stagger

Человеку не суждено стать Богом. Человеку не суждено, в целом, стать ничем, кроме мусора, разлагающегося на обочине мира; лишь некоторым дозволено познать что-то за гранью понимания обычного человека – некоторым особенным личностям выпадает шанс – один на миллион, – стать тем, кто способен управлять чужой судьбой. — Допустим, Вы станете Богом. И Вы способны взять на себя ответственность за собственные поступки? — Зелофеад, не спускающий взора с Деймоса, не принимает его решение нажать на кнопку на пульте. Ведь Зелофеад до сих пор Бог для него; не важно, шахид он, или тот же самый старик с пустым взглядом из начала игры. — Так я же всегда сам делал всё. Стоп, как мне к Вам обращаться? — Деймос смотрит на пульт, зажатый меж молебных ладоней: он тихо, но быстро дышит, пытаясь отойти от единственного принятого решения за последний день. Обычно он не чувствует себя столь побитым жизнью – что за невероятное совпадение? — Я всё тот же Зелофеад. Но Вы можете смотреть на меня, как на Бога – не забывайтесь. К слову, я знаю, как Вы его любите. — глубоко вдыхая холодный воздух, пропитавшийся дымом и спиртом, кровью и железом, ровно как и тротилом, замещающий Зелофеада господь-шахид наклоняется к своему самому любимому детищу и проводит по его щеке тыльной стороной ладони: Деймос не чувствует ничего, кроме дрожи, расплывающейся по всему телу — Его – Господа… Вам придётся пройти через священную войну. Войну с самим собой. Вы не можете отвечать за все свои поступки, пока без конца сваливаете всю вину лишь на Господа своего. Но, так или иначе, мы с Вами едины, хотите Вы того или нет. Деймос не понимает ничего, что ему говорят: он находится где-то вне себя, и об этом знает его Боже-террорист. Деймос не понимает, что ему стоит взять ответственность на самого себя, и именно поэтому он спрашивает у своего Господа: — В чём мы с Вами едины, mon Dieu? Его Господь больше не милостив. Он, Деймос, давным-давно выдумал своего Господа лишь для того, чтобы вымещать на нём свою ненависть, говорить, что Он сделал всё не так, как надо – и он, да, он понимает, как было бы лучше устроить всё в этом мире – Деймос бы даровал всем справедливость. И его Бог не мёртв; он нагло лгал. — Я прошу Вас помолчать. Давайте насладимся тишиной – будьте так добры, исполните желание своего Бога. Тишина прерывается только писком взрывного устройства. После – её прерывает лишь сам Зелофеад, но только ради того, чтобы исполнить желание Господа – желание закурить. Он поглощает дым, и по помещению разносится звук горения сигареты, смешанный с громкой тяжкой. — Поблагодарите своего Господа за присутствие. — и после этих слов Деймос понимает, что не хотел бы делать этого сам, и это чужая воля – чужое действие; в голове проносится голос, требующий целовать чужие руки. Он целует протянутые морщинистые ладони, в одной из них до сих пор находится сигарета. Поцелуи чувственны, сладки, но не приторны: Деймос не делает своего Бога настолько великим, чтобы дарить ему лучшее, и это знает не только он сам, но и тот, кто собой замещает того самого Бога. Эта игра, думает Деймос, заходит слишком далеко. Он думает о том, как ненавидит этого Бога за то, что он существует; он ненавидит Бога за то, что его, эта наглая божья воля намного важнее простой, человеческой. — Смотрите на меня так, будто всё хорошо. Именно так и надо смотреть на своего Бога. Зелофеад усмехается и, хватая свободной рукой Деймоса за подбородок, прислоняет другой сигарету к его верхней губе и смеётся, немного прижигая кожу. Он знает, что действует в той манере, какую от него хотел получить Деймос; он забирает сигарету, затягивается, но не отпускает подбородок своего детища. — Хотите ответов? Деймос хочет их получить, но не знает, его ли это желание, или ему это дал Господь. В любом случае, он уже не сможет крепко спать. — Да. Из него выветрился некий дух максималиста-авантюриста: приходится вдыхать дым и сдерживать слёзы. Он потерял себя, или же наконец нашёлся? — В таком случае, — произносит медленно Зелофеад, усаживаясь в своё кресло: уже без сигареты в руке, но со старым другом Деймоса – с тем ножом, что лежал у него под боком. Он крутит его в руке и после, слабо зацепившись за лезвие, решает возиться с шершавой ручкой. Проводя по ней кончиками пальцев, он ощущает смутное удовлетворение. — сейчас мы и поговорим. Для начала я хочу узнать, дошло ли до Вас... то, что нужно уже было бы понять. — Что? Деймос знает, что; Деймос