из головы торчат два небольших рога, а взгляд просто начинает прожигать насквозь. Но он сменяется прежним, похожим на старого сноба Зелофеадом, хотя это, несмотря на визуально хорошую разрядку, не удаляет присутствия того самого образа из головы. Один смешок отскакивает от стены, а за ним начинает звучать нервозный смех Деймоса. — Ничего серьёзного. Зелофеад, давайте продолжим. Упомянутый легко приподнимает брови в приятном удивлении: он ожидал чужого поражения после такого зрелища. — Мы начинаем парад чести. И произнесённое выдаёт в Деймосе застоявшийся страх и скромное сомнение, смешанное с интересом к тому, что может произойти дальше. Какая честь? Что от него теперь хотят? — Если бы Вам выпал шанс стать покровителем какого угодно великого человека, кого бы Вы выбрали? — Это похоже на, э, — смех сменяется то стуком пальцев о сидение стула, то чесоткой ладоней, то перетиранием ткани воротника меж указательным и большим пальцами. — на вопрос из одной книги. Я не знаю. Может быть, кого-то из старых королей, Бога… — Подумайте, а я отлучусь. — Зелофеад поднялся с кресла и подошёл к двери, которую Деймос либо не заметил, либо её и вовсе не было — очередная галлюцинация? Это не так важно, ведь Деймос почти сразу засыпает: то ли от бессилия, то ли от того, что комната сама об этом попросила. Он, похоже, и не помнит, как здесь оказался. Зелофеаду не столь важно, что происходит в той комнате: что бы ни выберет очередной игрок, всё пойдёт по одному и тому же сценарию, и даже не стоит сомневаться в том, что позже всё вернётся на свои места. Он возвращается после телефонного разговора по прошествии часа — начинается закат, и помещение заполняется естественным красным светом из-за огромных окон во всю стену. Деймос просыпается почти с криком — после кошмара ему приходится лежать ещё две минуты и просто смотреть в потолок. Как он оказался на диване вместо кресла? Никто не ответит на этот вопрос. Важнее узнать: почему солнце всегда светит в это окно, или почему на столе лежит большая коробка. — Извините, если разбудил. Похоже, Вы точно не в себе. Но сами знаете, на что идёте… — крупная фигура, на которую свет попадает лениво, усаживается на кресло напротив дивана и придвигает коробку ближе, начинает копаться, и первым делом вытаскивает старый огромный телефон, на который сразу же начинает кто-то трезвонить. Зелофеад, или та фигура, что его теперь заменяет, принимает вызов и почти кричит в трубку: — Нет, Демм, сегодня ничего не получится, мы только это обсудили! Звони на следующей неделе! Деймос, только лениво ворочающий головой от неприятного сна, щурится, когда небольшой зелёный экран того домашнего телефона начинает его ослеплять — Зелофеад, похоже, совсем перестал заботиться о чужих запросах. — Что Вам снилось? — это из уст Зелофеада звучит почти обезчеловечивающе: ни перехода на личности, ни какого-то контакта взглядом. Он пялится в коробку, копается в ней, вытаскивает много непонятных мелочей, из которых Деймос вычленяет только их силуэты: может, там перчатки, нож, ошейник, пистолет, бутылка вина. Но он не уверен на все сто процентов. И вообще, откуда ему знать, что ему что-то приснилось, и такое пробуждение — не привычка? — Я чувствую себя, словно меня пишет сам де Сад. — выскакивает из его рта будто заготовка, отчего он сам пугается и поворачивает голову в сторону коробки. Бокал, второй, большая верёвка, огромная виниловая пластинка, перо, карты таро, билеты на поезд, перчатка, шланг в метра полтора, бечёвка, шприц, небольшой пакет порошка. А Зелофеад превратился в тёмный силуэт — но он хотя бы похож на самого себя. — Я чувствую, что мне нужно что-то сделать, чтобы избавиться от… неприятных чувств. — Нужно преступить через грань табу, Деймос. Вы зажаты в чём-то, в чём нет такового смысла. И теперь тем более — понимаете, мы же здесь собрались не просто так, — и взгляд стеклянных тёмных глаз наконец оказывается на недопонимающем лице Деймоса — они кажутся не такими неживыми, как прежде. — а ради благого дела! Ради Вас, дорогой! — Дорогой, ха-ха… — смех раздаётся