Новый рассвет

— Блять! — рычит Дима, отпуская пистолет из рук. Тот с грохотом падает на кафель, а напряжение в ту же секунду исчезает, заставляя толпу звучно выдохнуть. Антон дрожащими руками поднимает оружие с пола. В висках отбивается ритм сердца, к которому он уже успел привыкнуть. И его это пугает гораздо больше, чем смерть от пули, выпущенной на эмоциях. К нему тут же подлетает Стас, вырывая пистолет из рук. — Ты как? — спрашивает, наверное, чисто для галочки, чтобы тот пришёл в себя. — Нормально, — отстранённо отзывает он, поднимая глаза. — Не понимаю, что на него нашло, — мотает головой, кусая губы. — Надо с ним поговорить, — он делает шаг в сторону ушедшего Позова, но останавливается, ощущая на запястье крепкие тонкие пальцы. — Не дави на него, он сейчас на эмоциях, — просит Антон, а у самого в глазах слёзы застыли, которые тот так усиленно прячет. — Он тебя чуть не убил, а ты просишь быть помягче? — усмехается Стас, словно от какой-то дурацкой шутки. — Все люди делают глупости, когда им страшно, — он пожимает плечами и отходит от него, показывая, что разговор закончен. Антон разворачивается, чтобы помочь Арсению подняться на ноги, но не находит последнего. Взглядом ищет знакомые голубые глаза, глядя в которые он всегда успокаивается. И всей душой чувствует, как ему это сейчас необходимо. Парень проходит чуть дальше, мимо нескольких рядов с креслами, игнорируя на себе чужие взгляды, ища лишь одного человека. Испытывает лёгкое чувство дежавю, но продолжает искать, скользя подошвой кроссовок по молочному кафелю. Арсений сидит у панорамного окна, поодаль от остальных, в полном одиночестве, с приспущенной у плеча рубашкой, и рассматривает царапины. Антон улыбается, наверное, впервые после пережитого ужаса. И сам не понимает, от чего. Просто приятно видеть его живым. Шастун опускает взгляд себе под ноги и, будто по воле судьбы, замечает чуть поодаль открытую аптечку и Серёжу, который обрабатывал какие-то раны сидящей на кресле девушке. Антон решает воспользоваться случаем и подходит ближе. — Я возьму парочку штук? — наклоняется он к Серёже, чуть улыбаясь. — Господи! — мужчина дёргается от неожиданности и направляет на Антона раздражённый взгляд. — Да вроде не похож, — смеётся тот, от чего Серёжа расслабляется. — Нельзя же так пугать! — он чуть треплет его волосы. — Что хотел? — Я спросил, можно из аптечки взять пару штук для зализывания ран? — Ты ранен? — Серёжа тут же подлетает, поднимаясь на ноги и хватая Шастуна за плечи. — Нет, не я, успокойся, — он чуть закатил глаза. — Для Арса. — Для кого? — мужчина нахмурил брови, всё ещё не понимая, о ком идёт речь. — Ну, для того парня, которого Дима чуть не убил, — протараторил Антон, тяжело вздохнув. — А, — Серёжа опустил взгляд, а затем вновь поднял его на парня, — ты уверен, что ему оно надо? — Серёж, ну, хоть ты не начинай! — Шастун закатил глаза. — Да, Боже, бери, — мужчина махнул рукой, возвращаясь к своему первоначальному делу. — Просто будь осторожен. — Спасибо. Антон присаживается на корточки и берёт из ящика пару бутыльков перекиси, немного бинтов, и даже находит баночку спирта. Он засовывает это в передний карман худи и уже собирается уходить, но разворачивается, услышав своё имя. — Антон! — Серёжа поднимается и подходит к парню. — Слушай, я хотел сказать тебе спасибо, — он немного смущается и отводит взгляд. — Ты правда очень помог всем, в общем, без тебя бы… — Ой, ладно, не преувеличивай, — Шастун закатывает глаза, мысленно думая, что не заслужил подобных слов. — Не будь меня, вы бы придумали что-то другое. — Может, оно и так, — Серёжа чуть усмехнулся, кладя руку ему на плечо, — но ты был здесь и есть — не обесценивай это. Он похлопал ему по плечу и развернулся, вновь возвращаясь к пассажирам. Антон немного потупил взгляд, пытаясь понять, что хотел сказать ему Серёжа. Но все мысли были заняты абсолютно другим, поэтому он не