знает, что он ничего не понял. Он смотрит на образ своего Господа и не признаёт факта того, что именно таким он его и выдумал – ему кажется, что за него таким его принял Зелофеад, притворяющийся им. Он не понимает, что чувствует, когда смотрит на своего Господа: по сути, он должен чувствовать страх, либо же чувствовать какую-то связь с ним – ни того, ни другого нет, либо он лжёт насчёт первого пункта. Возможно, нормальные люди не боятся Бога при встрече, а чувствуют себя особенными. Да, Деймос особенный, но не в том плане, в каком хотел бы предстать перед всеми. — Я Вас понял. Я дам Вам ещё один шанс, но позже. Давайте... Перейдём к сути. А суть, похоже, совсем не та, что должна была быть. Деймос молча ждёт, но внутри превращается в паникующее животное: то чувство, что пробуждается в нём вновь заставляет задуматься – он делает всё это потому, что того хочет Господь, или же потому, что в том нуждается он сам? — Представьте своего Бога. — Зелофеад выжидает несколько секунд, крутит нож, держась за лезвие, а после, схватившись за ручку другой ладонью и направив нож от себя, смотрит на виновника торжества. — Теперь рисуйте его портрет, — Он неаккуратно отрывает лист из блокнота, оставшегося от игры, после чего, что не замечает Деймос, семенит ножом по запястьям последнего. — своей кровью. Деймос смотрит на свои покрытые кровью руки только для того, чтобы понять, что это реально – он отпускает детонатор и пытается двигать пальцами: судя по всему, то жжение, что он ощущает – только лишь иллюзия, ничего больше. Ему всё равно приходится схватить протянутый лист, пробежаться глазами по тому, что там написано, ничего не понять и начать выдумывать себе нового Господа стекающей вниз по рукам кровью. На этот раз, как он говорит себе, его Бог должен быть более приспособленным к новому миру. Да, несколько минут работы с закрытыми глазами, и его новый Господь готов: точно такой же, как и на лице Зелофеада, только руки его открыты широко, словно ждут объятий от своих творений; этому Господу хочется целовать своих детей и быть для них хорошим Богом. О, он не может быть сыгран руками Зелофеада. — Каков Ваш Бог? Покажите. Расскажите мне о нём. Продемонстрируйте, как Он должен говорить. Деймос встаёт с колен, всё ещё истекая кровью, будто обречён на вечное мучение, но всё-таки находит в себе силы на то, чтобы показать рисунок своего Господа: а Зелофеад точно такой же, только лишь не улыбается и не ждёт, что его детище придёт с любовным письмом. Деймос говорит, что его Бог благочестив, никогда не лжёт, делает своим рабам только благо; его Бог способен творить чудеса и дарит счастье каждому поклоняющемуся. Он говорит о том, насколько величественен его Господь, насколько Он похож на распятого Христа и на какую часть Он состоит из боли и страданий. Деймос встаёт, выпрямляет спину и смотрит куда-то вдаль, будто изображая Наполеона: и таков его Боже? Какой ужас. Но он продолжает, начинает показывать, как говорил бы его бородатый, величавый европеоид-Бог, с ростом и комплексами Наполеона и повадками лжеца-психопата: — Я наставляю вам, дети мои, проповедовать мою веру, быть честными и никогда не лгать, даже самому себе! Мало того, что Деймос не проповедует, к тому же – он ничуть не честен, так ещё и лжёт даже самому себе, не говоря уже о Зелофеаде. — И, если я рассказал Вам о своём господе... — Деймос вновь садится на колени и смотрит на Зелофеада, ожидая чего-то и не догадываясь о том, что всё наконец идёт к чёрту. — может, Вы мне расскажете о том, кто Вы такой? Ну, на самом деле. Зелофеад вновь становится не коротышом-Иисусом недобросовестного вида, а тем самым бородато-рогатым Господом, плюющимся порохом и стреляющим проповедями. — Подождите... Да, а... — Зелофеад-шахид отвлекается на то, чтобы забрать детонатор и «украсть» его, запрятать куда-то. — Это не важно. У нас, вообще-то, прямо сейчас идёт игра. Вы правила нарушать не должны. Поэтому, ну... Для лучшего эффекта придётся предпринять суровые меры. На самом деле, меры не столько суровые, сколько направленные на, похоже, подавление чужой воли, что дело в это время не новое. Это – лишь очередной виток больной спирали; но в нём не появится ничего нового. Кроме наручников. Впрочем, что нового в холодном металле на тонких запястьях? Это практически модный браслет. Только носят его не в качестве аксессуара новомодного, а в качестве морального. Никто не будет задавать лишних вопросов, увидев такую