такой тихий, почти невзрачный. — А что это за благое дело? Я так и не понял, зачем мы… — Деймос, так кому бы Вы хотели покровительствовать? Вполне очевидно, что Зелофеад напрямую избегает вопроса: либо придётся переспрашивать, либо ответ лежит на слишком очевидной поверхности, либо ответ будет предоставлен чуть позже. — Наверное, Наполеону. Он такой маленький и беззащитный, что ему не помешала бы моя помощь. — И Вы уверены в том, что сами не малы и не беспомощны? Ах, извините. Забудьте. Не важно. — Зелофеад зарывается обратно в коробку, — Ну, только memento mori, memento vivere. Мы Вас, Деймос, очень любим, не переживайте. Зелофеад больше ничего не достаёт из коробки, но шуршание оттуда всё равно идёт. Он будто бы ищет вопрос в этой злосчастной коробке. Когда Деймос приподнимается, чтобы заглянуть внутрь её, Зелофеад мигом сметает её рукой со стола: она падает набок, но ничего не вываливается на пол. — Так вот, Деймос. Если бы в Вашей жизни появилось ненастье, в виде чего бы оно предстало? Взгляд Зелофеада — единственное, что можно чётко разглядеть в темноте. Деймос громко дышит, словно его уже накрыла паника: он, скованный по рукам и ногам предчувствием неладного, щурится в попытке понять суть вопроса, или, что вероятнее, суть Зелофеада. Что он тут делает? И образ этого ненастья, похоже, слишком близок, чтобы признаться в этом. Даже самому себе. — Оно бы пришло в виде женщины. Либо в виде бешеной собаки. М-м… — Деймос закрывает лицо руками, чтобы избавиться от головной боли. Что ему приснилось, он так и не рассказал. Его тайна остаётся где-то там. Там, где его поглотил посланник дьявола и убил грех. А Зелофеад в свою очередь его слушать будто и не хочет, либо делает вид, что не хочет. Но Деймос ощущает ясно, что ему было бы интереснее услышать что-то другое. Вопрос: а что? — Чем бы Вы защищали свою честь? Деймос начинает усердно тереть свои глаза в попытках оживиться, но всё тщетно. Он вяло возмущается и, сложив руки на животе, начинает смотреть в сторону Зелофеада, а в итоге видит лишь размытое тёмное пятно. Впрочем, всё теперь так, как и было до этого. — Ножом, копьём… чем-то колющим, но не слишком летальным. Зелофеад протягивает Деймосу небольшой боевой нож с прорезиненной ручкой. — Я ранил Вашу честь. Если я её посмею изнасиловать прямо в эту же рану, — на этих словах он отрывает взгляд от ножа так же быстро, как и выхватывает его из чужой руки Деймос: Зелофеад смотрит ему прямо в глаза своей пустотой, но она наконец принимает вид чего-то повеселее, чем дьявол, бог. Она становится смертью. — то Вы непременно, друже, меня изнасилуете в ответ? Деймос добровольно топится в чужом взгляде и, слабо усмехаясь, начинает разглядывать нож, лежащий в его левой руке. Время от времени он прислоняет кончик лезвия к пальцам правой руки, локтем которой он упирается в диван; наконец, лезвие проскальзывает по всему пальцу, и кровь начинает устало течь вниз, будто её там кто-то ждёт. — Я? Нет, я не изнасилую Вас. — хват крепчает. — Я не такой. Я Вас бы, Зелофеад, просто убил, была бы моя воля. — Ах, Деймос, Деймос! — воодушевлённо восклицает Зелофеад, выпрямляясь и закуривая крепкую цыгарку. — Вот была бы моя воля, Вас бы здесь не было. Но это всё шутки, шутки… Не пугайтесь, не переживайте! Если бы Деймос постарался даже мысленно пырнуть Зелофеада, то начался бы парад кости и языка, но он только лишь откладывает нож под себя, почти под сердце и, возможно, готов про него забыть. — И когда Вам дадут шанс сделать с Богом что угодно, что Вы, Деймос, сделаете? — к Деймосу наклоняется шумно дышащая фигура, похожая на ту, что он видел раньше, но только соприкоснувшись с ней вздохом Деймос обжигается. — Бога не существует. — Я не буду повторять вопрос. — шепчет фигура откуда-то сверху, при этом находясь прямо напротив лица Деймоса. — Я бы поговорил с ним и попросил руководствоваться принципом правосудия при умерщвлении людей. Я бы дал ему, — и он откашливается, ощущая застрявший в горле дым. Фигура протягивает Деймосу сигарету, позволяет затянуться, рука видится Деймосу