Артефакт Бездны

«Оказалось, эволюция сыграла с нами злую шутку. Мы потратили тысячелетия, чтобы обезопасить себя от вселенной, а она просто ждала, пока мы станем достаточно умны, чтобы в полной мере осознать своё ничтожество. Наши импланты — лишь высокотехнологичные ошейники для домашнего питомца, которого впервые выпустили в дикий лес».

***

      На далеком Окраинном мире, в эпоху 5513-го года, время остановилось, чтобы напомнить о возрождении надежды и стойкости людского духа. Отношения между различными фракциями и независимыми колониями, рожденными из смелых космических беженцев, расцвели в гармонии и созидании. Вместо того, чтобы оставаться лишь местом опасностей, войн и беззакония, этот мир превращался в оазис прогресса и свободы, где экономика пульсировала жизнью, а торговля разливалась рекой возможностей. Города быстро возводились из кристаллических призм и металлов, отражая свет далекого солнца. Каждый поселок был уникален, пропитан амбициями и мечтами тех, кто в них жил. Многие прибыли странным образом: кто-то вырвался из цепей работорговли, другие оставили за собой руины поселений, разрушенных механоидами, а иногда новоселы таинственным способом, словно падающие звезды, предвещающие новую жизнь, спускались с небес в аварийных капсулах спасения. Из этих поселений вырастали протогосударства с собственной экономикой, законами, патрулируемыми торговыми путями и дисциплинированными армиями, одетыми в униформу, сшитую с гордостью. Их солдаты охраняли не только склады, но и будущее. И весь этот Окраинный мир, это гигантское суровое полотно, начинало заполняться островками спокойного, упорного света.       Но тьма не сдавалась. В этой гармоничной симфонии диссонансом звучала яростная музыка диких пиратов. Для них стабильность была клеткой, а закон — оскорблением. Их звезды зажигались в ослепительных вспышках плазменных зарядов и рёве гранатомётов. Философия их была проста: чем пышнее расцветает цивилизация, тем сочнее её плоды для сбора. Они проносились по поселениям как ураган, не оставляя после себя ничего, кроме пепла. Наглость пиратов, их абсолютное бесстрашие превращались в бесконечное, ничем не ограниченное мародёрство, простирающееся за пределы морали. Они не щадили ничьего страдания, сметая всё на своём пути, будто стихия, которая не прощает слабых. В их жажде власти и наживы пиратам было безразлично, что стояло за стенами надежд и мечтаний, ведь многие из тех, кто пережил разрушительную ядерную войну, внезапно нахлынувшую в зелёном аду пламени, оставили за спиной родных и друзей, чтобы выжить. Они бежали от катастрофы, обломков прошлого, бросая всё, порой даже свою совесть, в погоне за очередной попыткой выживания в этом неизменно жестоком мире. Пираты, возомнив себя богами хаоса, преследовали лишь свою выгоду, не размышляя о миллионах разбитых судеб, не щадя ни одного неповинного. Их разъярённо жгущие опасные шаги оставляли за собой кровавый след в истории Окраинного мира уже не одно столетие.       Одними из тех, кто навсегда изменил судьбу планеты, были мусорщики — категория пиратов, чьи имена звучат как шорох гнилых листьев в тени заброшенных свалок. Ксенораса этих сморщенных существ, покрытые пылью и сажей, привыкла к дымке серого неба и запаху гниения, являясь порождением самой глубины разрушенного мира. Их тела практически невосприимчивы к болезням, а разум — к страху или усталости. Генетически зависимые от стимулирующих наркотиков, они жадно поглощали их, наполняя свои жизни иллюзией бесконечной силы и блаженства. Мусорщики заселяли свалки и руины, превращая оставленные чужие города в свои логова, нападая на поселения в поисках долгожданного белого порошка «психина». Агрессивные и безжалостные, они никогда не боялись токсичных заражений или ядовитых веществ, ведь их организм был выстроен особым образом, что позволяло им принимать в себя столько наркотиков, сколько захотят, не опасаясь смерти. Необычный генетически измененный метаболизм превращал их в живые оружия, устойчивых к любой биологической атаке. Долгое воздержание от психина неминуемо приводило к смерти, ведь именно так создала их генетическая природа, делая их молчаливым напоминанием о преступлениях человека против природы самой жизни. Мусорщики селились в руинах, превращая развалины чужих городов в свои зловонные ульи, откуда совершали набеги в поисках драгоценного порошка. Они были слепыми орудиями своей зависимости, пока не произошло нечто невозможное. Помимо грабежа или засад, они начали анализировать и изобретать. Их, казалось, коллективный разум, сплетённый в подземных норах из проводов и украденных данных-ядер, стал мегамозгом, впитывающим знания. Они взламывали защищённые каналы Империи, похищали их чертежи, разбирали до винтика трофейное высокотехнологичное оружие и не просто копировали его, а улучшали, приспосабливая к своей чудовищной эстетике. Из диких зверей они превратились в стратегов, из мародёров в техно-шаманов, чья мощь начала бросать вызов самим имперским легионам. Там, где должна была быть лишь пыль и забвение, они воздвигли свою цитадель из обломков и безумия, став напоминанием о том, что на Окраине даже самая тёмная глубина может породить свою пугающую форму света.       Империя, наследница сверкающего мира Софиамунда, долгое время была неприступной скалой в бурлящем море Окраинного мира. Её корабли бороздили небо, как плавучие замки. Их аристократы, облаченные в мантии с голографической вышивкой, говорили на языке, усыпанном титулами и архаичными оборотами. Их сила основывалась не только на технологиях, уцелевших после «Великого Исхода», но и на несокрушимой вере в свой порядок, кодекс и собственное превосходство. Они торговали лишь с теми, кто был удостоен королевской милости, считая всех остальных временным недоразумением на лике планеты. Но теперь эта скала дала трещину. Непобедимость, казавшаяся вечной, оказалась мифом. Столетия назад они бежали от катастрофы, бросив свой родной мир. Теперь же тень поражения настигла их и на этой планете. И отбрасывали эту тень те, кого имперские легионеры с презрением называли «грязевые кроты» — мусорщики.       Их война, вспыхнувшая в 5503-м и бушевавшая шесть долгих лет, стала водоразделом эпох. Она завершилась катаклизмом, изменившим лик планеты. Некогда цветущие южные равнины теперь представляли собой выжженный ядерным гневом пейзаж. Земля спеклась в стекловидное крошево, испещрённое кратерами, наполненными дождевой водой цвета ржавчины. Воздух над этим морем пепла и токсинов дрожал от жары, источая смертельный запах распада. Среди этого запустения, как разбитые кости гигантов, торчали остовы гниющих деревьев. Их обугленные скелеты, покрытые странными радиоактивными наростами, тянулись к небу, вечно затянутому жёлто-зелёной пеленой. Солнце, пробиваясь сквозь эту мглу, отбрасывало искажённые тени, напоминавшие о мгновении, когда жизнь была испарена вспышкой ярче тысячи солнц. В тишине, прерываемой шелестом мутировавших насекомых и потрескиванием фонящей радиации, звучала печальная симфония конца.       Весь Окраинный мир содрогнулся и объединился перед лицом этой угрозы. Города-государства, вечно враждовавшие друг с другом, забыли распри. Торговые лиги направили свои ресурсы на борьбу. Отшельники и охотники за реликвиями вышли из тени. Это была первая по-настоящему планетарная война, где битва велась не только на полях, но и в информационных сетях, в подземных бункерах, в лабораториях, где пытались найти противоядие от нового ужаса.       И победили в ней мусорщики.       Их гений, подпитываемый отчаянной жаждой и извращённой связью с отравленной землёй, оказался страшнее имперской дисциплины. Они украли чертежи Империи, затем переварили их, сплавили со своей чудовищной интуицией и дарами мутировавшей биологии. То, что у имперцев было громоздким генератором, у мусорщиков стало компактной, шипящей сферой нестабильной энергии. Их сваренная из обломков и пропитанная радиоактивными смолами броня игнорировала лучи имперских бластеров. А самое страшное оружие с ядерными зарядами было не просто скопировано, а улучшено. Их ксенораса черпала силу из самой радиации. Там, где обычный солдат погибал от лучевой болезни, мусорщик мужал, его напитанные смертоносными частицами клетки начинали флуоресцировать зловещим внутренним светом. Создание бомб для них было актом творения, и каждый грибовидный столб расширял границы их родной стихии, превращая новые земли в смертоносную пустошь, где могли процветать только они. На руинах юга, среди руин имперских цитаделей и оплавленных лесов, мусорщики воздвигли свои алтари из фонящего металла и отходов. Они стали творцами новой географии и архитекторами радиоактивной эпохи, где их врождённый иммунитет стал величайшим оружием, а сама смерть — союзником и почвой для будущего роста. Империя, некогда бежавшая от одного апокалипсиса, теперь в ужасе наблюдала, как в этом мире рождается другой, и творцами его были те, кого она считала не более чем отбросами.       Технологическое превосходство Империи было абсолютным. В её арсенале были нейросканеры, способные выуживать воспоминания из подсознания, и капельные инъекторы, растягивающие секунду боли в вечность. Импланты «Истины» внедрялись в мозговой ствол, подавляя волю и заставляя язык говорить против желания сердца. Но против мусорщиков эта сверхъестественная механика разбивалась, как о черную скалу. За все шесть лет войны ни один мусорщик не проронил ни слова. Плененные встречали взгляд допрашивающих пустотой, лишенной даже презрения. Импланты «Истины» натыкались на биологический барьер — перестроенную нервную систему, где центры страха и боли были переназначены или просто выжжены неизвестной технологией. Когда сканеры все же начинали пробивать эту защиту, пленник успевал совершить последнее действие: резким движением разбить голову о стальную балку или откусить себе язык. Они носили «пояс смертника» — устройства, начиненные шрапнелью и химическим нервно-паралитическим агентом, срабатывавшие от остановки сердца или по радиосигналу. Видя это, даже самые безжалостные имперские капитаны начинали сомневаться: стоит ли ценная информация риска потерять трех бойцов, которые погибнут, пытаясь пленить смертника на поле боя? Псионики Империи, чьи способности могли усмирить бушующую толпу или вызвать кататонический ужас у целого взвода, впадали в ступор. Их тончайшие пси-импульсы, проникающие в разум, натыкались на пустоту. Не на защиту, а на отсутствие того, что можно было бы атаковать. Сознание мусорщика напоминало заброшенный бункер: тёмный, фонирующий шумом нечеловеческой воли, но лишённый узнаваемых образов, эмоций или внутреннего диалога. Казалось, их коллективный разум, их «мегамозг», вырастил у каждого индивидуального носителя психический иммунитет — абсолютную глухоту к внешнему влиянию. Эта непроницаемость, возможно, рожденная в котле мутации и зависимости, вызывала у имперских офицеров нечто худшее, чем страх: леденящую зависть. Такую волю нельзя было купить, создать или воспитать. Её можно было уродить только в отравленном аду.       Падение Империи, как и любая трагедия могущественной державы, было порождено не одним событием, а цепочкой ошибок, каждая из которых усугублялась и тянула за собой череду разрушений. Главной и роковой ошибкой стала измена. В центре этого трагического распада стояла женщина-командир, чьим стратегическим умом и лидерством держалась вся военная мощь Империи. Её сердце и мозг являлись небесным маяком и освещали путь армии, не допуская хаоса до тех пор, пока неожиданно она сама не покинула свой пост. Этот акт стал крушением незыблемой опоры, разрывом в живом организме имперской обороны. Её исчезновение стало раной, которая кровоточила медленно и мучительно, высасывая из системы жизненные силы, оставляя её уязвимой и бесформенной. Эта женщина занимала самый высокий пост в сословии «Военных», она знала все тайны: включая слабости врагов и союзников, секреты технологических достижений и до их стратегических планов. Её талант укреплял всю имперскую систему обороны планеты, а тысячи солдат, офицеров и генералов, многие из которых обладали мощными пси-способностями, были подчинены её воле. Они могли разрушать и созидать в одно мгновение, опираясь лишь на мудрость своего командира. Но без её руководства имперская армия превратилась в смутное море хаоса. Стратегическая путаница, вызванная необъяснимым исчезновением командующей, породила бремя дезорганизации и неспособность адекватно реагировать на угрозы. В это время мусорщики, наращивая свою технологическую мощь, пламенем яростного пожара жадно забирали у Империи последний шанс на спасение. В итоге, вместо того чтобы восстановить былую мощь и возродить тот мир, из которого империя когда-то бежала, из руин их собственных городов и аванпостов вырос пепел, являясь печальным напоминанием о том, что даже сильные рушатся, когда теряют свою внутреннюю опору и предают самих себя.       Теперь гигантские корабли-города Империи висят на низкой орбите. Они более не парят, а лишь медленно дрейфуют над планетой-могилой, вечным пожаром южных равнин и ядерной зимой, окутавшей остальной мир. Их сияющие шпили отражают багровое зарево руин внизу. Они стали самодостаточными тюрьмами, металлическими мирами, где придворные интриги теперь ведутся у края гидропонных плантаций, а последние ресурсы тратятся на поддержание искусственного солнца в центральном атриуме. Иногда с них спускаются челноки для отчаянной разведки. Но они возвращаются пустыми, их корпуса покрыты кислотными пятнами и радиоактивной пылью. Планета мертва для них. И так они плывут, эти величественные призраки Софиамунды, по черному океану космоса. Не вперед к новым мирам, а по кругу, вокруг своей погибшей мечты. Немая орбитальная эпитафия империи, которая пала не от меча врага, а от тишины собственного командира и непроницаемого молчания тех, кого она считала недочеловеками.       Не счесть, сколько душ испарилось в ослепительной вспышке. Каждый взрыв был миниатюрным солнцем, рождающим смерть. Они выжигали континенты, превращая леса в угольные рисунки на стекловидной земле, а города в силуэты теней, отпечатанные на камне. Радиация проникала в почву, воду, саму ткань экосистемы. Около семидесяти процентов поверхности планеты стало непригодным для обычной жизни — памятником ядерному безумию в масштабах геологической эпохи. И среди этих фонирующих пустошей бесследно растворились сами творцы апокалипсиса — мусорщики. Как будто, выполнив свою миссию уничтожения Империи, они ушли в тень порождённого ими же ада, став его неотъемлемой частью. Их опорные пункты опустели, оставшись лишь грудами странного, покрытого наростами металла, который не брала даже радиационная коррозия.       Великое переселение устремилось на север. Относительно чистые северные широты стали последним прибежищем для выживших. Мусорщики, по неясной логике или стратегическому расчёту, почти не трогали север. Для немодифицированных генетикой людей — тех самых учёных, инженеров и перебежчиков, чьи знания и предательство помогли мусорщикам одержать верх, — этот север стал своеобразной «почётной ссылкой». Их поселили там, предоставив самим себе, как бы говоря: «Выживайте. Вы ещё можете пригодиться». Они были живым резервом и странным симбиозом, связью между погибшей цивилизацией и новой силой, ушедшей в тень. Среди выживших ходили леденящие душу рассказы о фигурах в потрёпанной имперской или нейтральной одежде с пустым взглядом. Бывшие имперские гвардейцы, солдаты, учёные и торговцы. Их находили бродящими по пустошам или уже внедрившимися в молодые северные общины. Они не помнили своего прошлого, их воля была сломана и перепрограммирована методами, непонятными даже бывшим имперским псионикам.       Четыре года тишины, за которые ядерная зима начала слабеть, и люди впервые за долгое время увидели настоящее голубое небо без обязательной фильтрации противогаза. Северяне не пали духом. Используя уцелевшие знания и технологии, они разработали систему электростатических полей — гигантские гудящие решётки, которые притягивали и осаждали радиоактивную пыль из атмосферы. Шаг за шагом они отвоёвывали у смерти клочки чистой земли. Их города росли как суровые крепости жизни, где царили свои законы, рождённые жестоким опытом утраты. Здесь ценились практический ум, упорство и верность своей общине. Юг же оставался запретной зоной, гигантской болеющей раной на теле планеты. Мощные остаточные излучения и электромагнитные аномалии сводили на нет работу очистных полей, делая любые экспедиции туда крайне рискованными. Юг стал мифом, проклятым местом, где, по слухам, всё ещё бродят мутанты и таинственные «чистильщики» — возможно, последние из мусорщиков, возможно, нечто новое.       Мусорщики стали легендой, страшной сказкой для устрашения детей. Но в тишине ночи, когда ветер с юга приносил едва уловимый металлический привкус, каждый житель северных городов непроизвольно вздрагивал. Страх проник в кровь и кости, став частью коллективной памяти. И всё же жизнь брала своё. На севере, в объятиях холода и под отвоёванным чистым небом, заново рождалась цивилизация. Они нашли свой рассвет в упорном труде по очищению родной земли. Каждый выращенный колос, каждый ребёнок, родившийся без генетических отклонений, уже был для них величайшей победой. Они стали цветами, проросшими сквозь пепел, доказывая, что даже после самого страшного огня земля может дать новые ростки. Но они никогда не забывали, что юг, окутанный тишиной и излучением, всё ещё хранит тайну и, возможно, спящую угрозу.