вещицу на человеке, если, конечно, «никто» не будет больно безумным и бессмысленным. Никто не будет задаваться вопросами, когда Зелофеад попросит своего дорогого «друга» выйти в другую комнату за ведром мороженого. Да, в ту дверь, откуда что-то вечно тикает, куда кто-то постоянно пытается дозвониться и, может быть, где до бесконечного долго шепчутся некие плохие люди. Но выбора же нет – выбор есть только у тех, кто обладает исключительным правом управлять. Движения Деймоса обременяются ещё одной проблемой: приходилось шоркать брюками по паркету, протирая колени – и как же всё это противно. По крайней мере, для исполнителя. Заказчик этого действия, который не собирался платить за шоу традиционными способами, будет наслаждаться каждой мелочью, заставляющей мучаться его псевдозаложника. И пока эти мучения продолжаются, Зелофеад будет жить. Он не знает ни о чём, кроме того, что пытать Деймоса надо из принципа не «потому, что я хочу», а из «я делаю вам благо потому, что я очень хороший человек.» Но кто же есть этот хороший человек? Это не важно. Но Он будет жить. Когда Деймос, поражённый и почти убитый чем-то, возвращается из комнаты, на нём виден не столько страх, сколько отвержение того, что это может быть реально. Однако, вместе с этим и начинается принятие ситуации – всё так, как и должно быть. С него не спустят взгляда, как и дула пистолета. С него уже не свести эту порчу. — Принесли? Отлично. Можете бросить его прямо здесь, на полу. — конечно, Зелофеад не может противостоять своим желаниям и предписаниям откуда-то извне: ему приходится продолжать. Нет, это никак не его воля, и он готов поклясться своей жизнью и своей волей. — Но придётся сделать мне ещё одну услугу. Зелофеад протягивает стоящему на коленях лезвие и через бороду наконец проявляется улыбка, из которой обнажаются длинные клыки, желающие поскорее разобраться с последствиями игры. — Вам придётся, Деймос, нанести себе повреждения. — Зелофеад видит непонимание в чужом лице и некое смущение, неохоту принимать положение вещей. На это нет реакции, но Деймос точно может понять, что в «собеседниковском» разуме не может быть ничего хорошего в противовес этой реакции. — Я знаю, что это может показаться сложным. Но что в нашей жизни легко? Бездействие. У Деймоса нет выбора: это же иллюзия. Именно поэтому он берёт лезвие в правую руку и пытается дотянуться одной рукой хотя бы до запястья другой, но это оказывается бесполезным. Он просто не может даже черкануть по чему-то выше положения наручников – как бы он ни пытался достичь хоть одной своей венки, максимум, к чему он смог приложить свою руку – это другая ладонь, что разочаровало Зелофеада. По левой руке, прямо от ладони у Деймоса медленно и верно стекает горячая кровь. — Что это за отвратительная попытка выполнить задание? — и его Господь-шахид вынужден схватить нож, чтобы сделать чужую работу. — Может, нужно продемонстрировать, как это должно выглядеть? Естественно, Он не хочет показывать всё на себе – у него есть великолепный подопытный, которому обязательно нужно почувствовать, как это должно работать: Зелофеад, опустившийся на колени, проводит лезвием прямо от кисти до локтя, делая на конечной остановке аккуратную дырочку, которая хорошо подходит его тонкой, изящной руке. Деймос начинает замечать, как течёт кровь только тогда, когда она достигает его пальцев и начинает схватываться на пальцах: его любимый шахид сделал несколько новых порезов по дороге обратно. Сначала кровь стекает по одной руке, потом – каким-то образом, внезапно она оказывается на другой, причём порезы слишком симметричны – больно похожи на миф. Зелофеад решает помочь своему дорогому другу со следующим заданием и молча открывает ведро ванильного мороженого. Деймос не думает о том, что будет дальше – он пытается представить себе самый хороший исход. Теряя свой разум от потери крови, ему нечего представлять, кроме растекающейся по полу чужой крови, в качестве смягчения своей собственной боли и бессмысленности: чтобы думать о том, что умирает уже не он сам, или хотя бы не он один-одинёшенек. Деймос представляет, хотя, может, уже очень ярко видит своими собственными глазами, как его бородатый Господь роется в своих руках лезвием, выпуская из рук пульт детонатор – о, была бы воля Деймоса, он бы точно подорвал это здание, даже если бы умер в ходе этого перфоманса. Судьба, как он знает, распоряжается даже такими вещами как положено: даже эта галлюцинация