Следуя за солнцем

      Чоппер сказал, что у кока больше нет сил подниматься, цветы забирают слишком много жизненной энергии. Команда весь день заходила к коку по одному и по двое, Усопп носил суп на пробу — приготовленный по одному из любимых рецептов из посмертной поваренной книги. Словно они показывали коку, как готовятся жить без него, чтобы тот не волновался.       Зоро пошел на кухню и вылил этот суп. Что ему кок сделает? Им не нужен суп из Посмертной книги рецептов!       Сам Зоро не желал заходить смотреть на упрямца. Сидел, как сыч, в Вороньем гнезде, только следил одним глазом, как входят и выходят накама из лазарета.       Вечером к нему поднялась Нами. Строго посмотрела на угрюмого Зоро: — Иди. — Чего? Не заставляй меня, Ведьма. Это мое дело! — Иди! Никто не знает, как быстро цветы добьют его! Что последнее ты сказал ему перед смертью?       Зоро прикусил язык. Что-то про тупую херню. Но что он мог сказать еще? Что кок идиот, раз не дает добить ту девку. Потому что она нахер Зоро не нужна, а Завитушка — нужен. — И что мне ему сказать? — спросил он совета у Нами. Та как-то странно отвела глаза, закусила губу. Словно знала что-то, но никогда и ни под какими пытками не выдала бы. Небось, поклялась в чем-то коку. — Зоро… скажи ему правду. Какой бы она ни была, — только и смогла она коротко выдавить и скрылась в люке Вороньего гнезда.       Да Зоро бровастому никогда и не врал. Что за тупой совет.       В лазарете горела теплым светом лампа, освещая желтым ложе кока, плотно устланное подсолнухами. Он лежал там, как на цветочной перине, и добродушно улыбался навстречу Зоро. Словно и не ссорились вчера. — Привет, Маримо. Сразу говорю, ничерта я тебе не скажу, кха-кха… — он закашлялся и вытащил еще один цветок, они выходили из него теперь так часто. Вон сколько за день «нарожал». Новый цветок был аккуратно уложен на подушку, вписан в орнамент.       Словно кок представлял, что умрет ночью, а утром накама найдут его в таком красивом виде, готовым к прощаниям. — Нет! — Зоро забыл, что хотел сказать. — Нахер этот мусор! Ты не будешь умирать среди цветов этой суки, что тебя даже не любит!       Он принялся сгребать цветы с постели в охапки, скидывать на пол. Санджи слабо сопротивлялся, пытаясь спасти композицию. — Нет! Прекрати! Они мои! Мои! — цеплялся он за руки, но пальцы соскальзывали от слабости. — Башку тебе лечить надо, а не ханахаки! Зачерта они тебе! — порыкивал Зоро, сдаваясь от отчаяния кока. Он бессильно опустился рядом на кровать, позволяя коку уволочь обратно одну небольшую охапку. Мишенебровый хихикнул, счастливо так, словно и не умирал от безответной любви. Не умирал бы, Зоро бы его сам прихлопнул за такое. — Понимаешь, они ведь в честь моей любви. — Они в честь того, что какая-то девка тебя не хочет, кок! Кто она, скажи мне! — ярился Зоро. — Я никогда не повешу свою смерть на плечи этого человека, — покачал головой упрямый кок. Зоро это бесило еще сильнее. — И зря ты думаешь, что можешь унести ее имя в могилу. Когда Луффи доберется до Рафтеля, я вернусь в Барати. И спрошу твоего старикана, он точно все знает, он не тупой. И тогда я узнаю имя этой девки, что ты покрываешь, и убью ее. Так что знай, твоя жертва была напрасной! Ты должен был сказать мне и остаться с нами! — Луффи не позволит тебе убить человека, — усмехнулся Санджи. — Мы… уже говорили. — К черту его дозволения! Сколько бы лет ни прошло, я выслежу и убью ее! Будет знать, как не любить тебя! — кипятился Зоро. Сначала слушавший его намерение ослушаться капитана кок вдруг откинул голову на подушки и заливисто расхохотался.       Его шея была тоньше обычного, а еще грудь сотрясалась от очередного выкашлянного цветка. Смотреть, как кок хохочет, было тепло и одновременно очень-очень-очень больно.       Зоро даже подумал: раз есть ханахаки, может, есть болезнь, когда выкашливаешь раскаленные угольки? Он себя так ощущает. — Маримо, ты просто нечто, — сказал кок, когда уложил аккуратно рядом на подушку еще один цветущий подсолнух. Его уставшая голова проминала подушку, так что подсолнухи скатывались головками к светлой голове кока, словно та была солнцем, за которым они должны были следовать.       