стал нагружать и без того больную голову и продолжил свой путь к голубоглазому мужчине, который всё ещё зализывал свои раны у окна. Шастун чуть улыбается, падая на кресло возле Арсения, а тот даже не вздрагивает от неожиданности, словно ждал его. — Давай помогу, — он произносит это тихо, даже слегка убаюкивающе, боясь спугнуть его внезапную открытость. Арсений убирает руку со своего плеча, даже не поднимая взгляда на того, кто сел возле него. Зачем? Он и так знает, кто это, а разрушать нависшее спокойствие не хочется. Антон смотрит на оголённый участок его кожи и боится прикоснуться. Он ведь даже не врач: его опыт — приложить пару подорожников на разбитые коленки и идти дальше, игнорируя саднящую боль. А Арсений всё равно доверяет ему. И как же Антон боится потерять его. Он аккуратно приспускает рубашку, ещё больше оголяя его руку. У него кожа бледная, и видеть на подобной разводы бордовой крови, как канцелярским ножом по сердцу. Антон зубами стягивает перчатки и обрабатывает руки тем самым спиртом, и прям ладонью стирает его кровь. Он понятия не имеет, так ли это всё делается на самом деле, но тщательно делает вид, что знает, чтобы Арсений не паниковал. А тот на него даже не смотрит, но ему приятны его прикосновения. Он немного расслабляется, чувствуя, как пальцы скользят по нежной коже, и прикрывает глаза. — Вау, даже не рычишь на меня за то, что я снова нарушаю твоё личное пространство, — Антон улыбается, вынуждая Арсения посмотреть на него. — Какой смысл повторять тебе об этом, если ты всё равно сделаешь по-своему, — он улыбается в ответ, не отводя своих глаз с его. — Да ты вроде и не против. — А почему я должен быть против? Арсений задаёт этот вопрос скорее самому себе, продолжая смотреть в глаза Антона. Они у него зелёные, словно лесная опушка в летний зной: там слишком уютно. И весь Антон внушает ему этот уют и то самое спокойствие, о котором он уже забыл. Он аккуратный, местами, конечно, неуклюжий и смешливый, но Арсений, вспоминая его улыбку и смех, понимает, что подобные черты его не портят, а, наоборот, делают чистым и таким живым. У Арсения в глазах холодный бушующий океан. Но Антону не страшно плыть по нему, потому что он верит, что Попов не утянет его на дно. Он доверяет. — Сейчас будет немного больно, — Шастун нехотя разрывает зрительный контакт, открывая баночку перекиси. — Постарайся не орать. Арсений в ответ лишь еле заметно кивнул, отводя взгляд. Антон глубоко вдыхает, словно это ему сейчас будут лить на открытые раны перекись, а не он кому-то. — Готов? — Шаст, заебал, лей уже, — раздражённо проговорил Попов, зажмуривая глаза. — Дай руку, — парень кладёт раскрытую ладонь на его колено. Арсений даже не задаёт вопросов. Либо от усталости, либо из того же доверия, считая, что Антон его заслуживает. Он сам не разобрался. Поэтому, без лишних слов, брюнет спокойно опускает свою руку на его, переплетая пальцы. Она у него тёплая, лишь кольца немного охлаждают. И от этого почему-то становится спокойно. — Будет больно, сжимай руку, — говорит он, наклоняя вторую кисть. Арсений не успевает возразить, ощущая, как острая боль прошибает всё тело. Он старается держать себя в руках, но тяжёлое дыхание выдаёт его. Мужчина сжимает ладонь до побеления костяшек, а Антон даже не дёргается. Терпит изо всех сил, разделяя боль Арсения, чтобы тому было легче. Одной рукой Антон разматывает бинт и накладывает на рану. Он чувствует, как Арсений ослабляет хватку, и парень выпускает вторую ладонь, хотя сам себе признаётся в голове, что был бы не против подольше подержаться с ним за руку. Антон подключает вторую руку, бережно оборачивая бинтом плечо Арсения. — Вот и всё! — Шастун улыбается, откладывая бинт куда-то на соседнее кресло. Он берётся дрожащими пальцами за рубашку, накидывает её сверху повязки и тянется к пуговицам. Арсений молчит, лишь наблюдая за его дальнейшими действиями, и в голове