***

      Среди безмолвных просторов тайги, где вековые сосны гнули свои спины под тяжёлыми белыми одеялами, сиял необычный оазис. Он был подобен единственной тёплой искре, затерявшейся в ледяной груди «Серого хребта». Это был бар в пригороде великого «Синеграда», одной из самых могущественных жемчужин севера. Сам город был вырублен из гордости. Его острые шпили пронзали низкое северное небо, споря высотой лишь с редкими проплывающими облаками. Их вершины виднелись за многие мили — маяки цивилизации в белом хаосе. В этом каменном улье за стенами из уранового сплава и энергетических щитов люди отлили свои амбиции в сталь и бетон. Мечты, которые всего несколько лет назад казались бредом умирающих от облучения беженцев, теперь материализовались в линиях монорельсов, в сиянии неоновых реклам голографических театров, в гулком грохоте подземных заводов. Синеград не только выжил, но и засиял, притягивая к себе всё: товары, технологии, авантюристов и надежды со всего уцелевшего севера.       Бар стоял на передовой этой надежды. Пригород, в котором он обосновался, являлся местом, где цивилизация делала свою первую передышку. Сюда стекались те, кто мчался по ледяным трактам на гусеничных тягачах, шипящих антиграв-салазках или допотопных, но верных дизельных грузовиках, чьи выхлопы замерзали в воздухе белыми облачками. Расчищенные от снега плазменными резаками дороги были похожи на зарубцевавшиеся шрамы на теле тайги. Они качали в город ресурсы, а из города мечты. И на их перекрёстке бился этот уютный уголок. Двери барам из массива местной железосодержащей сосны были покрыты резьбой, приглашая внутрь. Тут были вырезаны спирали тепла, вьюги, переплетённые корни очага и лучи далёкого желанного солнца. Каждый завиток, вырезанный рукой мастера или, возможно, точной рукой дроида, светился изнутри мягким золотым светом, просачивающимся из щелей. Они хранили холод снаружи и обещали нечто большее, чем просто тепло, внутри. Рядом с баром кипела жизнь иного рода. Прилавки, больше похожие на укреплённые бункеры, предлагали всё, что может понадобиться выживающему человечеству: от сушёной оленины и мёда, не знавшего радиации, до консервов с маркировкой «до Катаклизма». Но рядом, под брезентом, лежало и настоящее богатство: бионические протезы с гарантией, энергетические ячейки, потёртые импульсные пистолеты. Запахи здесь были резкими — машинное масло, спирт и сладковатый дымок психотропных трав для тех, кто хотел забыться. Напротив высилась двухэтажная гостиница «Северное сияние». Её стены были обиты теплосберегающими панелями и украшены искусно нанесённой голографической изморозью, мерцавшей разными цветами. С её балконов открывался вид прямо на фасад бара «Альноре», чьи окна были жёлтыми глазами в снежной тьме. Окна «Альноре» с утра до ночи плакали стекающими ручьями конденсата, а снаружи их украшали созданные дыханием зимы морозные узоры. За этими стёклами клубился другой мир. Свет внутри был тёплым и янтарным, рождённым пламенем настоящих свечей и камина. Он дрожал на лицах, выхватывая из полумрака жест кружки, улыбку, нахмуренные брови над картами. Пахнущий смолистой сосной и сушёным мхом дым от камина вился к потолку, пропитывая одежду всех входивших неизменным ароматом гостеприимства. Внутри пространство жило своим ритмом. Деревянные полы, протоптанные тысячами сапог, скрипели усталой песней. За стойкой из тёмного дерева стоял его хранитель. Мужчина с лицом, на котором морщины ложились от частых улыбок, и с руками, знавшими тяжесть как бочонка, так и дробовика из-под стойки. Его добрый взгляд встречал абсолютно каждого. Он мог без слов налить кружку горячего сидра промёрзшему трактористу и столь же молчаливо отодвинуть ящик с лучшим виски в сторону запылённого, но богато одетого торговца информацией.       В углу на расстроенном, но оттого только более душевном пианино местный музыкант вызывал из чёрно-белых клавиш пронизывающую душу мелодию. Он не видел улыбок, но слышал их в сменяющемся гуле голосов. За одним столом мог сидеть грубый охотник, пахнущий порохом и кровью, и учёный-генетик из Синеграда в безупречно чистом халате. Они могли спорить о цене шкуры или молча наблюдать за игрой в кости. Бар «Альноре» был местом, где циркулировали новости, слухи, надежды и страхи. Над вывеской, скрипевшей на ветру, в чёрном бархате неба сверкали ледяные бриллианты звёзд. Внутри же рождалось своё созвездие из звона бокалов, всплесков смеха, глухого гула разговоров и вечных, убаюкивающих аккордов пианино. И пока бармен вытирал стойку, посматривая на дверь в ожидании новых, заиндевелых теней с мороза, его бар хранил главное сокровище Севера: не тепло очага, а тепло общности.       В пропитанном дымом и спиртным полумраке зала на пыльном паркете, изъеденном следами каблуков, плыла голубая тень. Это была стриптизерша — худая, почти эфемерная, с кожей цвета лунного молока, подернутой легкой синевой. Ее лишенное мышечной грубости выживания тело было создано для иного: для плавных змеиных изгибов, для геометрии соблазна. Мягкий, приглушённый свет сценических фонарей, пропущенный сквозь цветные фильтры, лепил её из мрака. Она казалась ожившим сном, материализовавшимся из темных грез и табачного тумана. Это была девушка-ангел — творение утраченных биотехнологий, живое произведение искусства с пустым местом в душе, предназначенным для заполнения чужими желаниями. Каждое движение было пропитано болезненной, почти неестественной красотой. Она ловила взгляды, обещала близость взмахом ресниц и тут же отступала в тень, превращаясь в недостижимую иллюзию. Зрители, будь то уставшие наемники, замкнутые торговцы или озлобленные охотники, замирали. На миг в их глазах гасла усталость и оставалось лишь гипнотическое поглощение. Длинные и белые волосы были вторым облачением. Они то скрывали лицо, оставляя видеть только губы, то отбрасывались резким движением головы, открывая взгляд. А взгляд этот был главным оружием. Слишком большие для этого тонкого лица глаза цвета весеннего талого льда не выражали ни страсти, ни скуки. В них было искушение как состояние бытия. Они смотрели сквозь человека, внутрь, находя там грязное и жаждущее желание. На её хрупких плечах и вдоль ключиц вились татуировки — не грубые наколки обитателей окраин, а изящные, словно вытравленные серебром узоры. Цветы, которых не было на этой планете. Странные геометрические символы. Напоминание о клейме. О долге и о том, для чего она была создана: вечная куртизанка, живое зеркало для чужих эмоций. Её стройная талия, обвитая тончайшей синтканевой лентой пурпурного стринга, вращалась перед самыми лицами. От неё исходил запах цветущего персика, сбивающий с толку далекие отделы мозга. Туфли на высоких каблуках отбивали на сцене гипнотический стук. Из-под тонких ремешков выглядывали аккуратные и бледно-голубые, как фарфор, пальцы ног. Прозрачный бюстгальтер содержал не столько тело, сколько идею, обещание и главный секрет её расы — совершенную форму, лишенную необходимости или смысла, кроме как быть желанной. Расширенные алкоголем мужские зрачки с животной жадностью следили за игрой света на этой искусственной коже, вечно не поспевая, вечно оставаясь на шаг позади её движений. И она ловко, с врожденным или вшитым знанием играла с этим, меняя стиль от меланхоличного контура к резким, отрывистым толчкам бедер, на мгновение открывая чуть больше, чем позволяли законы приличия и света. Её танец был вакуумом, который вытягивал внимание из углов зала. Один за другим посетители отрывались от барной стойки, карточных игр, своих мрачных мыслей, притягиваемые к этой голубой оси, вращающейся в центре вселенной «Альноре».       Точильный холод за стенами лишь нарастал. Зимний ветер метался по улицам, выворачивая старые вывески с хрустальным скрежетом. Внутри бара давление достигло точки кипения. Новая волна странников нахлынула в помещение, сметая собой прежний уют. Они вваливались грубо, толкаясь, не глядя по сторонам, их единственной целью было втиснуться между стенами, где не свистел ветер. Грубые обветренные лица с обмороженными щеками и колючими взглядами заполонили пространство. Шум стал физическим — гул голосов, грохот поставленных на пол тяжелых рюкзаков, скрежет переставляемых стульев. Он давил на уши, заглушая даже вой стихии за окном. У столиков схлестнулись миры. Бывшие военные в потертой пехотной броне, с выцветшими нашивками давно распущенных подразделений, спорили о достоинствах плазменных горелок против импульсных винтовок. Рядом, не обращая на них внимания, чавкали и хлюпали одинокие бродяги, вцепившиеся в свои тарелки. Воздух стал неподвижным и тяжёлым, спёртым от дыхания, влажной шерсти и перегара. Даже когда все столики превратились в островки в этом человеческом море, приток не прекращался. Люди стояли вдоль стен, сжимая в руках кружки с пивом, пена с которых переливалась через край и падала на пол, сливаясь с грязью. Тусклые от усталости или заострённые алкоголем взгляды блуждали по залу, цепляясь за возможности, будь то свободный угол, чужая еда или женщины. Официантки «Альноре» в эту ночь больше походили на фехтовальщиц, пробивающихся через строй. Они балансировали с подносами, высоко поднятыми над головами, ловко уворачиваясь от хватающих рук и «случайных» прикосновений. Их ответы на похабные шутки были давно отточены: холодный взгляд, язвительная, но не переходящая границ фраза, иногда — резкий, точный удар ребром подноса по слишком навязчивому пальцу.       И именно в этот момент, когда казалось, что бар вот-вот лопнет по швам, бармен принял решение. Он отодвинул полку с запотевшими бутылками, сделал шаг, уперся рукой в стойку и с силой, о которой не давала догадываться его добродушная улыбка, взобрался на неё. Он возвышался над толпой. На нем была простая, плотно облегающая синтканевая жилетка, под которой угадывалась жесткая бронепластина. Из-под черных брюк торчала рукоять большого тесака, а в его руках лежал компактный пистолет-пулемет. Резкий звук спускового крючка, и три короткие очереди, звонко щёлкнувшие в потолок, пронзили гул. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, в которой был слышен только треск поленьев в камине. Все головы повернулись к стойке. «Внимание на меня!» — его голос обрёл металлическую, не терпящую возражений мощь. — «С этого момента бар — для платящих гостей. Кто пришёл погреться — марш отсюда. У вас есть тридцать секунд. Отсчёт пошёл».       Не добавляя ни слова, он спрыгнул обратно за стойку и, отвернувшись, сделал вид, что снова занят бокалами, словно только что не совершил акт абсолютной власти. Пистолет-пулемет лежал на барной стойке на виду, дулом в сторону двери. Тишина сменилась раздражением. Это был звук десятков людей, чьё выживание всегда зависело от умения дать сдачи. Они переглядывались, сжимая кулаки и фыркали, глаза метали искры в сторону стойки. Но они также видели решимость в глазах хозяина бара. Видели, как из-за занавески у служебного входа выглянуло лицо одного из «вышибал» — огромного, молчаливого увальня с гидравлическим усилителем на правой руке. Медленно и нехотя толпа начала шевелиться. Кто-то стал застёгивать потрёпанный пуховик. Кто-то сгрёб со стола жалкие пожитки. Движение к выходу стало лавинообразным. На полу осталась картина мирского апокалипсиса: лужи алкоголя, осколки стекла, объедки, растоптанные в грязи. Уборщики с вечно уставшими лицами и проворными руками уже вынырнули из тени и принялись восстанавливать порядок. И тут сквозь этот хаос прозвучал резкий и чёткий стук каблуков. Девушка-ангел ступала по грязному полу, но её шаги были лёгкими, будто она парила на миллиметр над ним. Её голубая кожа в отблесках уцелевших свечей казалась неземным сапфиром, а длинные белые волосы — струящимся светом. Украшения на её запястьях в виде тонких цепей и кольца со вставками холодного света звенели тихой музыкой. Она шла с высоко поднятым подбородком, взгляд голубых глаз был устремлён поверх голов, полный безмолвного превосходства. Она подошла к стойке, и пространство вокруг будто сжалось. Её лицо теперь выражало чистое раздражение. — Что ты натворил? — голос её был тихим. — С этих баранов я получала чаевые. И немало. Кто дал тебе право резать мои доходы?       Бармен, не отрываясь от протирания бокала, бросил на неё усталый взгляд. — Они пялились, как голодные псы на кусок мяса, и не заказывали даже воды. Бар — не бесплатная казарма. Мои правила.       — Твои правила лишили меня половины вечернего заработка! — в её голосе впервые прорвалась живая и острая эмоция, похожая на ярость. — Ты же тоже с этого имеешь процент!       Бармен наконец отложил тряпку. — Когда начнёшь вкладывать свои кредиты в новый отопительный контур или пуленепробиваемые стёкла, тогда и будешь советы раздавать. А твоя «нимфомания» пускай кормит тебя в другом месте. Свободна, — он произнёс это ровно и беззлобно.              