прежней: светлой, старикашечьей, но словно отпаренной и почти девственной. Ею словно не выкурили ни одной сигареты, не убили ни одного человека. — несколько советов по поводу устройства мира. Он, похоже, совсем не понимает, как тут всё работает. Сигарета уходит обратно и светит фонарём, когда ею вновь затягиваются. Деймос щурится и ложится обратно, укладывая руку на нож, лежащий под его боком. — А Вы, как думаете, правдивы ли? — фигура придвигает кресло ближе к дивану и наклоняется к ножу, будто бы пытаясь на него насадиться лицом — в глаз ли она пытается попасть, в собственный рот — неизвестно. — Мне очень интересно узнать, Деймос, есть ли в Вас правда. — Правда есть в каждом. Правда — это субъективная категория. Как и правильность. А вот истина… — Деймос вздыхает и вновь закрывает глаза, пытаясь сбежать от себя и диалога. — Истина нас спасёт. — Это я уже слышал тысячи раз. Все вы оперируете такими понятиями просто потому, что это вошло в моду. Быть модниками в вашей системе намного важнее, чем быть разумными. Извините, Деймос, это лишь поток мысли. — фигура, от силы напоминающая Зелофеада, выпрямляется, вздыхает и облокачивается о спинку кресла, похоже, ещё и поднимает голову, смотрит в потолок несколько минут и даёт Деймосу ещё несколько шансов посмеяться от непонимания происходящего в который раз; в который раз ему дозволено усомниться в том, что он что-то понимает в своём мире. И какой из него наставник Бога? — Надеюсь, что такие потоки мысли для Вас — что-то необычное. Надеюсь, это не повторится. Деймос смеётся и переходит к несмешной улыбке. — Вы, Деймос, добро или зло? — Эти категории слишком поверхностны. — улыбка не пропадает с его лица. Зелофеад показывается и смеётся в поддержку. — Вы слишком простые… — Ах, да, извините, это мы, мы такие простые. Я не буду повторять вопрос. — Я не могу быть злом. Я добро, но нечистое. Я не зло, оно не превалирует во мне. Я никто. — и он хмурится, вздыхает, а после вновь смеётся. — Никто из, э… этих категорий, понимаете? — Понимаю, понимаю. Но Вы и не добро. Очередной тихий смешок — квинтэссенция бессмысленности. Самое его зерно. — Но, да, хорошо. Парад кости и языка. — Зелофеад тянет противное «а-а-а» несколько секунд, и после наконец задаёт вопрос: — Если Вам дадут шестигранную игральную кость и велят каждому числу на ней присвоить то или иное задание, как Вы их распределите? Деймос проводит рукой по спинке дивана и вздыхает, словно интерес уже утерян. Громкая картинка кубика из кости слона всплывает в его голове: он сделан каким-то старым дедом-торговцем. И тут этот кубик из воображения попадает в чужую руку. Теперь он больше не деймосовский — теперь он общий. — Единица — нужно помолиться. Двойка — смирно встать по стойке. — он задумывается и осознаёт, что больше фантазии у него не осталось. — Три — расплакаться. Четыре — предаться забвению. Пять — позвонить той самой. Шесть — преклониться перед всевышним. Что хочет сказать этим автор высказывания? Что бы передали ему потомки? — Вам протянут вместо руки оголённую кость, на которой, возможно, будут кусочки мяса, и язык. Что Вы пожмёте? Сперва Деймос не обращает внимания на суть вопроса и почти открывает рот, сохраняя жучью улыбку, но после, отпустив спинку дивана, привстаёт и оглядывается, старается поймать выражение лица Зелофеада — он вновь отсутствует. Проклятый абстинент! — Я бы пожал кость. Она уже не влажная, и мне было бы интересно узнать её текстуру. — входя во вкус, он не осознаёт, что вот-вот потеряет себя вновь. — Я бы хотел оторвать оставшийся… нет, впрочем, не важно. — Что не так с языком? — Он влажный, и чёрт знает, где бывал, да и что на нём бывало. Зелофеад, или то, что его заменяет, пускает смешок для того, чтобы осквернить сказанное. — Когда Вам дадут не нож, а катану, что Вы прежде всего отрежете насильнику перед тем, как убить его? Вопрос вновь заставляет усомниться Деймоса в том, что ему действительно хочется и вообще следует продолжать. То ли плевать он хотел на то, что происходит, что ему говорят, то ли уже хочется сбежать. Но если