Это было красиво, так красиво, что больно. Сначала глазам, а потом — сердцу. Зоро был в ярости, но ощущал, что и сам не способен не то что уйти, даже отвернуться от кока. — Знаешь, Маримо, на прошлом острове была одна леди… — прошептал кок доверительно, и Зоро сразу догадался: он о той проститутке. — Проститутка? — ляпнул он. — Милая леди, — закатил глаза кок. «Точно проститутка». — Так вот, знаешь, — кок по-мальчишечки хихикнул. — Эта леди поцеловала меня прямо сюда — в цветок. Он изо рта только высунулся. Я знаю, что это отвратительно, Маримо, можешь не кривиться, тебя о таком просить никто не собирается. Просто знаешь, она сказала, что не видела ничего прекраснее. — Подсолнуха? — не понял Зоро, да, жизнь у дамочки явно была не сахар в этом борделе. Если это в нее кок втюрился, может, и можно было ее покатать на Санни, острова показать, пока она не померла от сифилиса. — Да нет же, вот ты дурной кактус, моей любви. — А? — Зоро ничего не понял. — Она сказала, что то, как я не способен перестать любить и желать смерти даже перед самым большим в мире страхом, страхом смерти, — это прекрасно. Она видела много пиратов, но никогда ничего подобного. И потому эти цветы… они прекрасны. Все в команде говорят, что они про смерть. А она поцеловала меня прямо в подсолнух, потому что это было про любовь. Это было… такое облегчение. Я так благодарен ей. — Почему облегчение? — вот что говорила ему та девка, а Зоро весь извелся от ревности. А это ерунда какая-то. — Что моя любовь тоже прекрасна. Что она оказалась ненужной, не потому что уродлива. Что ее отвергли не потому, что я умею только уродливо любить. Я думал, что, быть может, дело во мне. Раз, по словам Робин, это все начинается с детства, и тебя сначала не любят те, кто, казалось бы, должен был, тогда, а потом и во взрослом… — Херня! Сто раз херня! Сто раз тебе говорил!       Зоро так устал. От упрямства кока. От его вездесущих подсолнухов в честь другой. От его мыслей, что его можно не любить, когда Зоро тут рядом просто с ума который месяц сходит от одной мысли, что ему придется жить в мире без кока.       Чертов хуевотрахающийся тупой Завитушка. Как смеешь ты умирать.       Терять тоже было нечего, кок все равно не ответит на его чувства — не успеет. И отчаяние подтолкнуло Зоро. Он напал на Завитушку на его смертном одре.       Схватил лежащего на цветочной перине кока и поцеловал его прямо в губы, не обращая внимания, как мнутся и сыплются на вжатого в постель Санджи бесконечные цветы.       Тот выпучил глаза, дернулся, но был уже слишком изможден от болезни. Руки его бессильно скользили по плечам Зоро, отбиваясь. — Зоро… ты же сказал, ведь мерзко…       А Зоро целовал его и целовал, хватая жадно губами губы, подбородок, уголки рта, запуская язык в вошкающегося кока. Кок конвульсивно задергался под ним, и Зоро почувствовал в чужом рту большой цветок чужой любви.       Та девка хвалила и целовала его. Зоро же был безумно зол на долбучие любовные подсолнухи в чужую честь, что не могут прекратить лезть из кока хотя бы сейчас.       Он схватил цветок зубами, раскусил и рванул, выплевывая на пол, чтобы накинуться обратно на рот напуганного кока, где остались еще лепестки и мякоть головки. Целовал кока снова с языком, сминая в его рту оставшиеся кусочки. Не обращая внимания на ошметки чужой любви. Еще один цветок Зоро тоже разорвал зубами, как волк, и выплюнул на пол к другим своим жертвам.       Плевал Зоро, что Завитушка кого-то любит. Этой суки сейчас, когда тот умирает, здесь нет. А Зоро рядом, у него больше прав на эту любовь.       Очередной дикий, колотящий приступ кашля заставил Зоро оторваться от губ кока. — К черту эту суку, кок! — Зо… ро… — глаза кока наполнились слезами из-за того, что из горла лез очередной, очень большой и сильный подсолнух. Словно та девка соревнования через них с Зоро устраивала. «Врешь, он мой, до самой смерти будет мой». Цветы перли и перли из горла. Но Зоро не боялся вызовов.       