Девушка замерла на секунду. Затем её губы, окрашенные в ягодный цвет, искривились в презрительной усмешке. Не говоря ни слова, она резко наклонилась и плюнула на пол перед его ногами. Потом развернулась и пошла прочь, каблуки отстукивали гневную дробь по старому дереву. — Козёл, — донёсся её сдавленный, полный ненависти шёпот, прежде чем она скрылась за служебной дверью, хлопнув ею так, что задребезжали бутылки на полках. Бармен лишь вздохнул, смахнул невидимую пылинку с приклада пистолета-пулемета и снова погрузился в монотонную работу. В «Альноре» снова воцарился напряжённый, купленный силой порядок. И где-то посередине, в подсобке, голубая тень в ярости срывала с себя звенящие украшения.       Взгляд мужчины, оторвавшийся от следов конфликта на полу, медленно переметнулся к единственному по-настоящему спокойному островку в зале — к женщине, сидевшей напротив стойки. Его глаза встретились с её двумя красными углями, тлеющими в глазницах. На мгновение в их багровой глубине вспыхнуло что-то вроде оценки. Затем огоньки потухли, оставив после себя лишь зловещее спокойствие. Так смотрели только гусары. Генетические хищники в человеческой оболочке. Не отводя взгляда, бармен протянул руку. Пальцы обхватили исцарапанную кружку из почти небьющегося полимера, способную выдержать удар о стену или чей-то череп. Под краном зашипела и запенилась струя — это был густой эль, сваренный местными умельцами из генномодифицированного ячменя, растущего в защищённых теплицах и гидропонных фермах Синеграда. Кружка, наполненная до краёв золотисто-коричневой жидкостью с кремовой шапкой пены, плавно скользнула по стойке. — Ваш эль, миледи, — в голосе не было ни страха, ни подобострастия, лишь признание факта: перед ним гостья, силу которой глупо игнорировать или оскорблять.       Гусарка не спешила. Покрытая старыми шрамами и свежими ссадинами рука поднялась с той же неторопливой хищной грацией. На миг её указательный палец коснулся чипа за своим ухом. Раздался слышимый только ей и бармену звук переведённых кредитов. Только после этого её пальцы сомкнулись вокруг кружки. Она не стала пить смакуя. Её голова чуть откинулась назад, мускулы на шее напряглись, и густой крепкий эль исчез в её горле одним мощным глотком. Когда она поставила пустую кружку на стойку, в красных глазах на долю секунды мелькнуло нечто вроде удовлетворения. Она и правда была похожа на оружие. Всё в ней говорило о насилии, отточенном до уровня ремесла. Чёрная облегающая разведброня, покрытая матовым покрытием, тихо шуршала при движении. Каждый ремень на её туловище был натянут с инженерной точностью, чтобы не болтаться в прыжке и не цепляться в бою. Из-под гипертканного плаща выглядывал модифицированный АК-47 с приваренным подствольным гранатомётом, оптикой ночного видения и причудливым дульным тормозом. За её спиной висел тактический ранец полевого командира, откуда торчали антенны портативного коммуникатора и ствол компактного обреза. Даже охотничий нож в кобуре на бедре был не аксессуаром, а инструментом с заточкой на обухе и шилом на конце рукояти. Её появление не прошло незамеченным. Некоторые из оставшихся посетителей старались не смотреть в её сторону, уткнувшись в свои кружки. Другие, более глупые или любопытные, украдкой бросали на неё взгляды, полные смеси страха и мрачного восхищения. Пустая кружка стояла на стойке, по её внутренним стенкам медленно сползали пузырьки и остатки пены. Женщина глубоко и беззвучно вдохнула, наполняя лёгкие воздухом, пахнущим дымом и пивом. — Ещё, — прозвучало из её уст. Голос был низким, хрипловатым и лишённым интонации. Красный взгляд скользнул по голографическому меню, что мерцало перед ней, отбрасывая синеватые отсветы на её безжизненные черты. Иконки с едой и напитками плыли перед ней. Палец с коротко остриженным, грубым ногтем нажал на пункт без колебаний: «Стейк. Белый медведь. С кровью». Бармен лишь едва заметно кивнул, его пальцы пробежались по панели управления под стойкой. Где-то в недрах заведения зашипел переключаемый кран. Одновременно он отправил заказ на кухню коротким сигналом. Из-за двери на кухню тут же донёсся резкий и точный лязг — это падал на раскалённую плиту массивный, покрытый инеем кусок мяса. Гусарка сидела неподвижно. Красные глаза, подобные прицельным маркерам, были устремлены в пустоту перед собой, но бармен знал — она видела и слышала всё. Каждый звук, каждое движение в зале регистрировалось в её сознании, раскладывалось по полочкам: угроза, не угроза, добыча, помеха.       Неожиданно в периферии женщины мелькнула тень, и справа от неё осторожно сел молодой человек — парень с легкой щетинкой, приглядывающийся к ней с пронзительным взором и скрытый под навесом своего убогого капюшона. Кожа на его шее была украшена сетью тонких черных линий и загадочных символов, а на голове небрежно сшитый лоскутный капюшон, повидавший не один ремонт. Глубокий огонек в его глазах мелькал под своей меховой накидкой, которую он набрасывал на плечи, словно пытаясь скрыть истинную природу. Он улавливал каждое движение сидящей слева от себя наемницы: едва заметное моргание было его крохотным напряженным жестом, будто парень пытался прочитать страницы гусарской судьбы без слов. Украшенное отметинами боёв и побед лицо женщины поначалу отразилось настороженностью. Её мускулы, всегда находящиеся в состоянии полусокращения, напряглись чуть сильнее. Это было нарушение. Вокруг куча свободных мест, а он выбрал именно это, рядом с ней. Безжизненный взгляд, как прицел снайперской винтовки, переместился на него. Она изучала его как элемент обстановки: потенциальную помеху, мишень, источник информации. Капюшон, скрывающий черты. Шея, где под тонкой кожей проступала сеть чёрных линий. Меховая накидка дешёвого пошива. Ничего явно опасного. Но его спокойствие было подозрительным само по себе. Однако, выглядел незнакомец дружелюбно, казалось, даже с искренней улыбкой. Он сидел тихо, возможно, так же пытаясь отыскать в этом месте свое тепло и уют, набраться новых сил. И тогда он улыбнулся шире. — Следующий раунд за мой счёт. Угощаю! — его голос прозвучал звонко, живо, нарушая гнетущую атмосферу, которую гусарка вокруг себя создавала. В этом бледном обличье улыбка светилась ярче всего остального. Удивительно: для такого оборванца, у которого, казалось бы, не было ни малейших забот о внешнем виде, его зубы поражали чистотой и ухоженностью. Они сверкали, как полированные кости, идеально ровные и белоснежные. Многие путешественники, бурлаки, скитальцы или простые бедняки не отличались даже элементарной гигиеной, не говоря уже о чистоте полости рта. А этот лет двадцати юноша, можно было подумать, недавно вышел из монастырской семьи или из мастерской зубных экспертов, обладая идеальной улыбкой. Особенности его зубов — так это факт их плотного и ровного расположения, без зазубрин, неровностей или разломов. Все они вплотную примыкают друг к другу, создавая беспрерывную белую линию. В мире, где зубная боль часто заканчивалась ржавыми щипцами, дешевыми лекарственными травами и глотком самогона, такая улыбка была аномалией. Признаком либо огромных денег, либо того, что её владелец никогда по-настоящему не сталкивался с грубой реальностью выживания. А это, в свою очередь, делало его ещё более подозрительным. На его мертвецки бледном лице не было ни одного шрама, ни единого недостатка или признака усталости. Каждая черта казалась будто вылита из свежей глины, новорожденной и безупречной. Зоркий наблюдатель мог бы подумать, что этот парень недавно появился на свет.       Юноша поймал её взгляд и удержал его, его синие глаза сияли из-под капюшона. В них не было страха, только детское любопытство и ожидание реакции. Абсолютно любой. Слова, кивка, хотя бы намёка на то, что его жест был замечен. Но её лицо осталось каменной маской, и мускул не дрогнул. Она просто медленно повернула голову к стойке, где бармен, с намёком на вопрос в глазах, уже держал наполненную кружку свежего тёмного эля. Он поймал её едва заметный кивок. Кружка, оплаченная странной улыбкой незнакомца, скользнула по стойке. Женщина взяла её тем же безэмоциональным движением и подняла. Выпила залпом одним глотком и поставила обратно. Только тогда она позволила себе снова взглянуть на него. Краешком глаза. В его безупречном лице что-то изменилось. Не было разочарования или обиды. Было… удовлетворение? Едва уловимый подъём брови. Как будто он только что успешно провёл сложный эксперимент и получил ожидаемый результат. Он прикусил свою нижнюю губу. — Могу ли я узнать ваше имя? — спросил он. Голос его стал тише и интимнее, вежливым шёпотом, предназначенным только для неё. Юноша знал, что разговорить гусаров — задача не из легких. В его глазах вспыхивала жажда узнать больше о ней, как будто каждое слово имело за собой желание понять, что по-настоящему скрывается за этой твердыней гусарского спокойствия.       Ответ пришёл мгновенно, отрубая всё, как удар тесака. — Нет.       Наполненные тайнами глаза были устремлены в недра прошлого, где каждая буква её имени могла послужить ключом к замкнутому щиту таинственной жизни наемницы и обернуться против неё. Между ними возникла своенравная игра, тихий поединок, в котором каждый искал способы удивить и быть удивленным одновременно. Женщина, отвергая простую просьбу, в свою очередь проверяла его внутренний стержень. Внутри неё самой была искра любопытства и желание разрушить безэмоциональную каменную маску, подогреть интерес и вскрыть то, что там спрятано. Но он лишь слегка склонил голову, и его улыбка не померкла, а стала… понимающей. — Что ж, похоже, мне остаётся только строить догадки, — он сделал паузу, его взгляд скользнул по залу, будто оценивая аудиторию. — Мне, к слову, скрывать нечего. Я — Герман, — парень произнёс это настолько просто, как будто представлялся соседу. — Честно говоря, такие встречи сейчас редкость. Практически все вашей… «породы» сейчас воюют, — голубые глаза снова вернулись к ней, и в них вспыхнул тот же аналитический огонёк. — А вы — фигура, за которой интересно наблюдать.       Женщина медленно повернула голову в сторону собеседника и внимательно взглянула на него с ног до головы. Это был взгляд хищника, который решил, что объект перед ним перестал быть фоном и стал чем-то иным. В этом взгляде было безмолвное давление, призванное сломать, заставить отвести глаза и подчиниться. Она видела, как зрачки Германа на миг расширились, реагируя на всплеск адреналина в его крови. Видела, как дрогнул уголок его всё ещё улыбающегося рта. Но он не отвёл взгляда, а выдержал его. И в глубине его ледяных глаз она увидела нечто похожее на интерес, как у учёного, нашедшего новый вид смертельно ядовитого существа. Её рука метнулась вперёд. Пальцы, обтянутые тонкой, но невероятно прочной тканью перчатки, впились в воротник его лоскутного плаща с грубой силой. Она приподняла его, заставив табурет скрипнуть, а его тело оторваться от сиденья. Теперь он висел в воздухе, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Запах чистоты, странного химического аромата и чего-то металлического ударил ей в ноздри. Красные глаза сузились, превратившись в две раскалённые щели. Она прекрасно видела каждую пору на его бледной коже, каждую голубую жилку у виска. И видела, что он не испугался. — Послушай, красавчик, — произнесла она хриплым шёпотом. — Решил потрогать смерть за плащ? Или просто постарше нравятся? — она приблизилась ещё на сантиметр и её дыхание, пахнущее крепким элем, коснулось его лица.       Герман не моргнул. Улыбка не сошла с его губ, а лишь стала острее, почти что голодной. — Постарше? Ха, — он тихо усмехнулся. — Хотите верьте, хотите нет, но меня интересует не возраст, а сложность. А вы… вы — целая неизведанная вселенная, закованная в гиперткань. Мне ещё не доводилось брать интервью у гусара. И я чувствую… — Он сделал крошечную театральную паузу. — …что за этой броней скрывается интересное прошлое. Целый текст для описания...       Слово «текст» вызвало в ней мгновенную волну давно забытых ощущений: прикосновение металла на голой коже в детском комплексе, жгучую боль в позвоночнике при вживлении ксеногерма, вкус крови и синтетического питательного геля во рту, монотонный голос инструктора, диктующего протоколы убийства. И этот щенок с блокнотом говорил о «тексте»? Её пальцы сжали ткань его ворота чуть сильнее. Костяшки побелели. В этот момент между ними мягко встала широкая деревянная доска. Бармен поставил перед ней блюдо. Стейк, обугленный снаружи и кроваво-красный внутри, лежал в луже своего же сока, украшенный взрывом зелени, которая на Севере стоила целое состояние. — Дай парню шанс, а? — произнёс он негромко, по-хозяйски вытирая руки о полотенце. Его взгляд скользнул с женщины на Германа и обратно. В этом взгляде была усталая покорность судьбе и тёплая усмешка. — Он тут наш местный… собиратель историй. Задаст пару вопросов и отвяжется. Честное слово, — тон говорил о том, что это «честное слово» он давал уже не в первый раз, и оно что-то да значило.       