сбегать, то куда? Если сбегать, то с кем, да и зачем? Действительно ли ему всё это так наскучило, опротивело, или им вновь руководит что-то извне? — Я наверняка… стукну его ручкой катаны по голове, а потом отрежу ему одну руку. После, на второй руке, начну отрезать по одному пальцу — чтобы повадно не было. А там, ну, как карта ляжет. Деймос плавает в море вопросов лишь потому, что у него болит голова, а ещё ему смешно. До сих пор он не может удержать себя в себе. — Какую кость из всех, что есть у человека, Вам бы хотелось обглодать? Силуэт Зелофеада перемещается к окну, и наконец очертания становятся более чем ясными: тут становится очевидно, что наступает что-то неладное. Тёмная, большая фигура двигается рвано и без какого-либо самоосознания — или это то, что выдаёт себя за Зелофеада? — Я бы обглодал либо тазовые кости, либо пальцы. Деймос не отдаёт себе отчёта в том, что вот-вот рухнет с дивана. Он нащупывает нож под своим правым боком и не понимает — как он вообще не воткнулся в его уставшее чрево? — Вступаем в парад смысла. Бравым шагом, знаете… — наконец-то видна полная картина: и лицо, и тело, и вся его вычурная фигура в пиджаках, рубашке, жилете, толстых брюках и бесстыдстве: во всей своей, собственно говоря, красе и почти без единой складочки. Но взгляд только потом падает на лицо… ах, да — он его уже спрятал. На его лице белая маска, глаза которой похожи на слишком бездонную пропасть, трещины — похожи на мелкие шрамы от битья свежесваренного яйца о тарелку или чьё-то лицо, а сам он с ней похож на какого-то знакомца. — В чём суть самоубийства? Хотя Зелофеад спрятался за своим фарфором, его слышно так, будто он записывается на студийный микрофон — слышно каждый шорох, вздох, всклок. — Самоубийство — форма самоутверждения. Способ показать, что ты что-то из себя представляешь хотя бы в своей чести — это даёт повод показать тому, кто ничего не может, что он что-нибудь, да и может в итоге-то сделать. Хотя бы прикончить себя: повеситься, руку поднять, нож воткнуть в чрево. Это, может, даже и хорошо было бы. — Деймос вздыхает и смотрит на маску. — Ну, тому, кто не может жить. В смерти может повезёт. Тому, кто не может жить, как думают все здоровые люди, стоило бы этому научиться, а не бежать прочь от своей проблемы. Тот, кто бежит от своих проблем, как кажется каждому хорошему человеку, простой слабак. Но никто не будет говорить о том, что сам страдает от такой проблемы. — Я Вас, Деймос, понял. — произносит вкрадчиво Зелофеад, а после смотрит тихо, украдкой на вопрошаемого своей маской. Он молчит несколько секунд, будто придумывая, чего бы такого ещё можно сказать, но после этого лишь уверенно вздыхает и, не отрывая фарфорового взгляда, крючит себя втихаря от народа. — Кем должно совершаться правосудие? Была бы воля Деймоса, он бы сам спрятался за маской и, будто не от мира сего, корчил бы рожи столько, сколько б хотелось его душе. Увы, его маска ещё не готова; его нынешняя маска, однако, рвётся: расходится по швам так, будто её рвал насильник. — Тот, кто должен — человек разумный. Если таких уже нет, то самый умный из глупцов. У самого глупого из умников, наверное, и так работы навалом, а глупцу не помешает подработка. Человек разумный, как говорит голос Зелофеада в голове Деймоса, звучит как оправдание теории Дарвина. Звучит как что-то, только вышедшее из головы пятиклассника некой сельской школы. Этот пятиклассник сможет долго, очень долго, как вновь твердит Зелофеад, доказывать свою правоту — до тех пор, пока не помолится в первый раз. — И что станет с миром, когда полностью исчезнут великие? — говорит лицо, которое, по сути-то, и говорить не может. Оно могло бы только что-то утверждать. — Он будет жить припеваючи до тех пор, пока не уйдёт самый умный из глупцов. Каждый начнёт пытаться доказать, что он самый умный, а потом, э. — Деймос закрывает глаза, как только его голова касается ручки дивана, сразу после того, как переворачивается на спину. Он не засыпает — просто хорошенько погружается в мысль. Это не повод уснуть во второй раз. — Все глупцы