Он опять прижался к коку ртом, достал подсолнух языком, потом зубами разорвал его. Если кок умрет от ханахаки, то не один с мыслями о той девке, которой мало его любви. А в поцелуе с тем, кто его любит. — Кок, — шептал Зоро в перерывах между поцелуями и выплевыванием белой мякоти подсолнухов. Их липкий, пачкающий сок стекал по подбородку Зоро. — Хватит думать о ней! Хватит думать, что твоей любви недостаточно! Нет ничего позорного в безответной любви! Нет ничего ужасного, что тебя не полюбили в ответ! — Мари… мо… — хрипел умирающий кок, которого с каждой минутой все больше захватывала ханахаки, вопреки уговорам Зоро больше не думать об этой девке. Кок думал только сильнее, откуда тогда целые букеты подсолнухов. И как только поместилось столько? Чоппер говорил, что бесконечное цветение — финальная стадия болезни.       Воздуха Санджи не хватало все сильнее, стебли ползли по легким без остановки, забивая все дыхательные пути. Он хрипел под неостановимыми поцелуями Зоро. Раз Чоппер не может ничего сделать, Зоро не оставит его до последних мгновений, не оставит его нелюбимым.       Он схватил его за голову, яростно вглядываясь в затуманенный взгляд. — Хватит вспоминать о ней, кок! Смотри на меня, слышишь?! — не просил, требовал Зоро. Если бы он болел ханахаки, он бы потребовал своей любви. Не то что кок, отказавшийся менять свою жизнь на жизнь ненужной Зоро девки. — Пошла она нахер, кок. Самое лучшее, что может быть в жизни, это любить тебя, кок. Я знаю, потому что я сам люблю тебя, — шептал Зоро между поцелуями и выплевыванием кусков цветка. — А эта сука не способна это понять. Если бы я мог забрать эти цветы, если бы я мог заменить ее…       Кок закашлялся так, что его тело свело судорогой, он скатился на бок, обхватывая грудь руками. Забился в кашле, вырывая, оказывается, катетер с питательной жидкостью. Ведь цветы выкачивали всю влагу из его тела, Чоппер лишь пытался продлить его мучения.       Что-то пикнуло, призывая врача. Зоро в безумии перевернул Завитушку обратно, чтобы снова целовать, вырывая зубами и выплевывая бесконечные подсолнухи. Пол был завален их ошметками. А кровать — целыми цветками, разложенными коком.       Но в лазарет уже вбежал Чоппер. — Ему нужно прочистить легкие! Зоро, что за бардак в лазарете?! Выйди сейчас же. — Нет! Я буду с коком! — Выйди! Санджи просил! — приказал строго доктор. Он хватал из чемоданчика какие-то иглы, щипцы. Зоро не хотел, кок не должен оставаться один! Но за спиной Чоппера кок махал рукой, выпроваживая его. Все же не захотел даже на смертном одре быть любимым Зоро, а не думать о той, не пожелавшей его полюбить. Тупой упрямый мишенебровый. — Что там? Что? Ты ему что-то сказал, Зоро? О чем вы говорили? — команда снаружи волновалась и толпилась вокруг двери. Они видели, как спешил сюда Чоппер.       Зоро ничего не сказал, раздвинул толпу плечами и забрался обратно в Гнездо. Безответно любить кока гораздо проще, чем знать, что он умирает.       Зоро не прочь делать это вечно, если только кок будет жить вечно.       Утром Зоро проснулся от головной боли. Он выпил все нычки, которые таскал сюда просто для того, чтобы позлить кока. Он не успевал пить так же много, как часто хотел, чтобы кок забирался к нему в Гнездо поорать. Бутылок скопилась целая дюжина.       И хотя ужасно хотелось пить, он не желал спускаться вниз. На завтрак, который готовил не кок. На корабль, где все тихие, а у Чоппера мокрые глаза, а Нами в черных очках. На палубу, где не знаешь, на чем остановить взгляд, потому что на ней нет кока. Он боялся услышать те самые новости.       Ебаный упрямый кок. Зоро сжал кимоно на груди судорожным движением. Болело сильнее, чем от удара Михоука.       Но к полудню все на палубе загомонили. Переглядывались между собой, а Чоппер то и дело выбегал из лазарета. Зоро решил, что даже искусственная вентиляция больше не поддерживает кока. И надо перестать быть таким трусом, быть может, он увидит кока еще раз. Еще живого, готового прошептать перед смертью не его, а имя любимой.       А Зоро будет там, Зоро будет слушать.       И перехуярит ему все подсолнухи.       