быстро, почти мимолётно, пробегает мысль, что длинные пальцы Антона так хорошо смотрятся на пуговицах его рубашки. Шастун застёгивает её, добираясь всё выше, но останавливается, чувствуя тёплую ладонь, накрывающую его костяшки. Он поднимает глаза и сталкивается с его голубыми. — Антон, я и сам могу, — он улыбается, увидев, как легко покраснели кончики ушей Шастуна. — А, да, извини, я задумался. Антон кусает губы и отбрасывает пуговицы, словно обжёгся о них, падая на спинку кресла и пряча краснеющее лицо в ворот худи. Арсений лишь тихо посмеивается, чем ещё больше смущает парня. Они сидят рядом в тишине. Антон бы ушёл, ведь его работа закончена, но что-то его держало. А Арсений и не просит его уйти, хотя пару часов назад он бы точно выгонял его, махая какой-нибудь палкой. Оба чувствуют эту перемену между ними, но продолжают молчать, понимая, что для подобного не нужно объяснений. Антон поддается течению, что постоянно видит в голубых глазах, а Арсений продолжается теряться в лесу, в глазах Шастуна. И обоих это будто устраивает. Спокойствие бережно оборачивается вокруг бьющихся в унисон сердец, позволяя глубоко вдохнуть, без страха и ужаса, которые постоянно сковывают мышцы и держат за горло. — Знаешь, — Арсений говорит тихо, аккуратно разбавляя их молчание, — я тобой восхищён, — он уверен, что говорит это впервые, и не жалеет, ведь подобное признание выходит из его уст так легко, что на губах появляется лёгкая улыбка. — Ты заблуждаешься, — Антон в ответ лишь грустно усмехается, поворачивая голову в его сторону. — Почему? Я видел, какой ты… — Смелый? Хочешь сказать это? — Антон перебивает его. — Засунь это слово куда подальше, понял? — он приближается к нему чуть ли не вплотную и смотрит на него своими глазами, в которых внезапно стало слишком много бури и ветра. — Почему? — Арсений чуть отклоняется, удивлённо смотря на него, не понимая, что он сказал не так. — Потому что то, что я делал сегодня — банальный инстинкт самосохранения и желание спрятаться от ужаса, — Антон упирается локтями в колени, смотря куда-то в пустоту. — Настоящая смелость нужна для искренности, понимаешь? А я не могу этого себе позволить. Он чувствует, как Попов придвигается к нему, чуть наклоняясь. Просит продолжить без слов, потому что задавать третье "почему?" подряд уже просто кажется смешным. Касается его плечом, почти невесомо, но чувствует его тепло. Словно говорит: "не бойся, я рядом". И это помогает. — У меня такая работа, где нельзя показывать то, насколько тебе больно и плохо, — тихо начинает он, вертя кольцо на фаланге. — И мне постоянно говорят слова любви и восхищения. Но я знаю, что любят не меня. А картинку, персонажа. И такому миру не нужен настоящий я, понимаешь? — на его лице появляется улыбка, когда он поднимает глаза на Арсения. И только сейчас он понимает, сколько в этой улыбке боли и саднящих ран, которые просто так нельзя перекрыть повязкой, чтобы зажило быстрее. Антон закрывает это красивой картинкой, ища спасения в ответной реакции. — Миру нужны живые люди, Шаст, — также тихо произносит Арсений, беря его руку в свою, заметив, как тот нервничает. — Для начала спроси себя, что делает тебя живым, — он бережно поглаживает большим пальцем его костяшки, надеясь успокоить. — Мне хочется быть откровенным и настоящим, — парень расслабляется, — но то, что я чувствую, это неправильно, поэтому я держу это в себе. — Нет неправильных чувств, Антон. Потому что ты человек, и ты имеешь право чувствовать так, как хочешь — это твоя правда, понимаешь? Главное не врать самому себе. Шастун поднимает глаза на Арсения. Он видит, как в его глазах застыли слёзы, но на лице улыбка, словно ему нужно было это услышать. — Я так устал, Арс… Губы дрожат, а по щеке уже катится слеза. Тело начинает немного трясти. Антон открывается, потому что ему хочется, чтобы Арсений увидел его таким. Он доверяет. Мужчина аккуратно берёт