начнут бороться, потому что других методов доказательства своей теории не знают. Потом останется один глупец, самый глупый, возрадуется, что остался один в мире, — такой особенный — а там и повесится. Или застрелится. Смотря, нравится ли ему мелкая моторика. Голос внутри Деймоса начинает вопрошать: с чего бы мелкая моторика? Спрашивает это даже не голос Зелофеада, а смесь того, что слышал Деймос в детстве, когда ему делали наставления, с тем, что говорила ему совесть, когда он терялся во зле или наглости. Если бы этот голос был немного понаглее, Деймос бы вспомнил, возможно, даже своего отца. — Хорошо, а кто есть великие? — Ну, те самые умники. Люди разумные. На них, ну, весь мир держится, пока мы сидим и треплемся о том, что они значат. — Говорите за себя. — выплёвывает Зелофеад и стучит пальцами по столу. Деймос смеётся, пока может, а после — убедившись в том, что это совсем не смешно — кладёт обе ладони на свой живот в попытке поймать своё дыхание. Я дышу, соответственно, я существую. Он не может почувствовать своё дыхание, соответственно, оно сидит где-то не там, или же Деймос мёртв. Он жив где-то в мысли, или всё-таки мёртв. — Кто способен управлять другими людьми? — стук пальцами оканчивается, и Зелофеад прислоняется к спинке кресла. Дыхание возвращается тогда, когда кончается вопрос, и начинается желание стать умником среди глупцов. — Давайте, Зелофеад, мы перейдём к вопросам, у которых будет какой-нибудь другой ответ, не тот же самый. Самые умные умники. Самые разумные разумники. Мы, надеюсь, закончили? Деймос сам не понял, как вместе с дыханием к нему вернулась какое-то больное детское желание доказать свою правоту. Зато пропал нож из-под живота, и именно это он и понял. — Как раз начинается парад сомнения, Деймос. Мы закончили. — Зелофеад присаживается на кресло, стучит по маске пальцами, а после с удовольствием усмехается. Парад смысла был настолько ничтожным, что становится очевидно: это не чудо, это — метафизическая ересь. — Что есть реальность? Деймос сомневается в том, что его спросили именно о том, что он услышал, но всё равно тянется к ответу, стараясь нащупать нож: — Реальность — совокупность меня, Вас, всех остальных и каких-то декораций. Реальность — что-то осязаемое и реальное. Это, может, просто феномен или галлюцинация. Может, это просто смерть играет. Может, это Вы играете. Я не знаю, чему верить, но точно не реальности. Себе дороже, потому что… — он открывает глаза и наблюдает маску прямо перед собой: она будто левитирует, и будто вовсе нереальна. Ему становится несколько страшно и неприятно, и признает он только факт последнего. — Вы сами знаете, почему. — Откуда мне знать! Я человек простой, самый, самый простой. Я не знаю ответа на такие вопросы! — по фарфоровому лицу тянется слеза, и Зелофеад отрицает свою причастность к ней заливистым смехом. Трагедия! Трагикомедия! Деймос не жалеет о том, что вновь закрывает глаза — он больше не видит лжи. Зелофеад молчит — он больше не слышит лжи. Зелофеад не спрашивает ничего нового, и Деймосу не на что отвечать — он больше не говорит лжи. — Но существует ли рай? О, нет! Оно всё ещё разговаривает! Деймос, спасайся! — Нет. Если нет Бога, то нет и рая. Либо, если Бог убит, он есть, но уже давно не функционирует. Что же ты наделал, Деймос! — И существует ли ад? Деймос не чувствует ножа на диване; он не чувствует своего ответа в горле. — Может быть. Я не знаю, мёртв ли дьявол, но Бог — да, определённо. — он усмехается своей мимолётной мысли и произносит еле вслух: — Дохлый. Зелофеаду что-то явно не нравится, и это видно по его смеху, слышится в его взгляде. — Если насильник к Вам вернётся, чем Вы его отпугнёте? — костлявая рука протягивает замену ножу — нескромный мачете, на котором скромно расположилась фраза: «в любящей памяти», заменившая кому-то смысл. Деймос задумывается, хватаясь за ручку мачете. Возможно, мачете — совсем неверный ответ, и он будто старается проткнуть маску Зелофеада — а её уже, похоже, и нет на нём. Опять это лицо — непонятное, неразборчивое — какой-то, честно