Он спустился и, пошатываясь, подошел к накама. Те шушукались, поглядывая на Зоро. — Что с коком? — заставил он спросить себя, сам не узнал свой хриплый голос.       Все пожимали плечами. Только Усопп удивленно прошептал: — Чоппер говорит, что ему гораздо лучше. Новые цветы не зарождаются. Но он не знает, почему. — То есть? — Зоро ушам своим не поверил. — Ханахаки отступила, — аккуратно, словно боясь спугнуть новость, выдохнул Усопп. — Отступила? — громко вырвалось у Зоро. — То есть… Быть не может! — он ошалело похлопал себя по онемевшим от пьянки щекам. Вся команда уставилась на него, но Зоро не замечал. — То есть… Выходит именно вчера… Та девка померла?! Сама по себе?! Ах-хахаха! — он расхохотался. От облегчения, от счастья, от того, что не верил в чудеса и богов, но что именно чудо сегодня спасло Ророноа Зоро от отчаяния. Оглянулся на команду между раскатами смеха: — Вот это удача, ребята!       Он улыбался до ушей и светился безумной радостью, а команда смотрела на него озадаченно. Он знал, что видок у него после адской попойки не очень, но чего все замерли-то так? Бывало и хуже. Разве сейчас кок не важнее всего на свете? — Сдохла его «глыба совершенств», — просмаковал Зоро, припоминая все ласковые слова, которыми описывал Завитушка свою пассию. Завитушкино горе стало его счастьем, но он быстро все починит. — А он про нее так недавно мне распинался! — Ох, даже так, — охнул Брукк и прикрыл рот костлявой ладошкой. Усопп почему-то покраснел.       Нами вообще уставилась на него озверевшим взглядом. Робин хихикнула в ладошку: «Очаровательно». Зоро не стал обращать внимания, ему некогда, ведь там — кок. Живой. Не верилось, что можно опять следить одним глазом через дрему, как мечется по палубе вспышкой солнца светлая макушка кока, и быть уже от этого счастливым. — Кок, небось, сопли развел, что раз ему лучше, то та баба окочурилась. Пустите, мне надо с ним поговорить, — окрыленный, не верящий такой удаче Зоро двинулся к лазарету.       Но оттуда как раз вышел очень серьезный и строгий Чоппер. Он притворил за собой дверь, оглядел команду, и все притихли. — Ну что там? — прошептал напуганный Фрэнки. — Санджи лучше, — все выдохнули от облегчения. — И он написал письмо, — торжественно добавил Чоппер. Все начали недоуменно переглядываться, какое такое письмо? — С условиями, при которых он согласен покинуть лазарет, — пояснил доктор. — Аре? Он не может просто выйти? Скажи ему, что я голодный! — склонил голову на бок Луффи, самый спокойный из всей команды. — Что эта дурная башка там накалякала? — Зоро уже не терпелось увидеть кока. Пусть печального, пусть в трауре, но живого. А с грустью они справятся, у него есть накама. И Зоро.       Чоппер откашлялся для пущей важности и достал из кармана красиво сложенное письмо на белой бумаге. Зыркнул на всех, чтобы притихли и слушали. Кивнул солидно. — «Я выйду из лазарета, только если Маримо немедля бросится за борт и утопится. Встречаться с ним нет никакой возможности». Все, — Чоппер сложил письмо и вернул его в карман.       Команда замерла на секунду, ничего не понимая, пока Нами не прорвало. Она хохотала и хохотала, пока к ней не присоединился несмелый смех Усоппа и легкие смешки Робин. Луффи и Фрэнки недоумевали над своими накама, Зоро тоже чесал в затылке. — Не охуел ли там Завитушка? Такие дразнилки еще через гонца присылать. Его Завитейшество даже встретиться теперь со мной не может?! Думает, раз та девка сдохла, и он спасся, все ему можно?! — в итоге фыркнул Зоро и отодвинул Чоппера, открывая дверь лазарета.       Девка мертва, а кок жив. Сейчас начинается его игра. На пороге валялась пара подсолнухов, и Зоро небрежно отшвырнул их ногой назад. Прочь, это пройденный этап, теперь-то кок никуда не денется от зоровой любви. — Ну, здравствуй, кок, — вкрадчиво промурлыкал он. — КУДА?! — раздался срывающийся на фальцет вопль некогда больного, пытавшегося теперь от стыда забиться под одеяло.       Чопперу пришлось остаться на палубе. Нужно было заставить Нами дышать через пакет, потому что она натурально чуть не умерла от смеха.