Женщина медленно, не отпуская взгляда с Германа, разжала пальцы. Он мягко опустился на табурет. Она же, не глядя, ткнула вилкой в кучку петрушки на своей тарелке, подцепила её и с презрительным щелчком швырнула зелень ему в лицо. — Петрушкой массу не нарастишь. Такому тощему, как ты, хоть травки поесть. Теперь я угощаю, — её голос звучал плоским издевательским тоном. Испытание. Посмотреть, как он отреагирует на унижение.       Зелень повисла у него на капюшоне. Герман не стал её смахивать. Он лишь улыбнулся шире, и его безупречные зубы сверкнули в полумраке. — Благодарю за заботу. Но я, подобно вам, предпочитаю исключительно… мясо. — Он сделал крошечную паузу, давая многозначительности словам осесть. Отбросив зелень, губы раскрылись в новом вопросе. — Так что? Позволите отнять у вас пять минут?       — Три. — Она наконец вонзила вилку в стейк. Сок брызнул на стойку. — Спрашивай, что интересует, клоун бумажный, — она принялась есть с звериной жадностью, отодвигая ножом всё лишнее — огурцы, листья салата. Её челюсти работали мощно. Герман неспешно достал из складок плаща небольшой потрёпанный блокнот в кожаном переплёте и длинную чернильную ручку. «Материальные предметы в мире чипов? Парень совсем не от мира сего».       — Для удобства ведения беседы, хотелось бы как-то к вам обращаться. Хотя бы прозвище? — спросил он, готовясь записать.       Наёмница, не переставая жевать, закатила глаза так, что стали видны только багровые белки. — «Красная Шапочка». Устраивает? — выпалила она, кусок мяса мелькнул у неё во рту.       — Вполне сюрреалистично. Записываю, — кончик его ручки заскрипел по бумаге. — Второй вопрос: что привело вас именно сюда? Очередной контракт? Или стечение обстоятельств?       Она проглотила, вытерла рот тыльной стороной руки и облокотилась на стойку, приняв вальяжную позу. Её голос вдруг потеплел, обрёл ложную поэтичную задумчивость. — Я путешествую по бескрайним, суровым землям этого мира, гонимая ветром судьбы и запахом пороха. Ищу работу… А нашла вот этот уютный огонёк в снежной тьме, — она посмотрела на него, и в её красных глазах вспыхнула едкая насмешка. Гусарка видела, как его лицо стало серьёзным, как он ловит каждое слово. «Сопляк, — думала она, глядя на его жадно записывающую руку. — Глотает сказки, как голодный щенок. Ему не нужна правда. Ему нужен сюжет. Герой. Чтобы чувствовать себя причастным, потому что своей собственной истории у него нет и быть не может». Она узнавала этот тип. Слабаки, которые живут чужими подвигами и чужой болью, чтобы заполнить пустоту внутри себя. Интервьюер — идеальная маска для такого. Он не участник, а летописец, возвышающий себя над обыденностью простым фактом записи. И сейчас он чувствовал себя на вершине, получив кусочек её «легенды».       — Понимаю, — тихо ответил Герман, не поднимая глаз от блокнота. Его ручка быстро выводила строчки. — Поиск работы в таких условиях… это всегда история выживания и выбора. А что для вас является самой ценной наградой в таком… ремесле? — вопрос был поставлен слишком абстрактно, слишком по-журналистски. Идеально, чтобы продолжить игру.       Она откинулась на спинку табурета, скрестив руки на груди, и её взгляд стал отстранённым, будто она заглядывала в далёкое прошлое. — Награда? — её губы растянулись в чём-то отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты. — Тишина, парень. Та самая, что наступает после боя, когда слышишь только ветер и собственное сердце. И понимаешь, что оно ещё бьётся. А всё остальное — просто кредиты.       Герман кивнул и долго записывал сказанное. — Какова ваша предыстория? — уткнув ручку в небритый подбородок, спросил журналист. Её внешний вид был поражающим: строгая прическа, оскаленный вид и изящная осанка вызывали впечатление строгой и опасной женщины. Восхищенный парень понимал, что перед ним настоящая воительница. Но насколько интересный путь она проделала, чтобы стать той, кем является сейчас?       — Ещё до войны гвардейцем в империи служила. Достаточно интересно? — гусарка вновь начала игру «кто кого больше удивит», но с учетом новых деталей, которые она выявила в парне. Её зрачки бегали по лицу собеседника, ожидая трюк с хладнокровием, который он использует в очередной раз, чтобы скрыть глубоко внутри свой комплекс.       В его воображении, тренированном на поглощении и анализе чужих жизней, мгновенно вспыхнула проекция. Не роскошные дворцы — он знал, что Империя на поверхности Окраины была сурова. Скорее, это были образы: безупречные шеренги солдат в сияющей броне на плацу, тихие коридоры с голографическими гербами, командный центр, где тактильные голограммы планет и флотов парили в воздухе. И эта женщина с кровавыми глазами, но моложе, с более жёстким, ещё не отшлифованным цинизмом взглядом, стоящая на посту или бесшумно двигающаяся в тени какого-то дипломатического инцидента, который вот-вот должен был стать бойней. Потом его внутренний взор резко переключился. Он увидел будущее своей работы. Ключ к мифу и к целой эпохе. К пониманию того, как падали титаны. «Гвардеец павшей Империи» — это был настоящий архетип. Трагедия во плоти. История о преданности, потерянном доме и выживании в мире, который твои бывшие повелители считали грязной окраиной. Его пальцы сами собой сжали ручку так, что костяшки побелели. — Я… прошу вас, — его голос потерял всю свою прежнюю лёгкую иронию, став низким и навязчивым. — Расскажите подробнее. Пожалуйста.       «Попался, щенок». Она видела, как изменилась его аура от любопытствующего наблюдателя до одержимого коллекционера. Проявленный комплекс парня вышел на первый план и забил в барабаны. Ей даже не нужно было стараться. — Только за дополнительную плату, — её тон стал деловым. — Негоже наёмницам выкладывать прошлое первому встречному. Это не болтовня у костра.       Герман даже не задумывался. Его рука быстро скользнула вглубь кармана своей меховой куртки, вытянула замаскированный токен и протянула ей. Его глаза блестели в предвкушении продолжения, ожидая новых рассказов. Она взяла его двумя пальцами, будто берёт образец опасного вещества. Её чип тихо пискнул, подтвердив перевод: пятьсот кредитов. Сумма, за которую в «Альноре» можно было купить два таких стейка и ещё оставалось на выпивку. Уголки её губ дрогнули в чём-то, что у обычного человека могло бы сойти за улыбку. У неё это было похоже на движение хищника, обнажающего клык перед тем, как вонзить их в добычу. — В империи я не рождалась. Я туда попала, когда, будучи ребенком, помогла гвардейцам в борьбе с механоидами. Командир увидел во мне потенциал и настоял на том, чтобы меня приняли в ряды. Долгие годы служила им. Пока Империя была Империей.       Ручка Германа летала по страницам, скрипела, рвала бумагу в порыве. Он записывал миф на ходу. «Помогла гвардейцам»… «Взгляд командира»… «Служба»… Каждая фраза была готовым заголовком, каждой строчкой он уже мысленно выстраивал главы. — И как же… — он задохнулся от возбуждения, — …как дальше сложилась ваша судьба? После… после того как всё рухнуло?       Она посмотрела на него, и в её взгляде было уже не презрение, а почти что профессиональное уважение к качеству «крючка», который она закинула. Гусарка наслаждалась моментом. — Это, мой милый собиратель историй… тоже за отдельную плату.       Лицо Германа исказила гримаса. Он судорожно ощупал другие карманы, его пальцы скользили по пустым складкам ткани. Больше токенов не было. Не было больше ничего, кроме блокнота и ручки. Он выглядел так, будто у него на глазах утекает в песок живая вода. Источник истины, до которого он дотронулся, снова ускользал в туман. Она наблюдала за его маленькой трагедией с интересом. Потом широко развела руками — артистичный жест человека, который только что честно отработал полученную сумму. — Вот истории конец, а кто слушал — молодец, — она отодвинула пустую тарелку и поднялась с табурета. Её движения снова стали функциональными, лишёнными всякой театральности. — Спасибо за угощение, писарь. Удачи тебе с твоими… рассказиками, — наёмница потянулась к своему автомату, висевшему на спинке соседнего стула. Пальцы в перчатках с привычной точностью потянулись к предохранителю, к магазину, проверяя посадку и вес. Она собиралась уходить.       — Эй, — это был не окрик, а постановка точки. — К стволам в помещении здесь относятся без восторга. Развлекаться с ним будешь за дверью. Мне перестрелок в моих стенах не хватало, — голос бармена прозвучал глухо. Он не повышал тон, и от этого каждый слог становился всё тяжелее. Его лицо стало похоже на скалу, на которой выбиты следы старых сражений.       Наёмница лишь усмехнулась в ответ. Широко, демонстративно обнажая ровные и крепкие зубы. Она подняла бровь, наслаждаясь этим небольшим театром. — Уйми пыл, щеголь, — ответила она. — Я всего лишь взгляну на затвор. Не переживай за свой интерьер, — она протянула руку к своему АК. Пальцы уже обхватывали металл цевья.       Внезапный резкий щелчок разорвал воздух. Бармен больше не просил. Из-под стойки, без лишних движений, появился четырёхствольный дробовик, стволы которого смотрели прямо в пространство между ней и дверью. Он держал его одной рукой, будто это естественное продолжение его тела. Намёк перестал быть намёком. — Не усложняй. Просьба была вежливой.       И вот тут в гусарских глазах что-то вспыхнуло. Гнетущая скука последних месяцев. Охота на сбежавших домашних питомцев для богачей, тихое устранение неугодных свидетелей, охрана тщедушных чиновников — это была не жизнь, а административная рутина в мире, где она рождена для настоящей бури. Её пальцы по привычке искали шероховатость предохранителя, нервы жаждали знакомого адреналина, а не этого тягучего томления. Небольшая перепалка с упрямым барменом казалась глотком свежего воздуха. — Утихомирь грохот, ковбой, — тон её стал более игривым и язвительным, словно она дразнила слишком серьёзного ребёнка. Она медленно, нарочито небрежно повесила автомат обратно, но не отпустила его полностью. — Дамочка, в принципе, собиралась. Но одну мелочь поправить хотелось бы… Ты же не против? — она подмигнула ему, её взгляд скользнул по его дробовику.       Ответом Бармена был оглушительный выстрел в старый, уже изрешеченный в прошлые разборки потолок. Сверху посыпались пыль, щепки и куски засохшей штукатурки, затянув воздух серой пеленой. Она даже не вздрогнула. Лишь прищурилась, как кошка на сквозняке, и её улыбка стала шире.       — Эй-эй! Пожалуйста! — Новый дрожащий голосок врезался в напряжение. Меж ними, будто вынырнув из самого воздуха, встала девушка-ангел. Она подняла руки в мольбе, голубыми ладонями наружу, словно пытаясь удержать две сходящиеся лавины. — Давайте не будем разносить бар! Уберите оружие! Прошу вас! — Сверкающие глаза были полны искреннего животного ужаса. Она смотрела на наёмницу, и во взгляде была не просто просьба. Гусарка разглядела в них знание того, как пахнет пороховая гарь и свежая кровь на дереве, как звучит предсмертный хрип и как тяжело отмывать пол после того, как веселье закончилось. — Уберите оружие, — повторила она. — У меня есть к вам разговор, — её зрачки внимательно смотрели в красные глаза, надеясь на понимание и спокойствие. И затем её тонкая рука потянулась к металлу автомата, которого всё ещё касалась рука наёмницы. Пальцы ангела, обычно привыкшие к лёгкости прикосновений, коснулись ствольной коробки. И они дрожали от внутренней борьбы, от преодоления врождённого отвращения к насилию. Каждое движение было ей в муку, но она делала его медленно, настойчиво опуская ствол вниз и отводя от линии возможного огня. На синеватой коже выступили крошечные капельки пота. Её миссия была проста: сохранить хрупкий, купленный дорогой ценой мир в этих стенах.       Гусарка смерила её долгим взглядом. Потом глаза медленно перешли на бармена. В них промелькнуло что-то вроде снисходительного разочарования. «Повезло тебе. Игра окончена». Она отпустила автомат, позволив ангелу мягко отвести его в сторону. Ситуация перестала быть интересной. Угроза исчезла, а с ней и всплеск адреналина. — Ну что ж, выйдем, раз повод нарисовался, — произнесла она спокойно с хриплым похмыкиванием.       Ангел тут же метнулась к вешалке у двери. Её движения были грациозными и быстрыми. Она накинула на свои хрупкие плечи тяжёлую шубу из голубой шерсти муффало. Мех был густым, дымчато-голубым, пахнущим снегом и степной травой. Затем, не оборачиваясь, она шагнула за порог, растворившись в чёрном прямоугольнике ночи. Гусарка, в последний раз бросив насмешливый взгляд на бармена и его дробовик, неторопливо последовала за ней. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ними, на мгновение впустив внутрь леденящий вой ветра и запах бесконечного холода, а затем снова отсекла тёплый мир «Альноре» от безмолвной и морозной тьмы снаружи.