его за плечи и опускает к себе на ноги. Антон ложится щекой на его бёдра, положив всё своё тело на кресла. Плечи содрогаются, а слёзы текут сами по себе, оставляя мокрые следы на тёмной ткани. Арсений зарывается одной рукой в его пшеничные волосы, перебирая спутанные пряди пальцами, а второй поглаживает по плечу. Шастун хороший актёр, он умеет натянуть нужную маску. Он чувствует мир, принимая боль людей, отдавая взамен свою энергию. Он верит в людей и находит в этом своё спасение. Но ему нужно, чтобы кто-то верил в него. Видел его настоящего и не отвергал. И Арсений принимает его таким: сломленного, со слезами на глазах, с чувствительным сердцем. Арсений успокаивает его, гладит руками по телу и волосам, чувствует, как он расслабляется и прикрывает глаза. Он берёт его хрупкое доверие и прячет где-то внутри себя. Арсений, давно разочаровавшийся в людях, верит в Антона, ценит его таким, какой он сейчас. Он смотрит на его покрасневшее лицо сверху вниз, ведёт пальцем, почти не касаясь его кожи, по щеке. Шастуна это расслабляет и он проваливается в сон, потому что может доверять. Арсений всё ещё восхищается им. Тому, как он чувствует. Тому, какой он есть. И он хочет внушить это Антону, продолжая невесомо водить пальцем по нежной коже. Арсений чувствует, как сам расслабляется, видя спокойное лицо Антона. Он, лишённый всякой эмпатии, впервые, наверное, радуется тому, что кому-то стало лучше. Чувствует, как страх довериться кому-то погребён остатками разрушенного барьера, за которым он прятался, натягивая маску деспота. Арсений, если быть честным, всегда считал себя трусом: человеком не способным признать свои ошибки, не умеющим отпускать прошлое. А Антон словно учит его: давай, перешагни это, будь открытым — тебя примут. Антон действительно смелый, и Арсений сделает так, чтобы он это понял. Он поднимает глаза и первое, что видит, как Дима разговаривает с Оксаной, у которой спящий ребёнок на руках. Сама судьба словно подкидывает ему шанс для исправления, шанс стать чуть смелее, а, значит, чуть ближе к Антону.

***

Стас, спрятав оружие, догоняет Позова, который уже успел упасть на ближайшее кресло и закрыть лицо руками, осознавая, что мог натворить. — Ты совсем охуел?! — Стас садится рядом, тут же задавая риторический вопрос. — Стас, не капай на мозги, — вымученно произносит Дима. — Не капать на мозги? — удивлённо повторяет за ним мужчина. — Ты только что чуть не убил его, ты в своём уме вообще? — Меня тоже чуть не убили вообще-то. — Давай, как долбоёб, стрелки переводи, — Стас закатывает глаза. — Вы оба друг друга стоите. От страха творите полную хуйню, закрывая глаза на обстоятельства и здравый смысл. — Знаешь, если бы ты побывал на моём месте, ты бы сейчас не возмущался. — Только ты забываешь, что я был на твоём месте. И все были. Напряжённая тишина нависает над ними, касаясь плеч. Дима устремляет взгляд в одну точку, медленно понимая, что Стас прав. Но он не хочет это признавать, молча щёлкая пальцами. — Мы все были на грани жизни и смерти, Дим. Не тебе судить, кому жить, а кому умереть — мы все должны держаться вместе. Иначе нас просто прикончат. Дима молчит, кусая губы. Он упирает локти в колени, складывая руки в замок. Голова пухнет от нахлынувших событий и пережитого стресса, который всё ещё не отпускает, словно кандалами обвиваясь вокруг ног. — Ты вообще врач, а тот, кого ты пытался убить — вроде микробиолог. Вам стоит поговорить, попробовать сработаться, — Стас чуть улыбается, по-дружески ударив Диму по плечу. — Я не буду с ним разговаривать! — тут же возмутился Позов, отлипнув от точки, что нашёл на стене, и посмотрев на Стаса. — Я не прошу тебя делать это прямо сейчас! Просто подумай и сделай выводы. — Стас, притащи аптечку! — голос Серёжи из глубины зала бесцеремонно врывается в их разговор. — Сейчас! — кричит Стас в ответ. — Ты меня понял? — он вновь наклонился к Диме. — Да понял