что-то, да всё-таки значит. К чему-то она приведёт уверовавшего в свою силу Деймоса; он действительно может наблюдать, как разлетаются на части куски здания и черепа Зелофеада. И именно в таком виде его дорогой Господь приобретает свой правильный вид: его разбитые кости действительно выглядят так, что им и хочется поклоняться; в своём первозданном, человеческом виде Он не вызывает такого восхищения. Деймоса не волнует, что он почему-то жив и здоров, его не унесло оттуда ударной волной – и он может лишь стоять напротив своего Бога, рассматривать всё, от Его вылетевшего правого глаза прямо до горящей у пола робы. Огонь не поднимается выше – ведь кому уже здесь не наплевать на все смыслы и законы; Деймос смотрит в чужое лицо и будто начинает видеть в нём себя. Может, он наконец сходит с ума? Это ему тоже не важно. С какой-то стороны он представляет, как будет жить без своего личного Господа, ведь его роль не так уж и критична; но как же он будет тосковать по Его измученному огнём и осколками лицу. Ему не кажется противной растекающаяся кровь, оголённый мозг и отсутствие верхней части черепа – он хочет прикоснуться, но знает, что нечто ему это сделать не позволит. Ни в какой мере он не достоин касаться своего разрушенного Бога. Разрушенного, но такого живого – такого настоящего. — Вы поняли, как надо наносить себе увечья? — доносится до Деймоса крик, замятый куда-то в бороду с процеженным через зубы дыханием. Приходится поднимать голову – а его Господь жив, и даже, похоже, совсем не собирается фрагментироваться. Следует смех. — Что с Вами, Деймос? А Деймос не может ответить – он находится в своей невменяемости и томится в ней, как рыба на сковороде в томатном соусе. Кислотность его состояния превышает все нормы, от чего его «сон» с разбитым Зелофеадом мешается с реальностью: в один момент чужое лицо ему представляется целым, в следующий – вдребезги разбитым, и это продолжается до тех пор, пока к нему не возвращается доля рассудка. — Продолжим? — Зелофеад держит в руках ведро с почти растаявшим мороженым и, опускаясь на ковёр, приподнимает свободной чужую голову за подбородок. — Молчание есть знак согласия. Деймос не способен ни говорить, ни думать, ни, собственно, самостоятельно двигаться – за него все телодвижения производит что-то извне: он наконец лезет в мороженое своими перепачканными кровью пальцами и протягивает первую партию Зелофеаду, сидящему напротив. Откуда он вообще знает, что нужно сделать? Что-то свыше ему об этом говорит, причём очень настойчиво. Кровавое мороженое попадает на бороду его Господа, потому как кое-кто не может должным образом справляться со своими действиями. То, что стекает по губам и успевает затесаться меж волос, там и останется, похоже, чуть ли не до конца времён. Но большая часть угощения всё равно попадает прямо в рот – Деймос работает двумя пальцами, которые Зелофеад в свою очередь очень охотно принимает внутрь; последний просто закрывает глаза в наслаждении и тихо дышит, отчего его грудь размеренно ходит туда-обратно; жар охватывает Деймоса, и благодаря этому он может спокойно выдохнуть и наконец перейти к самому себе. Он берёт большое количество мороженого на два пальца и старается, проникнув в свою пасть, не оставить ни капли после этого действа. Счищая всю приторно-сладкую жижу со своей кожи, он устремляет взгляд только вниз – то ли ему стыдно, то ли ещё чего. Так или иначе, Деймос незаметно для самого себя опустошает ведро наполовину, прежде чем поднять взгляд и увидеть разбитое лицо Зелофеада. Только в этот раз у него есть шанс прикоснуться к нему – и это даже не выдумка. Он чувствует жар, стекающую кровь и проходится пальцем по остаткам черепа. Будь он в своём рассудке, его бы уже стошнило; к счастью или сожалению, он продолжает исследовать чужое лицо и даже умудряется оторвать висящий глаз. Когда этот глаз оказывается во рту Деймоса, когда он его начинает обсасывать его, как кислую конфету с чем-то сладким в самом ядре. Увы, не в этом случае – может, его бог нисколько не сладок в своей глубине? В любом случае, этого ему не суждено узнать: через мгновение всё возвращается на свои места, и Зелофеад оказывается целым, невредимым – впрочем, Ему таким и суждено быть. Ничего нового в том, что с его накрахмаленной бороды пропадает вся кровь, и Он предстаёт пред Деймосом старым добрым Господом с необъятной душой. Он протягивает руку Деймосу и шепчет: «Пошли, перекур.» Зелофеад помогает встать