***

      Суровая метель становилась гуще и холоднее, очередная попытка природы разыграть свою ледяную симфонию. Прохожие продавцы и торговцы, поспешно захлопывая свои ларьки и заталкивая лица в пушистые меховые капюшоны, понимали: пора укрыться от неумолимой вьюги. Каждый словно спрятался в пушистый комок, под тяжестью снега и ледяных стрел, что стремительно заволакивали небо своими мрачными тучами. Шаги торопливой толпы спешили к городским воротам, стремясь укрыться в своих теплых домах, где тело могло согреться.       Девушка-ангел, прислонившись к заиндевевшей стене «Альноре», казалась призрачным пятном в этой белизне. Она извлекла из складок своей дорогой, но уже потёртой шубы небольшой свёрток в вощёной бумаге. Ловкими синеватыми пальцами она вытянула одну самокрутку, плотно набитую тёмным крепким табаком, и зажала её между пухлых губ. Снежинки тут же начали таять на её белоснежных ресницах. Её лицо, образец искусственной красоты, носило следы грубой реальности: фиолетовый фингал припух на одном глазу, ссадина на скуле желтела, а верхняя губа была рассечена недавним ударом. Синеватая ладонь поправила вьющиеся пряди белых волос и протянула свёрток стоящей рядом женщине.       — Держи. Согреет, — её голос стал тише свиста ветра.       Гусарка молча взяла самокрутку. Прежде чем она успела поднести её ко рту, ангел щёлкнула кольцом «Зеон» на своём пальце. Слабый, почти невидимый в метели луч лазера зажигалки чиркнул, и на кончике табака вспыхнула крошечная точка. Наёмница прикрыла пламя ладонью, резко затянулась, зажмуриваясь от порыва снега. Они развернулись спиной к буре.       — Я Верóника. Можно просто Ника, — девушка с синяком стряхнула пепел, скрестив тонкие руки на груди. Её взгляд был пристальным, лишённым обычной томности.       — Ваше имя не так важно. Я к вам по другому поводу, а не с расспросами, как тот горе-журналист, — она сделала паузу, глубоко затянулась. Дым вырвался из её губ и был мгновенно разорван в клочья ветром.       Гусарка, не выпуская сигарету из зубов, глухо отозвалась, придерживая трепещущий капюшон: — Слушаю.       Ника бросила взгляд на вывеску «Альноре».       — За последние пару лет у пригорода… подпортилась репутация. Стали пропадать люди, — она сделала паузу, словно сама не верила в банальность этих слов.       — Путешественники, наёмники… Даже местные, кто подрабатывал здесь не первый год. Исчезают. Бесследно, — она затянулась снова, глубже, ища в табаке смелости.       — Люди шепчутся о хищнике. Но это… чушь. Ни следов, ни крови, ни тел. Никто ничего не находит. Этот «зверь», если он есть, забирает свою добычу целиком, — голос стал тише и интимнее, вопреки реву метели.       — А недавно пропал мой друг. Кристиан. Торговец. Просто… не вернулся.       Женщина медленно выдохнула дым, красные глаза сузились.       — А власти? Фракции? Их не беспокоит, что в землях «Великого Ханства» растворяются их люди?       — Паранойя и слухи — этого хватает. Официальных заявлений нет. Только шёпот и крепко запертые двери.       — Хочешь, чтобы я нашла причину?       — Не совсем. Я хочу найти Кристиана. А причина… она станет ясна, когда я узнаю, жив он… — Ника замолчала, её голубая горловина сглотнула.       — Или мёртв. Ты… ты моя единственная надежда. Я заплачу. Все свои накопленные кредиты. Всё.       Илона изучающе посмотрела на неё, затем игриво выдула струйку дыма прямо в лицо Нике.       — Хорошо. Но если твои «всё» меня не устроят — пеняй на себя, Ника. Я Илона. Всё-таки стоит познакомиться со своим работодателем, — она протянула свою крупную, усеянную шрамами руку. Ника, после секундного колебания, вложила в неё свою хрупкую и ледяную ладонь. Рукопожатие было кратким, в нём был заключён договор.       — Наводки есть? — сразу перешла к делу Илона.       — Что в этих слухах конкретного?       — Один бред. Говорят о неуловимом звере, что бродит в округе. Но, честно, — она махнула рукой, — кажется, это всё чушь. Как я уже говорила, ни следов борьбы, ни крови. Зверь — как воздух: возник и исчез, будто его и вовсе нет.       — А есть ли у кого-то из местных пропажи? Или только проходящие мимо? — уточнила она.       — Только те, кто не имеет здесь корней. Проходящие. Словно… выбирает тех, за кого некому заступиться.       — Значит, выборочный хищник? — тихо заключила Илона, её взгляд скользнул вдоль снежного горизонта, будто она уже сканировала его на предмет подозрительных деталей.       — Твой Кристиан. Когда его видели в последний раз? С кем конфликтовал?       — Я не знаю точной даты — всё произошло очень быстро. Кристиан просто исчез на днях. Насколько я знаю, он был самым обычным торговцем. Как и многие из тех, кто тоже пропал. В последнюю нашу встречу говорил, что собирается пройти к границе другой фракции через горы неподалеку отсюда. Там раньше располагался комплекс шахтерский, насколько я знаю. Но там ничего не нашли, к сожалению, я уже просила знакомых охотников по возможности обыскать это место.       — Кристиан ссорился с кем-то за последнее время? Насолил кому-то может?       — Он не выглядел обеспокоенным, но, я думаю, он и не стал бы посвящать меня в свои дела, даже если ему что-то и могло угрожать.       — К кому ты еще обращалась со своей проблемой?       — Знакомые охотники и наёмника просила, но тот отмахнулся и отправился в город. Больше ни к кому не обращалась.       — Те охотники вообще ничего не нашли? Может, что-то упомянули?       — Нет. Ничего. Честно, не думаю, что они сильно были вовлечены в это и к просьбе отнеслись несерьезно.       — Значит, имеет смысл снова обыскать ту местность. У гор название есть? И как долго до них добираться? — Илона приготовилась записывать наводки на чип.       — «Черные горы» примерно в четырех часах ходьбы отсюда. С бушующей погодой, которая последние недели чаще всего накрывает округу, дорога займет больше.       — Поняла, — Илона закончила расспрос, командой она ввела необходимый запрос в свой чип, отпечатала в виртуальном пространстве новое задание и занесла всё в профиль, закрепляя каждое слово и каждую деталь.       — Свой-то чип имеется? Будешь на связи в случае чего? — поинтересовалась Илона, лёгким жестом касаясь её собственного устройства с задней стороны уха, запуская осколок информации, что позволил бы быстро связаться.       — Конечно! Если появятся какие-нибудь наводки или новые вопросы — звони в любой момент, — голубая ладонь девушки дотронулась своего чипа, аккуратно скопировала сгенерированный код и отправила его наемнице.       — Замолвишь словечко за меня в гостинице напротив? Планирую задержаться у вас в округе, а такой ночлег был бы неплохим вариантом. Я так полагаю, вы тут все знакомы между собой не первый год, — вежливо попросила гусарка, глядя на здание через дорогу, окруженное сиянием ночных огней.       — Договорились. Я предупрежу персонал, что ты явиться должна, — девушка вновь дотронулась своего чипа, сгенерировав сообщение для своих знакомых коллег в гостинице о приходе интересного гостя.       — Местные уже заглядываются на тебя — гусары здесь редко бывают. Отношение будет предвзятым, — без особого энтузиазма покосившись на гостиницу, предупредила девушка.       — Как-нибудь переживу, — Илона усмехнулась, и в этой усмешке было больше угрозы, чем веселья. Она потушила окурок о стену бара.       — До скорого, Ника.       Не оглядываясь, она уверенно развернулась и направилась к гостинице, красный плащ трепетал на ветру, как окровавленное знамя. Ника смотрела ей вслед, сигарета дрожала в её пальцах. Впервые за долгие дни в её глазах, помимо боли и синяков, мелькнула надежда. Она сделала последнюю затяжку и швырнула окурок в метель, где тот мгновенно исчез, будто его и не было.

***

      Тусклый золотой свет из окон «Альноре» и его соседа гостиницы «Северное сияние» упрямо пробивался сквозь белую пелену, обещая хоть какое-то укрытие. Дверь гостиницы поддалась с тихим шипением гидравлики, впустив её в шлюз тепла и неестественной чистоты. Контраст был оглушающим: после дымной, живой плоти бара здесь всё было гладким, синтетическим и приглушённым. Воздух пах слабыми ароматизаторами «свежести». За стойкой из матового полированного сплава сидел мужчина в безупречно отглаженной форме с вышитым логотипом гостиницы. Его лицо, обрамлённое аккуратной седой бородкой, было профессионально-бесстрастным, но в глазах, когда они упали на гусарку, тут же всплыло сообщение от девушки Вероники из бара.       — Добрый вечер. Вам нужен номер? — его голос был ровным, лишённым гостеприимства «Альноре». Это был голос администратора, привыкшего к разному сброду и знающего цену каждому квадратному метру своего пространства. Илона молча кивнула, её пальцы уже потянулись к чипу за ухом. Безмолвный диалог устройств — короткий деловой писк подтверждения. Администратор взглянул на панель, едва заметно поднял бровь — женщина явно знала среднюю цену за номер, но заплатила гораздо меньше, рассчитывая на ту самую договоренность Вероники с гостиницей.       — Номер 207. На втором этаже, — он извлёк из-под стойки тонкую электронную карту-ключ, её поверхность мерцала фиолетовым светом.       — Позвольте проводить.       Он вышел из-за стойки. Движения администратора были экономичными, лишёнными суеты. На лестнице он заговорил, не оборачиваясь, голосом гида на экскурсии по музею:       — Карта прикладывается к панели у двери. Зелёный свет — доступ открыт. Пожалуйста, не теряйте. Восстановление стоит три тысячи. В номере работает климат-контроль, задаётся голосовой командой. Душевая кабина — сенсорное управление, время ограничено десятью минутами в час в целях экономии. Мини-бар на первом этаже у нас платный, цены отображены на встроенном дисплее. Курение строго запрещено, штраф — десять тысяч. В случае чрезвычайной ситуации — голосовая команда «Тревога» для вызова службы безопасности.       «Но не думаю, что такой, как вы, эта команда понадобится. Скорее ее используют те, кто живут в соседних номерах».       Он жужжал над её ухом монотонным потоком. Илона кивала, не слушая. Её сканирующий взгляд скользил по коридору: камеры в углах, датчики движения, огнетушители за стеклом. Этот шёпот правил был лишь фоновым шумом, назойливой мушкой в ухе. Наконец они остановились у двери с номером 207. Администратор приложил карту, дверь беззвучно отъехала в сторону. Он сделал шаг назад, жестом приглашая войти.       — Приятного отдыха. И… — он на секунду запнулся, и его бесстрастная маска дрогнула, обнажив усталую озабоченность.       — Постарайтесь не создавать… шума. У нас тихий час после полуночи. Другие постояльцы ценят покой.       В его глазах она прочитала невысказанное: «Гусары здесь редкость. Не давайте им повода бояться вас ещё больше». Она лишь молча кивнула, переступив порог. Дверь задвинулась за её спиной с тихим щелчком, отсекая мир правил и предубеждений. Тишина. Не та живая, наполненная дыханием тайги тишина снаружи, а другая — герметичная, искусственная, купленная за кредиты. Она давила на уши после рёва метели. Илона замерла на месте, давая зрению привыкнуть к полумраку. Затем её пальцы нащупали выключатель. Теплый свет зажёгся и выхватил из темноты интерьер, который был полной противоположностью грубой простоте «Альноре». Здесь царила тщательно продуманная иллюзия уюта. Под ногами мягко проваливался густой ворс ковра глубокого вишнёвого цвета. Он поглощал каждый звук, делая шаги беззвучными. По стенам — панели из тёмного дерева с тонкой искусной резьбой, изображавшей стилизованные северные узоры — замёрзшие волны и спирали вьюг. Блестящие латунные ручки на тумбочках и дверцах шкафа отбрасывали блики света, создавая ложное ощущение роскоши. Всё было чистым, стерильным и до жути безличным. Эта «роскошь» была конвейерной, собранной из доступных на Севере синтетических материалов, лишь мастерски стилизованной под старину. Но главным объектом в комнате была кровать. Широкая, с массивным изголовьем, застеленная белоснежным бельём из приятного на ощупь хлопкового волокна — редкая и дорогая натуральность в мире синтетики. Пухлое одеяло так и манило к себе, обещая забыть на несколько часов о весе брони, о застывших в хватке пальцах и постоянном фоновом напряжении каждого нерва. Илона скинула с плеч плащ, позволив ему упасть на диван. Потом — разгрузочный жилет с оружейными клипсами. Металл и кевлар с глухим стуком встретили неестественную мягкость ворса. Она осталась в потертой тёмной водолазке и штанах, чувствуя непривычную лёгкость. Медленно, почти не веря, она опустилась на край кровати. Матрас мягко принял её вес, обволакивая усталые мышцы. Он и правда был превосходен — никаких панцирных сеток из дешёвых мотелей, никаких продавленных пружин. Искусство инженеров Синеграда, направленное на симуляцию комфорта. Она закинула голову и закрыла глаза, пытаясь вытеснить из сознания карту маршрута, образ пропавшего торговца и насмешливую ухмылку бармена. За стеклом, усиленным энергосберегающим полем, продолжал бушевать свой балет безумия. Снег хлестал в стекло хлопьями, за которыми не было видно ровным счётом ничего. Последнее, что она успела заметить перед тем, как метель полностью поглотила мир, — это одинокая, отчаянно раскачивающаяся вывеска «Альноре». Её неоновые буквы, обычно такие яркие, теперь были лишь размытым багровым пятном, которое вскоре исчезло. Цивилизация, шаг за шагом отвоёвывавшая у холода пространство, в такие моменты казалась смехотворно хрупкой. Оставалось лишь это — герметичная коробка, тепло и тишина, купленные за последние кредиты.       Именно в эту искусственную, купленную тишину врезался стук. Негромкий, но настойчивый. Не случайный порыв ветра и не скрип здания, а чёткий, ритмичный удар костяшками пальцев в дверь. Илона замерла. Адреналин, только что уснувший, вспыхнул в жилах новой волной. Веки распахнулись, глаза, мгновенно потерявшие намёк на расслабленность, стали двумя узкими щелями. Тело пришло в движение само собой — бесшумный подъём с кровати, два неслышных шага в сторону, рука тянется не к автомату, а к охотничьему ножу на бедре. Клинок вышел из ножен без единого звона. Она прижалась к стене рядом с дверью, вне линии возможного выстрела через дверное полотно. Дыхание замедлилось, стало практически неслышным. Взгляд прилип к смотровому глазку, но она не выглянула. Сначала — слух.       «Уделите мне пару минут! Прошу вас!» Голос за дверью был низким, грудным, в нём была странная нечеловеческая вибрация, словно рычание, пропущенное через сито вежливости. В нём слышалась настойчивость и дикая напряжённость. Собственный голос Илоны, когда он прозвучал, был абсолютно бесстрастным: «Кто?»       Ответом стал не голос, а тихий скрежет — что-то металлическое или кожаное провело по поверхности двери. Затем тот же голос, теперь чуть тише, но с той же звериной нотой:       «Я пришла с миром. С посланием».       Илона открыла дверь ровно настолько, чтобы в щели можно было увидеть фигуру снаружи и не дать вломиться силой. В свете холодных ламп коридора стояла огромная женщина-иттакин. Высокая, массивная и мощная, как медведь, вставший на задние лапы. Её тело, скрытое под просторным плащом из грубого полотна, дышало спокойной первобытной силой. Густой мех цвета пыльного снега с пепельными проблесками обрамлял её лицо и виднелся на кистях мощных рук. Но больше всего поражало лицо. Широкое, скуластое, с аккуратно подстриженной ровной бородой, украшающей тяжёлую нижнюю челюсть. И большие миндалевидные глаза цвета тёплого янтаря. В них сейчас горел странный свет: поверхностная и натянутая доброжелательность, но глубже — непоколебимая и хищная уверенность. В руках женщины, сложенных почти молитвенно, покоилась небольшая книга.       Илона знала об иттакинах не понаслышке. Высокая физическая мощь, устойчивость к экстремальным холодам, зафиксированы случаи пси-связи с фауной ледниковых регионов. Культура основана на клановости, ритуалах выживания и глубоком, часто враждебном недоверии к другим ксенорасам, в том числе и к обычным людям. А ещё она помнила своё детство в тренировочном комплексе. Помнила грубые шутки инструкторов в сторону ей подобных. А этот экземпляр прямо сейчас стоял в её дверях с книгой и просящим взглядом.       — И что же ты хочешь от меня? — голос Илоны был полон усталого раздражения. Её пальцы не отпускали рукоять ножа за спиной.       Иттакин улыбнулась, обнажая крупные, местами острые зубы.       — Мы — избранное общество, которое готово очистить этот мир и построить его заново. Всё, что необходимо, — это лишь пробудить разум людей к истинной сути, раскрыть глаза, чтобы они увидели огонь этого знания.       Она плавно протянула книгу. Обложка была из плотной кожи неясного происхождения. На ней рельефный, геометричный символ: сплюснутый зеленоватый ромб, рассечённый пополам вертикальной линией. Знак был выжжен с неестественно пугающей точностью. Страницы, выглядывавшие сбоку, казались тонкими, почти пергаментными. Любопытство, тот же инстинкт, что заставлял Илону разбирать вражеские бластеры или изучать карты незнакомой местности, пересилило собственную осторожность. Она взяла книгу, та ощущалась неожиданно тяжёлой для своих размеров. Текст внутри был напечатан «острым» шрифтом, но фразы, которые она успела мельком увидеть, были вычурными, витиеватыми, полными пафоса и туманных угроз: «...прах отринувших Истину...», «...пламя перерождения...», «...гул машины...»       — И о чём же она? — спросила Илона, уже жалея о своей уступчивости.       Женщина-иттакин сделала шаг вперёд. Её массивная тень упала на Илону. Запах снега, мокрой шерсти и чего-то ещё, сладковатого и травяного, ударил в нос.       — В ней послание нашего бога и учителя. Он показывает, что нынешний мир обречен, и только через очищение разума мы сможем вернуться к истинной гармонии, — её голос снизился до доверительного шёпота.       — Читайте, и вы раскроете истину, которая освободит ваш дух от пластилина лжи, что держит узы над людьми. Подумайте, время истекает, а тьма сгущается, и у каждого есть выбор — остаться в заблуждении или сделать шаг в эту тьму. В каждом из вас живёт искра, которая может превратиться в пламя истины.       В её словах была настойчивость миссионера, но в янтарных глазах Илона прочла не религиозный экстаз, а скорее стратегический расчёт. Это была вербовка.       — Честно? Мне плевать на ваше пламя, — голос Илоны прозвучал окончательным ударом молота. Дверь захлопнулась перед самым носом женщины с гулким щелчком замка.       На несколько секунд воцарилась тишина. Затем сквозь толщу звукоизоляции донёсся голос. Уже не увещевающий, а напевный, ритмичный, полный странной, гипнотической силы. Это была мантра, проклятие или молитва:       «Да пробудится сознание слепых и глухих, и встанут они на путь истинный! Сотрутся жизни неверных и восстанут они стеной мёртвой. Отец вездесущий, пробудись же! Дай знак, услышь детей своих!». Слова висели в воздухе коридора ещё несколько мгновений, а потом стихли. Послышались тяжёлые, удаляющиеся шаги.       Илона прислонилась к двери спиной, закрыла глаза. Усталость, такая тяжкая и липкая, накатила с новой силой, но теперь она была отравлена. Не страхом перед физической угрозой — с этим она справилась бы. А чем-то другим. Тихим, ползучим и иррациональным. Эти странные слова, символ, этот взгляд — в них была своя извращённая логика. Это было не безумие одиночки. Дело пахло целой организацией. Сектой. И секты на Окраине редко затевали что-то хорошее. Она протёрла лицо ладонью, ощущая шершавость старого шрама на щеке. Потом медленно, будто против веса всего мира, вернулась к кровати, швырнув на столик книгу, которую, сама того не понимая, зачем-то решила не возвращать иттакинше.       За окном метель выла, заглушая абсолютно всё — стук сердца, тяжёлые мысли, даже память. Но тихие, настойчивые слова мантры и эта зловещая книжка уже поселились в её сознании, как семена чужеродного растения. Илона потушила свет и уставилась в потолок, в кромешную тьму, слушая, как ледяные когти зимы скребутся по стеклу. Путь до Синеграда, полный равнодушия попутчиков и откровенной враждебности, был лишь прелюдией. Настоящая тьма, похоже, начиналась именно здесь. И у неё было имя, символ и своя вера. А впереди были «Чёрные горы» и тайна, которая забирала людей, не оставляя следов. Сон не шёл. Покой был куплен, но оказался фальшивым. В номере было тепло, мягко и тихо. А в голове у гусарки, привыкшего к ясности боя, воцарился хаос.