я, понял, иди уже, — он пихает его рукой в плечо. Стас в ответ лишь улыбается и поднимается на ноги, оставляя Диму в одиночестве. Он уверен, что тот примет верное решение. Как бы он ни противился, Дима всегда поступает по правде, даже если это бывает трудно. Он поднимает глаза и осматривает зал. Сам не знает, для чего, видимо, чтобы убедиться, что всё встало на свои места: люди вновь разбились по кучкам, помогая друг другу обрабатывать раны и даже о чём-то переговариваясь с теми, кого видели впервые. Позову показалось это хорошим знаком. Его взгляд цепляется за знакомую фигуру. Девушка держала на руках маленькую девочку, поглаживая её волосы. Дима до сих пор думает о том, что спасло этих двоих. Он не тот человек, который верит в чудеса: подобные случаи лишь пробуждают в нём больший интерес, стремление разобраться. Он подходит к ней, тихонько садясь рядом. Ничего не говорит, понимая, что это лишнее. Стрессовые ситуации развязывают нам язык, потому что человек хочет быть услышанным, хочет поделиться переживанием с тем, кто рядом. Для этого нужно лишь время. Оксане потребовалось немного. — Она только уснула, — говорит почти шёпотом, касаясь её лба. — Температура держится, — она поворачивается к Диме, пытаясь найти в его глазах ответы на все свои вопросы. — Кто это? — спрашивает он, проводя рукой по светлым волосам спящего ребёнка. — Просто девочка с добрым сердцем, — Оксана чуть улыбается. — Она очень помогла мне, а я помогаю ей. — Чем она болеет, не узнавала? — Позов задаёт наводящие вопросы, чтобы девушке было проще ответить на главный, который его волновал, позже. — Не знаю, — Оксана мотает головой, — похоже на обычное ОРВИ или остаточное после него. — А ты… не помнишь, как это случилось? — он запинается, мысленно коря себя за то, что ей приходится вспоминать пережитый ужас снова. — Я зажмурила глаза, потому что была уверена в том, что умру, — начала она дрожащим голосом. — Но я не могла её оставить там, понимаешь? — девушка вновь посмотрела на Диму, словно оправдывалась за свой порыв, а тот увидел в её глазах слёзы, которые вот-вот выйдут наружу. — Она видела, как её маму убивают, это же… это просто... — Ладно, всё, не вороши это, — Позов берёт её руку в свою. — Я тебе обещаю, что мы разберёмся с этим. Он врёт. Он ни в чём не уверен. Но всё равно даёт это обещание, чтобы взрастить надежду, что даст такое нужное успокоение. И Дима не боится брать на себя ответственность за эту ложь и говорит сам себе в голове, что обязательно попытается. Его обещание услышано судьбой. Дима замечает чуть поодаль от себя микродвижение и поднимает голову, встречаясь взглядом с Арсением, который тоже, как и Дима, решил постараться. — Поговорим? — спрашивает Арсений, чисто убедиться, настроен ли тот на примирение? — Оксан, я отойду на пару минут, — он погладил её по руке и, получив в ответ кивок, поднялся на ноги, следуя за мужчиной. Они остановились у панорамного окна, где нет лишних ушей и глаз. За окном уже начинает светлеть, и это даёт дополнительные силы, чтобы бороться дальше. Молчат, понимая, что оба виноваты, но признаваться в этом не спешат. И это осознание будто само собой появляется в воздухе, не требуя огласки. Но Арсений так не считает. — Я хочу извиниться перед тобой, — начинает он. — Я не должен был оставлять тебя за дверью тогда. Мне просто стало страшно, я это признаю, хоть и понимаю, что это такое себе оправдание, — смотрит в пол, словно нашкодивший ребёнок, чем вызывает у Димы лёгкую улыбку. — Мне тоже страшно, Арс. И это нормально — испытывать его. И я тоже был не прав, когда пошёл на его поводу. Прости, — они встречаются взглядами, замечая, что у обоих в глазах нет ни капли презрения. — Мир? Позов протягивает ему руку, показывая своё желание закрепить те первые шаги, что каждый сделал. Арсений улыбается, разделяя его порыв, и жмёт его руку, ощущая в ладони начало дружеского тепла. — Мир.