сказать, рецепт от врача. Это — прописанный профессионалом своего дела аспирин в неясной граммовке на никому не известный срок. Неопределённость — наш лучший друг, наш самый вкусный наркотик. — Тем, что я изнасилую его в ответ. — Мне кажется, по статистике, насилуют именно уже изнасилованные. Наверное, такая угроза покажется ему смешной — и Вам нужно было бы для победы придумать нечто более существенное. Ведь речь у нас здесь не о музыке, не о развлечениях… Речь, Деймос, о победе. Зелофеад отворачивается к окну вместо того, чтобы обратиться к своему собеседнику с последующим вопросом: он вглядывается в редкие огни города, утопает в мысли о том, что до сих пор находится где-то вне мира, а после ощущает острую необходимость взглянуть на Деймоса, который, возможно, опять готов уснуть, но в этот раз не от того, что устал от собственного бессмысленного бытия, а оттого, что в воздухе наконец витают запахи воспалённого разума: оттуда, куда выходил Зелофеад, уже тянет лёгкий дух остроты, приправленный вишнёвой наивностью и горчичной прямотой. — Ну и, так вот, Деймос, — Зелофеад возвращается и встречается взглядом с Деймосом, зная, что всё это — не случайность. — когда к Вам вернётся этот насильник, как он будет выглядеть? Опишите почётче его лицо. Деймос думает, но совсем недолго: ради того, чтобы осознать, что этот насильник — Зелофеад, времени много не нужно. Он отчётливо понимает, что черты насильника сходятся с теми, что он успел вытащить из чужого образа, но решает соврать. — Ну, наверное, это будет очень противный, тощий мужчина, с бородой, э… — Деймос мешкает, закапывая себя в такую неведомую, костлявую могилу, что выбраться ему будет очень сложно: ну, невозможно. — Я не знаю, что в нём будет не так, но он определённо не тот, кого я бы хотел видеть на пороге. Тем более — на пороге своей души. Зелофеад смеётся, и его длинное лицо расплывается в обе стороны — оно превращается в нечто неподобающее, и из него, судя по всему, выходит что-то плохое, как сказал бы Деймос, если бы хотел что-то сказать. Он лишь усмехается в ответ, для поддержания коллективного духа, а после, отвлёкшись на посторонний звук, — на что-то за загадочной, еле существующей дверью, — возвращается на землю, и будто Зелофеада рядом нет. Нарастает тревога, и в существе Деймоса начинает бурлить непринятие ситуации. А продолжается в Деймосе это дело тем, что это лицо ему о ком-то напоминает. — Деймос, здесь речь и не о том, что Вам хочется приукрасить тот или иной ответ — здесь Вам нужно быть собой. Понимаете? «Как это, ну, как это Ваше самобытие работает? Как?» — думает Деймос несколько раз подряд. — Деймос, вопрос всё ещё открыт. Вы понимаете? — Да, Зелофеад, это понятно. — раздражённо кидает Деймос и вздыхает для полной иммерсии в это шоу. — Так вот, Деймос, обратите внимание… я Вас заставляю усомниться. Но вопрос: если бы Вам приказали усомниться в своих взглядах, что бы Вы истребили первым делом? — Я бы не исполнил такой приказ. — Мы с Вами уже обсудили этот вопрос. — Хорошо, тогда… я бы убил в себе веру в отсутствие загробной жизни. Она и так бесполезна, знаете. — О, да, да… Конечно, бесполезна! «Будто я сказал впервые за вечер что-то правильное.» — думает Деймос, но всё-таки фраза кажется ему саркастичной. — Мы переходим к параду игры. Знаете, это невероятный парад! — Зелофеад кажется несколько возбуждённым, словно этому параду он чем-то обязан, и мало того — он к нему будто бы что-то чувствует. Что-то, думает Деймос, здесь совершенно неладно. — Допустим, у Вас есть два выхода из определённой ситуации: сыграть в игру и спастись, или сдаться и остаться глупцом. Что Вы выберете? Аллюзия на аллюзию. Иллюзия выбора. Что? — Это мне что-то напоминает, знаете. — Деймос смеётся, облокачивается лопатками о подлокотник дивана и смотрит на Зелофеада. Он кивает в ответ, будто знает, о чём идёт речь. — Но я выберу… Чёрт, ха. — Да, Деймос? — Всё это слишком… — Деймос щурится, пытаясь понять, видятся ли ему эти рога на голове Зелофеада — и мало этого, были ли они там всегда? — Ладно, не суть. Я бы остался