***

      Ночь не принесла никакого покоя, попытки заснуть были тщетны. Она лежала на спине, уставившись в потолок, где приглушённый свет уличных фонарей через шторы отбрасывал трепещущие тени. Тело, привыкшее к жёстким нарам в окопах или к холодному камню пещер, предательски утопало в мягкости матраса. Эта роскошь была пыткой. Она обнажала каждую усталую мышцу, каждую застарелую боль, напоминая, насколько далеко она ушла от простых солдатских условий — и насколько чуждым стал для неё этот купленный комфорт. Наконец, с тихим проклятьем, она сдалась. Резким движением сорвалась с кровати, и её ладонь шлёпнулась по выключателю. Яркий свет заполнил комнату, выжег последние остатки дремоты. Она стояла посреди этого сияющего пространства, чувствуя себя зверем в клетке. Взгляд упал на зеркало в полный рост, вмонтированное в дверь шкафа. В нём отразилась не женщина, а памятник войне. Илона подошла ближе, собственное отражение будто тянуло, заставляя смотреть. Тело под простой водолазкой было полем битвы, картой шрамов. Каждый рубец — отдельная история, выжженная кислотой, прошитая осколком, рассечённая клинком или аккуратно зашитая руками полевого хирурга. На левом плече — неровная, звездообразная впадина от близкого разрыва гранаты. Чуть ниже рёбер — длинный белый след, оставленный импульсным ножом в схватке на орбитальной станции. На предплечье — гроздь мелких, точечных ожогов от шрапнели. На правом бедре — грубый, растянутый шрам от пули калибра, который должен был разнести кость, но лишь прошил мышцу навылет. Она знала происхождение каждого. Помнила боль, запах палёной плоти и антисептика, холод металлического операционного стола. Эти шрамы являлись её досье, послужным списком, написанным не чернилами, а собственной плотью. Для постороннего взгляда это была картина ужаса. Для неё самой — знаки отличия, доказательство того, что она выжила там, где другие сложили бы кости. Но в этом неестественно чистом и тихом номере они смотрелись уже не как трофеи, а как клеймо. Напоминание о цене, которую она заплатила, чтобы стать орудием убийства. Пальцы сами потянулись к краю водолазки, но она остановила себя. Под тканью скрывалось ещё больше — глубокие и более уродливые шрамы, сеть тонких линий от тренировочных поединков, которые порой заходили слишком далеко. Их она не показывала никому. Они были слишком личными, слишком связанными с тем, что когда-то и сделало из нее настоящего солдата. Завершая попытку собраться духом, Илона натянула тёплую водолазку, аккуратно поправила спутанные пряди чёрных волос и потянулась за ремнём. Она будто искала внутри себя скрытые причины, задремавшие страхи или тени прошлого, взглядом пожирая своё отражение в зеркале, который вдруг остановился на отголоске чужого мира — на маленькой тонкой книжке, лежащей на гостиничном столике. Та самая, которую ей недавно предложила иттакинша. Она лежала там, где её бросила, — маленькая, невзрачная, с кожаной обложкой тусклого пепельного цвета. Ромб с линией посередине смотрел в потолок, словно слепой глаз. Илона почувствовала странный импульс. Не желание читать — от одной мысли о витиеватом бреде сектантов её тошнило. А что-то иное. Любопытство к самому объекту, к его материальности.       Медленно, будто движимые не своей волей, ноги сами подошли к столу. Грубые пальцы коснулись обложки. Кожа была мягкой и тёплой, как будто книга только что была в чьих-то руках. Илона взяла её, поднесла ближе. От неё исходил едва уловимый запах, что витал вокруг иттакинши. Она швырнула книгу обратно на стол, как будто обожглась. Не желая больше оставаться в четырёх стенах номера, которые вдруг стали казаться ловушкой, Илона поправила беспорядок на голове и потянулась за ремнём с ножнами и вышла из номера, тихо прикрыв дверь. Коридор гостиницы встретил её тем же искусственным, купленным спокойствием. Тёплый лавандово-мятный воздух, приглушённый свет, мягкие ковры, поглощающие шаги. На другом конце у большого панорамного окна неподвижно стоял мужчина. Его профиль был обращён к белой тьме за стеклом, по его сгорбленным плечам и опущенной голове читалась тяжесть, не меньшая, чем у неё. Из-за дверей доносились обрывки частной жизни: сдавленный детский плач, за которым последовало убаюкивающее бормотание; громкий, неспокойный храп; тихий смех. Этот двухэтажный «замок» хранил в своих стенах десятки таких же сломанных, уставших, ищущих передышки жизней. Резные деревянные панели на потолке, стилизованные под ледяные узоры, картины с пейзажами несуществующих лесов — вся эта дешёвая театральность вдруг показалась ей не смешной, а грустной. Отчаянной попыткой создать иллюзию нормальности в мире, где нормальность была первым, что погибло в огне ядерной зари.       С осторожностью воина Илона спустилась на первый этаж и подошла к стойке регистрации. За прилавком, откинувшись на спинку стула, охранница погрузилась в глухой, беспробудный сон, лицо её было скрыто под заломленной на лоб кепкой с выцветшим логотипом. Фигура была массивной, бесформенной в расслаблении. Это была мусорщица. Внешность её говорила сама за себя, кричала о происхождении и образе жизни. Лицо, выглядывавшее из-под кепки, было усеяно глубокими морщинами, словно высушенная глина. Щёки ввалились, кожа имела нездоровый землистый оттенок, усыпанный тёмными пятнами и мелкими шрамами. Из приоткрытого рта тонкой нитью стекала слюна, впитываясь в грубый фиолетовый свитер. Из-под кепки выбивались спутанные грязно-седые дреды, слипшиеся и немытые. Руки, сложенные на заметно выступающем животе, были тёмными, с потрескавшейся, ороговевшей кожей, сетью старых ожогов, порезов и, что самое показательное, множеством маленьких точек — следов от инъекций. Джинсы, едва сдерживающие бёдра, были в заплатах, пропитаны пятнами, а на коленях зияли дыры. На запястьях болтались самодельные браслеты из проволоки и крошечных пластиковых бусин, обрезанных от шприцов.       Вопрос вертелся на языке: как? Как это существо, олицетворяющее всё, что так ненавидят и боятся на Севере — грязь, упадок, генетическое уродство, причастность к Великому Разрушению, — могло оказаться здесь, на посту, который подразумевает хоть какую-то доверенность? Ксенораса мусорщиков была синонимом хаоса, живого памятника апокалипсису, который они же и устроили. И все же, вероятно, у этой мусорщицы были скрытые достоинства в бою или умении защищаться, которые могли оправдать ее роль в этом месте. Или, возможно, в коридорах этой гостиницы она устроилась посредством связей или подкупа. В Илоне что-то ёкнуло. Жажда выпустить пар после бессонной ночи, полной тяжёлых мыслей. Глубоко вдохнув, она собрала весь воздух в лёгких, наклонилась к самому уху спящей и обрушила на неё рёв, который заглушил бы даже вой метели: «ПОДЪЁМ, ДЕРЬМА КУСОК!!!». Эффект был мгновенным. Тело охранницы вздрогнуло, как от удара током. Стул с грохотом опрокинулся назад, и массивная фигура шлёпнулась на пол. Последовала нечеловеческая, полная ужаса ругань и вопль. Мусорщица вскочила на ноги, её глаза, широко распахнутые от адреналина, метались по сторонам, пока ладонь судорожно нащупывала кобуру на поясе. Её искажённое паникой и остатками сна лицо было комично-ужасным. А потом её взгляд упал на гусарку. Та стояла, облокотившись на стойку, и смотрела на неё, улыбаясь. Широкая, неприкрыто-весёлая улыбка, от которой её обычно жёсткие черты смягчились. Она наблюдала за этим спектаклем пробуждения, и в её глазах танцевали искорки неподдельного веселья.       — Совсем больная на голову?! Застрелю же щас! — полноватая и разъяренная мусорщица направила дуло пистолета в лицо обидчицы.       — Я и не ожидала от такой, как ты, другого, но признайся — даже для мусорщицы это низко. Спать, когда за этими стенами, — она кивнула в сторону, где выла метель, — да и внутри них, полно тех, кто с удовольствием резанул бы тебя смеха ради. Или просто ради твоих кредитов, если те вообще имеются...       Мусорщица, казалось, протрезвела от ярости. Её страх сменился наглой, привычной озлобленностью.       — Морали прочитала. А сама-то кто? Ты вообще откуда вылезла? Вроде не похожа на мою начальницу, так вот заткнись и не лезь не в свое дело. Плевать мне, веришь, нет?       — Попробуй еще раз меня заткнуть, я твои кривые зубы в эту столешницу впечатаю, сгнивший выродок.       Охранница фыркнула, но револьвер опустила. Она подняла стул, с грохотом поставила его на место и тяжко опустилась.       — Я бы очень хотела посмотреть на эту попытку, да только кодекс сотрудника приличного заведения не позволяет руки распускать без нужды. Иди промой свою морду банкой «яблочного сока» и утоли зависимость, не мешай мне работать.       Илона лишь усмехнулась шире.       — Это мне говорит опытный нюхач? Характер у вас, уродцев, и правда скверный, аж кулаки чешутся. Довольна тем, что твои дружки натворили? Теперь половина мира в токсинах, а люди сводят концы с концами.       Она ожидала взрыва ярости, отчаянной защиты. Но реакция мусорщицы была иной. Усталой, почти философской.       — Да что ты? А какого черта я тогда сижу здесь до сих пор с башкой на плечах? А, точно — не каждый мусорщик участвовал в разработке тех ядерных боеголовок. Жаль, что это, как всегда, приходится разжевывать идиотам. Гусары, я посмотрю, с годами явно не умнеют. Очередная расистка пришла меня попрекать за то дерьмо, которое устроила моя ксенораса. Иногда мне кажется, что лучше бы и правда всю планету накрыло взрывом, чем сидеть здесь и от каждого встречного выслушивать этот бред, — она отряхнулась, скрестила руки. Гнев в её голосе сменился на что-то вроде горькой фатальности.       — Стисни свою челюсть. Лучше бы не на меня кидалась. Тоже мне, сторона справедливости. Вон, по городу сектанты разгуливают и пропагандируют идеи «слияния» с ядом и радиацией. Но все почему-то решают выносить мозги именно мне.       Слова о сектантах заставили Илону насторожиться. Её улыбка исчезла.       — Горю желанием стиснуть, конечно, твою челюсть, но пока оставим это. Ко мне в номер приходила баба, иттакин. Она дала мне книжку и что-то проповедовала. Тот самый случай?       — Да, мать ее. Эта плюшевая сука постоянно выносит всем мозг. Либо люди надышались радиоактивных осадков и отупели, или я не знаю… Как на эту хрень вестись можно? Прогоняю каждый раз этих полоумных.       — Так, может, странники не пропадают, а просто в их секту вступают?       — Ты тоже наслышана о пропажах? Нет, это было бы слишком легко, не находишь? Они в таких количествах не могли людей вербовать. Только за полгода больше ста торговцев и наёмников пропало. А им, если повезёт, за месяц хотя бы человек шесть таких же идиотов к себе переманить по собственной воле.       — А власти? Ничего не делают с ними?       — Ты я смотрю впервые к нам притопала? Какие власти? В ответственном городе бы давно раздавили эту пропаганду. А у нас не город, а село какое-то. Так называемым «властям» глубоко насрать, видимо.       — Село? Да о таких городах люди на Окраинных мирах только мечтать могли. А проблемы с правительством — это уже дело десятое. Главное — безопасность, верно?       — Безопасность? А секта разве не угроза безопасности? Кто знает, что они там в своих храмах вытворяют.       — Я удивлена, что твой мозг не сгнил, как у твоих сородичей. Зла не держи. Честно, забавы ради накинулась. Я — Илона, наёмница, — гусарка протянула руку мусорщице.       Мусорщица удивленно, с ноткой недоверия пожала крупную ладонь странницы.       — Черри, — произнесла она.       — Наёмница, значит? Слушай, есть вариант заработать.       — Слушаю.       — Не могла бы ты пригрозить этим спятившим, чтобы больше не совались сюда? Можешь даже убить для показательного примера, мне плевать, я бы сама с удовольствием залила раскаленный свинец каждому из них в глотку, чтобы больше не напевали свои мантры. Клянусь, у меня уши вянут от того, что они втирать пытаются. Сделай так, чтобы эти мрази и близко не подходили к этой гостинице. А то всё чаще свою работу выполнять приходится. Без награды тебя не оставлю.              — А что их так тянет конкретно в гостиницу?       — Эти «просветлённые»… Черт их дери. Они тут как тараканы. Пугают постояльцев. Один торговец на прошлой неделе чуть инфаркт не схватил, когда ему под дверь один из этих уродов посреди ночи напевать начал. Я их гоняю, но я… — она жестом показала на свою форму и лицо, — я для них уж точно не авторитет. А вот человек с таким… — она описала круг в воздухе перед лицом гусарки, — …проникновенным взглядом… Ты могла бы внушить страх.       — Внушить? — Илона подняла бровь.       — Ну знаешь. Объяснить, что их визиты нежелательны. Жёстко. С применением наглядной агитации. В виде, например, пары выбитых зубов. Или разбитой морды. Или… — Черри замолчала, её глаза сузились.       — Как я уже говорила, чего посерьёзнее. За отдельную плату, разумеется.       — Какую награду предлагаешь?       — Ничего особенного — токены. На азартных играх в баре напротив неплохо поднимаюсь последнее время, — хмыкнула Черри, достав карточку.       — Даже не жалко наемника нанять. На этом токене где-то под тысячу кредитов, — мусорщица следом достала пакетик с белым порошком и рассыпала дорожки на стол, разделив их карточкой-токеном.       — Код для связи сбросила. Если убьешь сектантку, сверху процент еще накину... А теперь, если не возражаешь, у меня тут...       — Подкрепиться? — Илона закончила за неё.       — Перезарядиться, — поправила Черри.       — Мой мир держится на химии. И кредитах.       Илона, уже повернувшись к уходу, бросила через плечо:       — Спи крепче в следующий раз. Или не спи вовсе. За тобой, я смотрю, и так приглядывают.       Она имела в виду глазок камеры под потолком. Черри, не глядя, помахала ей рукой, уже погружаясь в короткий химический побег от реальности. Открытой ноздрей быстрым и отточенным движением охранница провела по дорожке белого порошка. Психин исчез, не оставив и следа, а диалог, начавшийся с рёва и хохота, закончился тихим деловым соглашением. Две тени из разных кошмаров нашли общий язык перед лицом третьего, нового и не до конца понятного. Мусорщица мгновенно зажмурилась и запрокинула голову, отдаваясь нахлынувшей волне. Седые дреды скатились по ее лицу, пока эйфория начала стремительно разливаться по венам, обволакивая каждую клеточку. Это было расползающееся блаженство, меняющее само восприятие. Ей казалось, что она улавливает неведомые ароматы — запахи далёкого холодного космоса, которые лишь на мгновение одурманивали её обоняние, обещая бесконечность. Физические ощущения стали причудливыми: конечности обмякли, превратившись в ватные жгуты. Черри чувствовала себя невесомой, словно превратилась в большое мягкое облако, и от этого ощущения ей стало буквально легче дышать. Даже привычный воздух вокруг приобрёл новый, изысканный вкус — неповторимый, яркий букет, который, как она знала, был доступен ей только в эти короткие волшебные моменты. Словно очнувшись от глубокого, но приятного забытья, женщина резко сфокусировала взгляд. Закатившиеся под веками зрачки выровнялись и застыли, уставившись на дверной проем. Действие наркотика было недолгим, ведь врожденная высокая толерантность к психину не позволяла долго наслаждаться кайфом. Черри неловко почесала переносицу, отгоняя остатки дурмана, и быстро огляделась. Пусто.

***

      Сон солдата, отточенный годами на грани бодрствования, всегда был крайне тонкой паутиной. Илона не спала, а дежурила внутри собственного сознания. Поэтому едва уловимое шуршание ворса за дверью, который обычному уху показался бы тишиной, заставил её веки дрогнуть и распахнуться. Пробуждение было мгновенным, без тягучей сладости перехода. В груди оставалось глухое эхо напряжения, будто тело, даже отпущенное на короткий отдых, продолжало сжимать невидимые мышцы, готовясь к удару. Она провела ладонью по лицу, сметая несуществующую влагу, и красные глаза очертили комнату. «Что же за сон такой? Опять не вспомню», — прошептала она в пустоту. За окном мир оставался во власти белой ярости. Утреннее солнце где-то там, за плотной пеленой облаков и летящего снега, было лишь бледным намёком на свет. Метель неизменно гудела монотонным рокотом. Илона поднялась с постели, позволив себе глубокий зевок, в котором выплеснулась вся накопившаяся усталость. И в этот момент в дверь постучали.       Стук был деловитым, негромким.       «Доброе утро! Извиняюсь за беспокойство». Голос за дверью звучал приглаженно, с профессиональной, безличной учтивостью. «Ваше оплаченное время подошло к концу».       Илона вздохнула, натягивая водолазку. Ткань облегла мускулистые плечи.       — Хорошо, дайте мне пять минут, — бросила она в сторону двери, не повышая тона.       «При желании вы можете оплатить недельное проживание. Многие наши гости задерживаются именно у нас, ведь полностью доверяют нашему заведению».       Уголок её губ дрогнул в усмешке. «Ага, фанатка белого порошочка — надёжность охраны на высоте», — промелькнуло в голове. Желудок, верный своему утреннему ритуалу, заурчал, напоминая о вчерашнем ужине в баре. Воспоминание о том стейке было почти осязаемым — тяжесть мяса, вкус дыма и соли, ощущение сытости, которое теперь казалось таким далёким. Движения её были лишёнными суеты, и пальцы, привыкшие к сборке-разборке оружия в темноте, легко складывали немногие пожитки. Взгляд скользнул по столику, задержался на кожаном переплёте. Книга лежала там, где её бросили, её символ теперь казался не загадочным, а просто глупым. Мысль взять этот том религиозных сказок с собой даже не возникла. Пусть остаётся здесь, в этой капсуле искусственного уюта, вместе с призраками этой очередной беспокойной ночи. Она спустилась вниз по лестнице, где уже пахло кофе и синтетической «свежестью». Переступив порог, она шагнула в объятия живого, дышащего холода. Метель встретила её яростным порывом, тут же пытаясь залепить снегом лицо, забиться под воротник. Тёплый лавандовый миг гостиницы остался позади, отсечённый тяжёлой дверью. Теперь был только ветер, снег и предстоящая работа.       Дорогу к бару замело основательно. Сугробы походили на мягкие ловушки. Илона шла, высоко поднимая ноги, её ботинки с хрустом проваливались в снежную целину. Каждый шаг требовал усилий, отвоевывая у стихии сантиметры пути. Подняться на крыльцо «Альноре» стало небольшим подвигом — снег налип на ступени плотным, скользким панцирем. Она толкнула тяжелую дверь и ввалилась внутрь, впустив за собой вихрь холодного воздуха и хлопья снега. Раннее утро царило в зале. Было пусто и тихо. Сонный, приглушённый свет едва освещал пустые столики и стойку. Никто не обернулся, не кивнул. Гусарка стала частью этого утреннего пейзажа, ещё одним силуэтом на фоне бушующей за окном белизны. Если не считать Веронику.       Девушка-ангел была на сцене. Не для той шумной ночной толпы, а словно для себя самой или для этого спящего пространства. Музыка лилась из колонок негромко, почти шёпотом — мелодия без слов, строящаяся из меланхоличных аккордов. Это был не соблазняющий танец, а медитативное движение и грация, обращённая внутрь. Вероника двигалась в такт этой тихой музыке. Её тело изгибалось с безмятежной красотой. Белоснежные волосы теперь были просто бледным шлейфом, который тянулся за каждым поворотом головы, скользя по голубой коже плеч и спины. Её тонкие и изящные пальцы едва касались собственного тела, описывая невидимые узоры. Спина, гибкая и выразительная, была полностью открыта, каждый позвонок проступал под кожей, когда она выгибалась в немой тоскливой арке. Туфелька скользила по сцене беззвучно, чертя плавные дуги. В этом танце не было вызова или жажды внимания. Была только хрупкая и совершенная форма, отданная на волю грустной мелодии утреннего одиночества. Илона замерла у входа, наблюдая за иной стороной того существа, которого знала лишь как раздражительную, обиженную стриптизёршу. Здесь, в почти пустом зале, Вероника казалась призраком, печальным и прекрасным воспоминанием о чём-то давно утраченном.       И тогда движение изменилось. Почти неуловимо. Голова Вероники склонилась в очередном изгибе, и её взгляд, обычно томный или наполненный яростью, скользнул через зал и встретился со взглядом Илоны. В нём не было удивления. Было мгновенное, молниеносное узнавание. И затем — жест. Небольшой, скрытый от возможных случайных глаз. Её рука, продолжая плавную траекторию танца, на миг замерла у бедра, и пальцы сложились в лёгкое движение — полуволна, полуприветствие. Изящный кивок, предназначенный только для одной зрительницы в этот пустой утренний час.       Внезапно Илона услышала знакомый сигнал, который означал запрос на созвон. Она автоматически потянулась к месту за своим ухом, чтобы ответить на вызов, хотя в физическом взаимодействии с чипом не было никакой нужды. «Привет! Ну как, прогресс есть?» — озвучил сообщение чип. Вероника, не прекращая танец, связалась с устройством наемницы, желая услышать хоть какие-то зацепки или узнать дальнейшие действия гусарки, к которым она, возможно, пришла за ночь. «В процессе, Ника. Не отвлекайся от работы», — сдержанный ответ отправился к девушке. Та понимала, что за такое короткое время Илона вряд ли продвинулась в расследовании, и вопрос был, скорее, формальностью, чтобы не оставлять без ответа её приветствие. Танец не прервался. Музыка текла дальше. Но между ними, через пустое пространство зала, пробежало тихое понимание. Илона медленно кивнула в ответ. Затем направилась к стойке, оставляя ангела продолжать одинокий утренний ритуал под аккомпанемент завывающей за стенами вьюги.       За одним из столиков, утопая в утреннем полумраке зала, вальяжно расположился знакомый силуэт. Герман сидел, откинувшись на спинку стула, с лёгкой, непринуждённой улыбкой на бледном лице. Напротив него, зачарованно хихикая, сидела юная странница с огненным вихрем рыжих локонов. Девушка игриво наматывала прядь волос на палец своей бионической кисти — механические суставы плавно двигались, сверкая полированным металлом. Судя по оживлённому блеску в её глазах и тому, как она наклонялась к собеседнику, обаятельный флирт парня достигал своей цели. Илона, заняв место за барной стойкой, на мгновение задержала на них взгляд. Она сбросила свой красный капюшон, словно вместе с ним отбрасывая и мысли об этом надоедливом завсегдатае.       — Он у вас правда местный дурачок какой-то? — негромко спросила она бармена, слегка повернув голову в сторону оживлённого столика.       Бармен, протиравший бокал, лишь бросил короткий взгляд через её плечо. В почти пустом зале, где тихая музыка едва боролась с гулом за окном, сдержанный, но настойчивый смех Германа действительно казался инородным и слишком громким.       — Вроде того, — равнодушно отозвался мужчина, ставя бокал на полку.       — Любит дневники вести с историями людей. Вы, я думаю, вчера в этом убедились, — он провёл рукой по панели под стойкой, и перед Илоной всплыло голографическое меню. Картинки блюд, объёмные и соблазнительные, медленно вращались в воздухе, излучая мягкое сияние.       — По мне, так это самое безобидное хобби, которое можно встретить в наше время. Пускай развлекается, пока это никому не вредит, согласны?       Илона не ответила. Её внимание уже было поглощено виртуальной гастрономической прогулкой. Острый и требовательный голод управлял её взглядом. Пальцы листали проекции сочных стейков, наваристых похлёбок, воздушных оладий. И остановились. «Арктический Гляссер». Название светилось холодным синим ореолом. Это была местная легенда, воплощённая в калориях. Описание, всплывающее рядом с изображением, обещало сочную котлету из мяса минерало-ягера — зверя, что пасётся на радиоактивных плато и чья плоть, как говорят, дарует выносливость. Мясо, пропитанное специями из диковинных растений, что растут лишь в тени ледников. Мягкий зерновой хлеб, выпеченный по старинному рецепту. Карамелизированный лук, томлёный в ягодном соусе с нотками редкого, как солнечный луч, мёда. Желудок отозвался громким, нетерпеливым урчанием. Илона, не колеблясь, ткнула пальцем в голограмму.       — Превосходный выбор, — бармен кивнул, и в его глазах мелькнуло одобрение знатока.       — Гляссер как раз то, что нужно, чтобы надолго утолить голод.       Он отправил заказ невидимому повару, и вскоре из-за двери на кухню донёсся многообещающий звук — шипение мяса, ударяющегося о раскалённую поверхность. Ароматы начали просачиваться в зал: дымный запах жареного мяса, сладковатая острота карамелизующегося лука, пряная глубина незнакомых специй. И вот через считанные минуты шедевр предстал перед ней. Бармен поставил на стойку тяжелую керамическую тарелку. На ней возлежал «Гляссер» — монумент пищевой индустрии Севера. Мир сузился до размеров керамической тарелки. Голод, копившийся за время долгого пути и бессонной ночи, проявился во всей своей животной мощи. Взгляд Илоны теперь был прикован к еде с религиозной сосредоточенностью. Она взяла гляссер обеими руками, почувствовав, как тёплый, упругий хлеб поддаётся под пальцами, как сочный парок пробивается сквозь слои. Первый укус стал актом завоевания.       