освобождённому ото всех возможных оков и отряхивает свои руки впоследствии; по Деймосу бегает жар, но он всё-таки следует за Зелофеадом по тёмным коридорам, напоминающим собой театры и какие-то укромные, тихие места для самого нежного и интимного уединения. Рано или поздно, – Деймосу, впрочем, это не столь важно, – они доходят на балкон, вид в котором не так уж и отличается от уже привычного комнатного: всё те же холодные, тёмные высотки; всё одни и те же фантомные рожи и искусственные цвета в окнах. Пейзаж не кажется живым, и из уст хочет вырваться «разгром», хотя ему, собственно, и не положено. Никаких вопросов – только молчаливая курёжка под звуки искусственного дождя и тихого писка по правую сторону – бомба ещё хочет разорвать всё и вся в клочья. Именно поэтому Деймос прерывает молчание и вновь начинает говорить что-то из прошлого него. — Может, Вы мне скажете, кто Вы есть на самом деле? — То, что у нас антракт, не значит, что табу на глупые вопросы аннулируется. Не понимаю, почему тебе это так необходимо знать. Может потом узнаешь. Расслабься хотя бы на это время. Не думай о том, кто есть я, кто есть ты… думаешь, зря говорят «меньше знаешь – крепче спишь»? — Я знаю, что не зря, но это чувство, э… — Деймос усмехается своим мыслям и словам и, собственно, знает, что не признаёт и, возможно, даже не признает своих истинных намерений и желаний. За свои поступки и слова отвечает будто бы не он сам, а что-то изнутри; его желания – не есть его настоящая воля. Либо он просто-напросто не знает своей воли, не видел её лица. — оно мне просто не даёт покоя. И я не знаю, сам ли я этого хочу. Похоже, оболочка Деймоса трещит по швам, и именно поэтому он может вытащить из себя что-то, что сидит близко к душе и треплет разум. Собственно, вот он, весь прогресс на лицо: кто бы мог подумать, что этот тухлый глупец сможет рассказать хоть что-то от своего нечистого детского сердца. О чём речь? — Чувство недосказанности? Да, это без конца будет преследовать тебя. Но, собственно, что можешь лично ты сделать с этим? Я не стану спасать тебя от этого. Хотя, скорее, я просто не хочу этого. — Зелофеад выпускает клок дыма в лицо напротив и усмехается его нелестному виду. — В любом случае, тебе будет лучше от того, что ты чего-то не знаешь и не сможешь узнать. Есть вещи в жизни намного важнее, чем моё имя и история. Собственно, по какому поводу мы и собрались… — Да, так я и не понял, что мы здесь вообще делаем. — произносит Деймос и сразу же ловит себя на неправильности – поднимая палец вверх для обозначения тайм-аута, он, улыбнувшись, опускает голову и слабо ею покачивает. — Точнее зачем мы это всё делаем. То, что мы делаем, вполне очевидно. — Ну, не скажу по тебе, что всё и сразу тебе очевидно… Так или иначе, я тебе говорил о том, что это всё делается только для тебя и для твоих перспектив. Скажу по секрету, что я тоже проходил через подобное. Только, конечно, в другой форме. — И зачем это нужно было Вам? — Когда мы закончим, тогда уж это будет очевидно для тебя. Не нужно рано задаваться вопросами, на которые ответ получишь в любом случае. Даже если и поздно. Деймос посмеивается и забирает чужую сигарету, чтобы докурить её и выплюнуть дым куда-то за балкон, меж прутьев железного ограждения. Зелофеад только и делает, что наблюдает за своим «подопечным», ощупывая свою бороду. Вот-вот вылетит ещё один глупый вопрос: о, да, это он предчувствует – в этом он уверен. Будто бы не знает этого по умолчанию. — А Вы действительно верите в истину? — доносится с холодного кафеля к верху, к стенам и лампочкам вопрос, звучащий так, будто истины уже давно не существует и все они – побочный эффект эволюции самого неистинного из чувств. — О, да, конечно же верю. Но пока некоторые верят, что истина нас всё-таки спасёт, однажды вступится за наш порочный род… Нет, лично Нам истина сосёт. Но я её в любом случае уважаю, как бы она ни пыталась прогнуться под Нас. — И что истину останавливает от того, чтобы отсосать мне? — Ты не управляешь ею. Тебя до сих пор держит страх. — Я знаю. — Деймос оставляет улыбку на своём лице и поднимается, чтобы выкинуть сигаретный бычок и подойти к своему новоиспечённому заместителю Господа. — Но меня ещё держит Зло. — Настоящее. Не истинное. — Зелофеад кладёт руки на чужие плечи и практически теряет своё лицо. — Истинное Зло держит только Нас. К людям оно приходит очень редко потому, что они не понимают его природы. А Нам-то что… Мы-то и делаем