глупцом. Я никогда не смогу знать всё. Я не смогу стать чем-то больше человека. Зелофеад насмехается, и это очевидно; смех становится более глубоким и грубым — всё уже не так, как прежде. Но Деймос думает, что всё это лишь сон, поэтому вздыхает и начинает спокойно пялиться в окно. — Присядьте, Деймос. Чувство размытого разума не позволило Деймосу не сесть на диван — вероятно, на его голову действует что-то, или даже кто-то извне. Паника охватила его, и Зелофеад, щёлкнув пальцами, вернул того в чувство себя. — Перед Вами лежат предметы. Я знаю, это очевидно. — взгляд Деймоса падает на стол, где лежат пять предметов, еле различимых в темноте. Вдруг, включается яркий свет с зелёным оттенком, и Зелофеад вновь начинает стучать ногтями, а может и когтями, по самому столу. Деймос, щурясь, различает рядом с корявыми пальцами резиновые перчатки, освежёванную лягушку, нож, записную книгу и игральные кости. — Вам, Деймос, нужно брать по одному предмету каждую минуту. Последовательность важна, но я знаю, что для Вас это совсем не важно. Улыбка Зелофеада будто светится фосфором. Она, кровожадная и отвратительная, словно не даёт прикоснуться ни к чему, кроме перчаток, в которые так смело втискиваются руки Деймоса первым делом. Проходит минута — Деймос смотрит сначала на Зелофеада, а потом на оставшиеся предметы. Улыбка шепчет ему: «поспеши.» И он — Деймос, конечно, — хватается за записную книжку, но не успевает её даже открыть: ему говорят-де, тащи новый предмет, и ему приходится положить в свою руку лишь один игральный кубик — второй исчезает. От безысходности он пихает кубик в карман брюк. Куда исчезла формальность? Кто ему указывает? Ах, ах… Зелофеад, или тот, кто отвечает за него, стучит когтём по часам на своей руке, и Деймос хватается за нож — тот же самый, что лежал у него под боком. На нём он видит кровь и в панике прикасается к своему боку, и тут же семенит ножом по себе — какая неожиданность! Но приходит время хвататься за следующую вещь, к которой он так не хотел переходить: за лягушку, от одного вида которой вот-вот начнётся тошнота. — Отлично, хорошая работа. — после этих зелофеадовских слов Деймос отворачивается от лягушки, которую случайно крепко сжимает, отчего все её внутренности разлетаются по комнате — он приходит в себя только тогда, когда ощущает стекающую по щеке кровь, а после и видит её на Зелофеаде. Ему, кажется, совершенно наплевать. — А теперь, Деймос, скажите мне, если, а точнее, когда Вам дадут выбор, что Вы сделаете: убьёте насильника, посадите его, или же засмеёте? Деймос, снимая перчатки и скидывая их на пол, на этот великолепный паркет, начинает ощущать каждую неудобную мелочь: оказывается, он сидит прямо между подушками дивана и начинает проваливаться между ними, к тому же, у него ужасно болит голова, и мало этого — стоп, давно у Зелофеада на голове эти рога? О, Боги мои. — Я съем его мозги. — Деймос выговаривает это, будто выучил давным-давно и лишь ждал подходящего момента. — Извините… Тут он будто бы проглотил горькую действительность: ему приходится откашливаться, облокотившись о спинку дивана и опрокинув голову назад в надежде на то, что ему хотя бы немного полегчает. Он выплёвывает две игральные кости на стол. Всегда на Зелофеаде была эта маска сожаления? — Берите их, Деймос. — кости покрыты кровью и слюной, и, собственно, всё равно же ничего не остаётся, кроме как их взять в руку. Влага сочится сквозь пальцы, и кровавая слюна падает прямо на брюки Деймоса. — Теперь Вам придётся бросить их и выполнить все те действия, что Вы загадали ранее. Отказ не принимается. — Мы же ещё… — Да, Деймос, я нарушил правила. Не переживайте, один раз — не страшно. И нет, Вам их нарушать нельзя. Деймос кидает кости на стол — две шестёрки. — Ох, какая неожиданность! Что Вы загадывали на это число? Ладно, Вы наверняка не помните — преклониться перед всевышним. — Зелофеад надевает маску и берёт кости в правую руку. — Начинайте, Деймос. Да, Деймос смеётся над самим собой и вне своей воли опускается на колени, отошедши от стола вправо и утерев лицо