Сытость была тяжёлой и ощущалась одуряющей волной, накатившей изнутри. Покинув «Альноре», Илона оставила не только кредиты, но и часть утренней напряжённости, растворённую в соках «Гляссера». Она вышла на улицу медленно, её шаги стали чуть менее отточенными, тело просило покоя, чтобы переварить добычу. Ладонь автоматически провела по губам, собирая последние крупицы сладости от карамелизованного лука. Язык обшаривал пространство между зубов, выискивая остатки трапезы, словно стараясь продлить мгновение сытости в мире, где оно было редкой валютой. Её взгляд, однако, уже сканировал окружающую действительность. Рядом с мотелем выстроились небольшие торговые павильоны — квадратные, обшитые теплосберегающими панелями, с заиндевевшими витринами. Воздух над ними дрожал от работы портативных генераторов. И вот он — её истинный магнит. Оружейный ларек. Небольшой, но внушительный, с решётками на окнах и тяжёлым стальным ставнем, готовым захлопнуться при первой же угрозе. Внутри, в искусственном свете фонарей, лежало холодное сияние смерти. Внимание немедленно приковалось к одному предмету. Он висел на центральной стене, отдельно от прочего ассортимента, как икона в часовне. Крайшер StG-17 «Тальманн». Но не стандартная модель — а вариант «Джунгли», легенда, перекочевавшая с полей гражданских войн Средних миров в коллекции маньяков и конкистадоров Окраины. Оружие было чудовищно красивым. Его корпус, отлитый из чёрного композитного сплава, поглощал свет, отливая маслянистым обсидиановым блеском. На этом фоне контрастировали тактические насечки, рифлёные рукоятки управления, порты для подключения тактических модулей. Каждая линия, каждый изгиб говорили о жестокой эффективности. Но главное, что заставляло сердце биться чаще, — это то, что крепилось под стволом вместо стандартного подствольника или тактической рукоятки. Циркулярная пила. Диск с хищными заточенными зубьями, сейчас неподвижный, но явно жаждущий вращения. Механизм её привода был скрыт в утолщённой цевьевой накладке, от которой шли жгуты усиленной проводки. Это был инструмент для дробяще-режущего уничтожения. Символ варварства, запрещённый в цивилизованных системах. Здесь же, на Окраине, он был просто ещё одним аргументом в споре за выживание.       — Понравилась красотка? — скрипучий голос из глубины ларька обратился к ней.       Илона оторвала взгляд от оружия. За прилавком стоял сухопарый старик с лицом, изрезанным морщинами глубже, чем каньоны в горах. Но не возраст привлёк её внимание, а его узкие, раскосые глаза, что горели знакомым кроваво-красным огнём. Гусарские глаза. Под седыми, кустистыми бровями они сначала скользнули по ней с обычной для торговца оценивающей холодностью, а затем вспыхнули узнаванием. Напряжение в его позе растаяло. Медленная, однобокая улыбка тронула его обмороженные губы.       — Вижу, что понравилась, — проронил он, и его язык на мгновение коснулся нижней губы.       — Этой пушкой город вырезать на раз-два. Не то что твой верный «Камыш», — он кивнул в сторону АК за её спиной.       Илона не удивилась, что он узнал в ней гусара. Ксенораса узнавала своих даже через годы, грязь и шрамы.       — И сколько стоит «красавица»? — спросила она, без намёка на восторг.       — Десять тысяч, — отрезал старик.       — Цена звучит не страшнее, чем то, на что способна эта прелесть. Оно того стоит. Не пожалеешь. Каждый кредит — это грант на лишние пять минут жизни в аду ближнего боя.       — Я такие деньги месяцами зарабатываю, — парировала она, и в тоне появилась скептическая нотка.       — Пушка хороша, эффектна… но не для путешествий. Она для укреплённого района, для штурма. Тащить такую громадину по сугробам, да ещё чтобы каждый бандит и патруль за версту чуял «самоходную бойню»? Годится на фронте, — она сделала паузу, давая словам осесть, — но по миру бродить с таким молотом — только гвозди искать.       Старик не смутился. Он поднял свой кривой палец с огромным деформированным суставом и постучал им по прилавку.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, дитятко, — зашипел он, в его прозрачных глазах вспыхнул фанатичный огонёк.       — Вариантов помереть сейчас в разы больше, чем до того, как небо стало гореть. Механоиды в руинах шевелятся, мутанты из южных пустошей ползут, сектанты с пустыми глазами… Да и просто голодные люди с острыми железяками. Это оружие не для того, чтобы пугать, а чтобы гарантировать. А твой «Камыш»… — он презрительно фыркнул, — …он только царапает. Особенно если цель в броне, да ещё и с биозащитой.       — Да чем мне в бою поможет такая громадина? — настойчиво повторила Илона, но уже не столько споря, сколько выведывая.       — Скорострельность ниже, вес в три раза больше, манёвренность никакая. А пила — это вообще цирк для психопатов.       — Психопатов, которые остаются живыми, пока их оппоненты кричат и истекают кровью, — холодно произнес старик.       — Ты не выглядишь слабой. И знаю, что не являешься таковой, — его сморщенные губы под седой бородой растянулись в нечто, отдалённо напоминающее уважительную улыбку.       — Но дело не только в силе. Дело в самой воле. Только руки гусара, настоящего гусара, который не забыл, для чего его выковали, могут раскрыть эффективность Крайшера в полной мере. И я… Я не продам его первому встречному с кредитами. Даже если он будет ломиться от денег. Мой принцип.       Последнее слово он произнёс с такой железной окончательностью, что Илона на миг замерла.       — Чего, прости? — она всё-таки позволила себе короткий смешок.       — Не слишком ли много власти как для оружейника, чтобы решать, кому и что продавать? Ты что, рыцарь какой?       — Дело принципа, — повторил он. В его голосе не было высокомерия.       — Это оружие — не простая пушка. Крайшер — это наследие безумной мощи. Оно должно попасть в те руки, которые его почтут. Или, по крайней мере, будут использовать по прямому назначению — сеять хаос среди врагов, а не размахивать им на потеху пьяной толпе. Я видел, как такие штуки оказывались у главарей бандитов. Они вешали их на стену, как трофей. Позорники.       Ветер нёс с собой ледяную пыль и далёкий рокот города. Илона замолчала. Её мозг, вопреки воле, уже рисовал картины. Узкий тоннель в шахте, где не развернуться. Логово мутантов, где пули отскакивают от хитиновых панцирей. Мгновение, когда магазин АК пуст, а противник уже в двух шагах, с горящими от ярости глазами… И низкий вой пилы, вгрызающейся в плоть и броню. Это было оружие последнего аргумента. И оно было соблазнительно.       — Десять тысяч, говоришь?       На лице старика появилась победоносная ухмылка. Он угадал ту тёмную, боевую жилку, что пульсировала в каждом гусаре, как бы они ни старались её подавить цинизмом и прагматизмом.       — Скидку ты не выбьешь, — заявил он и в его тоне появилась теплота, почти товарищеская.       — Харизмы и навыков общения не хватит. У тебя взгляд режет, а не уговаривает. Но… как товарищу по оружию… могу сбросить наценку. Скажем, до девяти тысяч. Последняя цена. Берешь?       Он чавкнул, словно пробуя вкус сделки на воздухе, и смачно сплюнул в сугроб за прилавком, где слюна мгновенно схватилась льдинкой. Илона взвесила всё. Оружие, которое могло переломить ход событий в её пользу там, где логика и тактика бессильны.       — Поднакоплю, конечно, — медленно сказала она.       — Но успею ли купить? Вдруг кто побогаче, понаглее придет, и твои принципы перед кредитами рассыпятся?       Старик засмеялся сухим, трескучим смехом, похожим на ломающиеся ветки.       — Я уже сказал. Такое орудие в арсенале будут иметь только гусары. А гусаров настоящих, с огнём в крови, а не с пенсией в чипе, осталось раз-два и обчёлся. Он будет ждать тебя. Пока ржавчина не съест его, а не какой-то толстосум.       — Тогда договорились, — кивнула Илона. В её сознании уже отложилась новая цель, новая вершина для покорения. Но настоящее требовало снаряжения для сегодняшнего дня.       — А пока продай патроны для АК. Стандартный калибр. Два магазина разрывных, если есть. И гранату к подствольнику. Осветительную.       Деловой тон вернулся. Старик, всё ещё улыбаясь, кивнул и полез под прилавок. Сделка на будущее была заключена. А в настоящем — предстояла дорога в Синеград, и к ней нужно было подготовиться как следует.       Последний взгляд Илоны на «Крайшер», висящий в ларьке, был взглядом на ее билет. Билет за пределы этой ледяной тюрьмы, за пределы бесконечных войн. Десять тысяч кредитов — цена не за ствол, а за первый шаг к её цели. Шаг к тому, чтобы стать сильнее. Достаточно сильной, чтобы найти тот самый, спрятанный в радиоактивном пепле Юга ключ к звёздам. Ответ лежал не здесь, у пригородного оружейника. Наводки вели в Синеград, в его архивах, в головах старых перебежчиков, в сводках контрабандистов, рыскающих по южным руинам. Чтобы добраться до тех тайн, нужны были ресурсы, связи и репутация, которые можно заработать, выполняя грязную работу. Или очень много кредитов и надёжные люди. Врата Синеграда уже виднелись впереди. Илона смотрела на них, и в её глазах, помимо привычной оценки и готовности, теплилась далёкая искра. Искра ориентира. Эти стены были самой большой преградой на планете. Но однажды она собиралась оставить позади преграду куда более грандиозную — саму Окраинную планету. А для этого нужен был корабль. И экипаж, которому можно доверить жизнь. Сегодняшний день в Синеграде был очередным этапом в долгой, жестокой и единственной важной охоте за шансом на побег с планеты.       «Корабль… Если он существует и уцелел, то только там, в зелёном аду. Никто не стал бы прятать сокровище в ледяной пустыне. Его могли спрятать только там, где когда-то кипела жизнь. А значит, искать придётся в самом сердце заражения. Но сначала нужно убедиться в его существовании».       С вечера город был лишь туманным свечением на краю зрения, а теперь он вырастал из тумана, постепенно демонстрируя всю свою мощь. Сначала это были лишь смутные тени на фоне снега, затем гигантские геометрические формы. И наконец, он предстал во всём своём ледяном величии. Сложенные из массивных блоков уранового сплава подавляющие стены возносились к низкому небу. Двадцать метров отвесной, отполированной северными ветрами и временем преграды. По гребню стены бежала мерцающая синим огнём линия энергощита. Стрельчатые вышки, похожие на заледеневшие иглы, впивались в небо, и в их чёрных глазницах амбразур угадывалось недремлющее око автоматических турелей. Врата были самостоятельным сооружением. Молчаливым, непререкаемым языком металла и мощи они рассказывали о тысячах жизней, кипящих за ними. Илона приблизилась. Под стенами лежал утрамбованный снег, усеянный мусором: обрывками упаковок, окурками, пустыми гильзами, тёмными пятнами, которые даже снег не мог скрыть до конца. Гранитные плиты цоколя стен были испещрены шрамами — выбоинами от пуль, царапинами от когтей или лезвий, тёмными подпалинами от взрывов. История нападений, штурмов, отчаянных попыток прорваться внутрь была высечена прямо на камне. А выше, на самом теле стены, среди зазубрин и сколов, взрывались буйные пятна цвета. Неумелые детские граффити. Синие солнца с лучами-спиралями. Зелёные деревья, которых никто из родившихся здесь, возможно, и не видел. Корявые фигурки людей с огромными улыбками. Стилизованные корабли, уносящиеся в звёзды. И слова: «МАМА», «НЕ БОЙСЯ», «НАШ ДОМ», «К ЗВЁЗДАМ». Эти кричащие красками образы, нанесённые, вероятно, украдкой и с огромным риском, были демонстрацией самой жизни. Упрямой и хрупкой, но не сломленной толщей металла и ужасом внешнего мира. Мечты и страхи нового поколения, рождённого в крепости, выплеснувшиеся наружу, на первую и последнюю преграду между ними и вселенной. На самих воротах, отполированных до зеркального блеска, сияли иные символы. Гравировки: имена, титулы, гербы. Они были вырезаны самой материей ворот, будто вплавлены в металл лазером невероятной точности. «ХАН ЗУРГАН ВЕЛИКИЙ», «СОВЕТ СТАЛЬНЫХ ОРЛОВ», «ЛИГА КУПЦОВ СИНЕГРАДА». Это была летопись власти, автографы тех, кто считал эти стены своим творением и своей собственностью. Внизу, на уровне человеческого роста, было маленькое бронированное окошко. За толстым стеклом виднелось лицо часового. Молодое, с признаками усталости под глазами, но бдительное. Его безразличный взгляд скользнул по фигуре Илоны, задержался на очертаниях оружия за её спиной, на красных глазах, встретивших его без колебаний. В этом мгновенном контакте через бронестекло был весь разрыв между мирами: между тем, кто охраняет рубеж, и тем, кто приходит с него. Послышался скрежет шестерён, лязг тяжёлых запоров. Медленно, с подавляющей неторопливостью, створки небольших дверей, встроенных в саму воротину, начали расходиться. Из узкой щели хлынул поток звуков, запахов и дыхания самого города. Гул голосов, далёкий рокот машин, музыка из открытых дверей, запах жареной пищи, машинного масла. За стеной открывался новый мир. Узкие, но чистые от снега улицы, обстроенные домами из местного тёмного камня. Мерцающие голограммы рекламы, плывущие по воздуху. Люди в практичной, утеплённой одежде, с озабоченными лицами. Здесь кипело больше, чем просто выживание: торговля, ремонт, разговоры, смех детей, бегущих по тротуару. Это был оазис, выдолбленный во льду силой воли и технологий. Оазис, полный возможностей, интриг, опасностей и наград.       Илона замерла на пороге. На миг холодный ветер сзади и тёплый поток изнутри столкнулись прямо на ней, заставляя плащ трепетать. В груди, под слоями одежды и шрамов, ёкнул адреналин предвкушения. За этими воротами лежали ответы, которые Илона собирала по крупицам уже не первый год своего путешествия. Лицо её оставалось каменной маской. Холод, грязь под ногами, презрительные взгляды охранников на стене — всё это было лишь прологом. Настоящие испытания начинались сейчас. Она сделала шаг вперёд, переступив невидимую черту между дикой природой и цивилизацией. Тяжёлая дверь с грохотом начала сходиться за спиной, отсекая путь назад. Впереди был Синеград. И он ждал её с нетерпением.