его. — Инструмент дисциплинарного само… — Саморегулирования. Если бы его отдали людям, этот инструмент бы превратился в орудие самоубийства. Знаешь, всегда все любят скидывать ответственность за свои проблемы на всех и вся, но не на Зло. — Зелофеад отпускает Деймоса и, вздохнув, кланяется ему и засматривается на него своим пустым лицом. — Возвращаемся. Ещё несколько сотен коридоров, и шрамы от наручников, как и, впрочем, все прошлые проблемы, начинают кровоточить. И мало этого: в комнату он возвращается не только с Зелофеадом, но и с несколькими новыми неясными персонажами без лиц – голова Деймоса вновь заполняется всеми возможными мыслями и начинает мерзотно болеть. И прямо у окна находится стул, на котором расположена неизвестная жертва – кому она предназначена Деймос не знает, и, может, не хотел бы знать. Увы, в этом месяце он баранья отбивная, и ему уже нет смысла рыться где-то в разуме, пытаясь узнать что-то, что всё равно, рано или поздно, успеет прийти в головёшку. Тройка шестёрок – безликих мужчин – встают позади Зелофеада и почти что превращаются в статуи, но всё равно успевают подрагивать, вдыхая – или симулируя все эти вдохи. Все взгляды устремлены только на Деймоса, что сам по себе усаживается на прежнее место, стараясь не смотреть в сторону лишнего в этом помещении. И это, похоже, напоминает ему о бесконечных лишних, или об одном бесконечно лишнем – о самом себе, болезненно растекающемся по ближайшим стенам как кровь, моча, а может и что похуже – померзее и посмертельнее. В любом случае, ему приходит представлять в бедствии либо себя, либо какую-то размытую рожу – но не ту, что он видел на Зелофеаде, а ту, что почти выглядит как дух алкогольного опьянения в неестественной компании. В его голове крутятся лестные, но неуместные слова, которые режут слух и заставляют претвориться мёртвым, упираясь головой в пол и практически начиная взвывать. — Поднимитесь наконец. Мы не можем ждать. Тик-так, Деймос. — и ему протягивают рюмочку чего-то вязкого – он, уже понимая, что под всем этим подразумевается, глотает всё залпом – о, как же он неправ! — Ваш Господь хочет знать, что бы Вы сделали со своим врагом, если бы не понесли наказания в следствие? Деймос не понимает, что от него хотят на самом деле, но уже поймал на подсознании то, что нужно сказать – и это он выплёвывает вместе с какими-то последними каплями выпитой жижи. — Я бы сделал из его кишок гирлянду. Вы же меня понимаете? — О, да, понимаю. Безусловно… — за обе руки и за пояс брюк, почти их стаскивая, его хватают эти псевдоприспешники Зелофеада, утаскивая тело как раз к окну, роняя его и предоставляя тот же самый нож, что и украл у Деймоса его Господь. И этот деймосов Бог вещает: — Теперь-то я Вас точно понимаю, Деймос. Ведаю, ведаю… Он звучит громким динамиком, эдакий дьявольский граммофон – и вот, в чём дело; Деймос чувствует, как по его горлу медленно и верно стекает проглоченная жижа – и что же с ней не так? О, Господи! За что даны ему такие неприятные события? За его спиной стоит вся эта толпа, будто медленно превращающаяся в статуи: всё затихает, и Деймос остаётся один на один с девушкой, чья голова скрыта за плотным тканым мешком. Всё молчит до тех пор, пока Деймосу не приходит в голову придвинуться ближе, привстать и облокотиться о колени беспокойно ворошащейся жертвы – ему говорит Господь, намекая: — Давайте, разденьте её. Мы пока понаблюдаем. Его Боженька-Шахид развлекается со своими друзьями, обсуждая все грехи Деймоса, из-за чего сквозь замыленный, нерешительный разум последнего проходят некоторые слова – такие злые, надменные, что хочется просто рассыпаться, разрезая девчачью белую рубашку, по которой – о, какая оплошность! – начинает стекать кровь самого разделывателя. И он только и может, что, цедя выдох сквозь зубы, мня и учитывая, практически давиться своей ничтожностью и нежеланием признать себя – признаться самому себе в том, что его внутреннее животное давным-давно тухнет, чахнет от отсутствия должного внимания. Должно быть, он настолько обижен, но даже не знает, на себя – за подавление, – или на него, – за появление. Режичек-ножичек продолжает шарахаться по одежде и, доходя до белья, не способен постоять за себя и падает, оставляя Деймоса один на один с жертвой – нож пропадает вновь, будто бы его поглощает паркет. Голос Зелофеада начинает звучать, как и прежде – невесть откуда, невесть зачем; он молвит: — Прикоснитесь к груди жертвы. Потрогайте. Нежнее. Добивает