влажными руками. Кожа оказывается в крови и слюне, но теперь всё размазано по моде камуфляжного макияжа. Кажется, он готов расплакаться. Ему кажется, что кто-то за той дверью, куда давным-давно выходил Зелофеад, расплываясь в стоне плачет, надрывается, пытаясь обрести хотя бы немного чувства себя. Деймос, как бы плохо ему ни было, вынужден взмолиться — он вздыхает и, сложив руки, опускает голову, чтобы начать молиться. — Покой, Господи, душу усопшаго раба Твоего. Зелофеад приподнимает маску, суёт под фарфоровый мученический лик сигарету и вновь закуривает. Деймос взвывает. — Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй! Зелофеад громко откашливается и смеётся во имя всего хорошего. Деймос не может поднять своей головы — это не положено. — Слава Отцу и Сыну и Святому Духу, и ныне и присно и во веки веков. Аминь. Деймос прислоняется головой к рукам, а после — почти падает на пол всем своим телом — он истощён. На него падает пепел от сигареты Зелофеада. — ВЫ есть добро? — спрашивает, отрываясь от курения, Зелофеад, глядя фарфоровым ликом страдальца-Бога в Деймоса. — Нет. Я не могу быть добром. — ВЫ есть существо? — А? — ВЫ есть величие? — Нет? Нет. Нет же, верно? — ВЫ есть свобода? — Нет, нет. — ВЫ имеете своего Бога? — Нет? — У тебя не должно быть иного Бога, кроме меня! Маска Зелофеада падает на пол и разбивается вдребезги прямо перед лицом Деймоса. Один осколок безболезненно впивается в самое безбожное место на его лице — прямо в левую бровь, которую будто начинает прожигать что-то едкое. Деймос не кричит, только шипит сквозь зубы — да, неприятно, и что поделать? — Мы начинаем парад перевоплощения. Вы со мной, Деймос? — Зелофеад протягивает руку лежащему на полу и вздыхает. — Конечно. — говорит Деймос, хватаясь за чужую руку, поднимая тело с пола и дыша так, будто пробежал целый марафон. — Но почему именно… — Не нужно задавать вопросов. Здесь это делаю я. — в лице Зелофеада наконец-то Деймос видит что-то чёткое — окровавленный лик своего бородатого Господа-шахида. Вот, чей образ вспоминался ему ранее. — Говоря об этом… Его Господь-террорист кладёт игральные кости к себе в карман жилетки, чтобы никогда о них не забыть; он потирает бороду несколько раз, поправляет тюрбан, сбоку которого торчат аккуратные рога, стекающие к переду его лица, и достаёт из-за пазухи пульт — возможно, это детонатор. Что-то за окном начинает пищать, в окне напротив — сквозь ночную темноту из другого небоскрёба виднеется красная мигающая лампочка — а это там всегда было? — По-Вашему, Деймос, мнению, нужно ли спасать готовых умереть? — Смотря, в чём их цель. Если они спасут мир от себя — пускай. Если они спасают самих себя от мира — лучше спасти. Мир должен… — Деймос смеётся — он замечает за собой неприятную риторику, похожую на ту, что ему приписал Бог-шахид. — Должен выбить из них всё живое самостоятельно. Это не похоже на Деймоса — ему свойственна самая человеческая реакция, ведь все должны жить, даже те, кому этого больше никогда не захочется. Все должны быть добропорядочными, следовать каким-то неведомым законам морали уже умерших мужчин, чьё мнение почему-то считается важным — они придумали новые слова? Величавы, берём в пример для нашего общества великих моралистов. Зелофеад, или тот, кто играет вместо него Бога-террориста, закрывает ладонью с пультом свою пасть и усмехается. Он закрывает глаза и откидывает голову назад, положив одну руку на другую. Обе руки находятся у его паха — Деймос, не вставший с колен, смотрит на этот чёрный пульт и хочет его отобрать. — Если бы Вам предложили стать сверхчеловеком или стать Богом, что бы Вы выбрали? — Но они же буквально одинаковы. — Это у этих ваших… — Зелофеад опускает голову и смотрит на Деймоса с разочарованием. — Вы будто ничего до сих пор не поняли. В нормальном мире есть Бог и сверхчеловек, и они не едины. — В таком случае… — Деймос не может больше доказывать свою правоту. Он хватается за пульт, вырывает его из чужих рук и смотрит в глаза своему Богу-смертнику. Часы громко пробивают двенадцать. — Я хочу быть Богом.