невольного насильника долетевшее с опозданием «не скупитесь на блажь», после чего он присаживается на бёдра жертвы, запускает руки под чашки бюстгалтера – он не хочет снимать или даже расстёгивать его, лишь бы не казаться самому себе страшным животным – таким неприятным человеком, что вне ведома самой жертвы смотрит, куда не надо. Потому Деймосу приходится лишь по-хозяйски, втихую пролезая в сокровенности, сжимать мягкий бюст, в то же время и кусая губы – стыд, боль, ненависть; о, Божище! За что ты обходишься так с лучшим из твоих сыновей! По голове Деймоса проходит очередная громкая волна ноющей, противной боли, от которой он цепляет жертву за сосок – о, случайно! – и та вскрикивает, приглашая к действу Зелофеада, что от своей части кладёт тяжёлую руку на плечо новоиспечённого сексуального маньяка и смеётся, позволяя себе в очередной раз подбодрить своего «ученика», «дорогого сына». — Продолжайте. Я посмотрю. Сквозь слёзы Деймос глядит на тканевую голову, слабо мотающуюся из стороны в сторону – о, как она несчастна! Как невозможно терпеть всё это такому здравому, невинному разуму! Именно поэтому он продолжает держаться обеими руками за грудь жертвы, прикусывать нижнюю губу и изредка всхлипывать, демонстрируя своему окружению всё своё бесконечное несчастье – о, Великодушный, прекрати его страдания! И страдания прекращаются, когда руки выскальзывают из-под бюстгалтера и прилегают к шее, словно по чужой воле; будто Зелофеад взял контроль над его действиями – как вы, друззья, думаете, только сейчас ли это произошло? Деймос не хочет этого знать и плачет, стараясь удушить дурную жертву, расплываясь в слезах под чужой хрип. Он взвывает, погибая в своём разуме; ему до ужаса больно, но он просто не может прекратить это представление, зная, что за ним наблюдают со всех сторон – может, его уже и снимают на камеру. Деймос зачал своё безумство – либо за него это уже сделали давным-давно, и он лишь сопротивляется. Грубые, долгие прикосновения к чужому телу заставляют его задуматься о том, что, собственно, сейчас имеет смысл, что его привело к такому ужасному исходу. Что такого сделал он в своей жизни, что теперь ему приходится делать такие невоспринимаемые разумом вещи? Ему никак не приходит в голову факт того, что не он в жизни что-то творил для этого – его жизнь была сотворена для того, чтобы стать таким животным. Но однажды, однажды… — Вы можете работать поактивнее? Эта фраза Зелофеада заставляет Деймоса вернуться к смеху: такому же наигранному, как и в начале их встречи, но наполненному лишь забвенным эго. — Деймос, это слишком… И Деймос срывает с жертвы бюстгалтер, прижимается к телу всем собой, процеживая сомнение через какую-то неверную мораль; он кусает девушку за плечо и ощущает жар в своём теле прямо на месте укуса. Он продолжает, невзирая на боль, и клянётся себе в том, что никогда больше не совершит подобное – и это даёт ему право притереться вплотную, ощущая чужую грудь где-то на уровне рёбер. Притираясь, всё теснее входя в контакт со своей спутницей, Деймос только и может, что смеяться. — Это слишком не-Вы. — Я уже не знаю, кто я. — доносится до Зелофеада крик, прерванный самым простым, самым действенным способом – смехом и самым крепким хватом за чужое горло: тут Деймос наконец ощущает не грубую ткань, а тёплую, тонкую кожу. Однако, это не то, в чём он действительно нуждается. Деймос схлопывает меж своих рук чужую шею, и хруст раздаётся на всю комнату – Деймос сваливается на пол, задыхаясь и смеясь; давясь кровью и пытаясь дотянуться до своего Господа – ведь он так близко, но настолько недосягаем, что душа тоже схлопывается в своей ничтожности. — О, Деймос! — перед глазами мечется расплывчатый сине-белый силуэт, который стаскивает такой же непонимающий ничего полутруп со стула и, с помощью ещё трёх белых человечков, перешёптывающихся меж собой, показывает голову с закатившимися глазами, побледневшую, уже истекающую кровью и ею же давящуюся. — Добро пожаловать на парад смерти. Вы убили себя же! Какая оплошность… — И ради чего было это всё? — выплёвывает еле слышно Деймос, похрипывая и стараясь не глотать кровь. Он парализован; О, Господи! За что ты так поступаешь с нашим героем! — И Вы до сих пор ничего не поняли… — полутруп, медленно и верно испускающий свой дух, падает на пол; слышится смех в три рожи, и лишь одна переменная неизменна – вид бело-синего лика расплывается перед глазами, и Деймос начинает смеяться сам, только выходит совсем не очень – слышен только хрип, похожий на предсмертное обещание. — Мне Вас очень жаль, знаете. И это я говорю от всего сердца. В голове Деймоса проносятся своры мыслей, и верной из них оказывается лишь одна – ему суждено сойти с ума, как и всем великим людям, способным творить судьбы. Но великим он не может считать себя – он не способен стать Господом для кого-либо. Даже для себя. — Смысл смерти, поймите, в нахождении себя. — Деймос задыхается, но продолжает всё слышать все эти слова. Он боится потерять прежнего себя – стать таким же, как и все эти сверхсильные; он хочет простого человеческого счастья. Но ему суждено стать Господом, чего он искренне не желает. — Мы собрались здесь для того, чтобы помочь Вам сойти с ума. Это лишь традиция, ничего больше. Да, я знаю, что Вы вопрошаете – зачем? О, дорогой! Вам посчастливилось стать автором – Вы были выбраны из толп глупой челяди для того, чтобы вершить судьбы. Деймос начинает биться в припадке – спазмы проходят по всему его телу, заставляя кости трещать, стукать по паркету, практически разбиваться, но не терять себя. Происходит, как кажется еле живущему разуму Деймоса, нечто неправильное, неположенное по правилам чего бы там ни было. — Я Ваш автор. Я твой автор. И мой автор заставил меня сделать то же самое. Я не верил ничему, ровно так же, как и ты – но я смог примкнуть к ряду великих. Ведь это традиция, и ничего больше. Прорывается рваный крик: «Мой автор – мой Господь?» Твёрдо говорит силуэт: «Именно». С криком агонии выскакивает: «Мой Господь – бородатый шахид?» И это подтверждается с энтузиазмом: «Верно». И Деймос знает, что не сможет справиться с таким накалом страстей: «Я не хочу быть автором!», что раздаётся эхом по комнате. «Все так говорят, — приходится разочарованно бросить Зелофеаду, не скрывающему своих намерений. — Но тебе придётся им стать. Тебе понравится, не переживай.» «НЕТ! НЕТ!» — кажется, этот крик выходит и за пределы всей квартиры – его слышит и бомба. Мысли Деймоса концентрируются на одном – на том, чтобы использовать бомбу по назначению – прекратить всё неверное, отменить все те правила, установленные невесть кем – ведь он знает, как лучше. Ведь он верит в общечеловеческое. Именно поэтому детонатор находится по счастливой случайности рядом с бьющимся в припадках телом – О, Боже! Не дай ему сотворить то, о чём он пожалеет! Но рука крепко сжимает пульт – тело успокаивается и позволяет разуму очиститься: вся боль пропадает, и именно сейчас Деймос понимает, что роль такого Бога ему как раз-таки к лицу. — Чего ты этим добьёшься? Это же шоу, цирк. — говорит Зелофеад, продолжая наблюдать за новоиспечённым автором. — Тебе всё равно не вернуться. Ты не станешь больше человеком. Взрыв – и Деймос чувствует, как расщепляется на маленькие кусочки, становится невесомым, растворяется в воздухе и сливается с темнотой неизвестности: вот она, настоящая смерть. Но не тут-то было. Не здесь завершается Деймос. Здесь начинается его воля. Не здесь он становится прежним собой – он становится похож на одну из марионеток Зелофеада и подбирает с тёмного пола маску с раздробленным в щепки глазом. Его ждут – невесть где – в конце тоннеля, там, в свете. Он наденет маску, спрячет своё разодранное взрывом лицо. Ему не жаль – ведь он остался собой. И не тут оно и есть. За светом прячется Зелофеад, тихо усмехаясь над Деймосом и показывая собой факт неправильности расчёта. Куда умирать после смерти? Ведь боле некуда. — Ну что, совершил, что хотел? Стал обратно собой, познал вновь общечеловеческое? — Зелофеад сдирает своё обличие господа и предстаёт перед Деймосом настоящим собой – разодранным в клочья мертвецом, поражённым таким же взрывом. И больше Зелофеад не есть его Господь – теперь он его знакомый, не более. Это лишь смешит; Деймос поправляет маску и всё не готов верить в то, насколько плачевными оказались результаты этого действа – и верить в Зелофеада ему не хочется тоже. — Мы одинаковые. Просто это нужно признать. — он хватает Деймоса за руку, цепляя своими мозолями его нежную кожу. — Но ты неспособен. Тебе ещё многому придётся научиться. Они смотрят друг на друга, пока на фоне начинает нарастать звук тиканья часов – вскоре он становится главным звуком, который прерывается громким звоном гонга. — Ничего. Истина тебе ещё понравится. — через мясную оболочку Зелофеада прорывается белоснежная улыбка. — Войдёшь во вкус. Деймос понял, что натворил. Деймос сожалеет.