Артефакт Бездны

      В сыром чреве бетонного склепа, лишённого даже намёка на окно, стоял неподвижный воздух, пронизанный гнетущим скрежетом. Это был лай механического зверя, гулко отражавшийся от голых серых стен. В его сердце, движимое невидимой яростью промышленных моторов, безудержно вращалось стальное колесо с нечеловеческой скоростью. В этом вихре сверкали острые изломанные зубья, извиваясь в кровавом блеске, встречая плоть, кости и хрящи. Под их безжалостной лаской материя мира теряла форму: конечности таяли, сплетаясь в пульсирующую и вязкую кашицу. Затем, под чудовищным давлением мясорубки, субстанция превращалась в тёмный насыщенный поток и с влажным звуком изрыгалась из недр агрегата. Клочья того, что ещё мгновение назад было кожей и мышцами, отлетали прочь, шлепаясь о противоположную стену. Они оставляли целые фрески ужаса: размытые густо-алые мазки, похожие на древние рукописи, начертанные кровью на побитых временем известняковых плитах. Там, где ткани отчаянно цеплялись за белые осколки костей, болтались разорванные связки, а опустевшие сосуды изливали последние капли, растягиваясь в длинные бурые шлейфы. Единственный источник света в этом месте — тусклая лампочка на оголённом проводе. Её стеклянная груша, испачканная слоями засохшей крови и мутными брызгами, превращала жалкий луч в красно-коричневое сияние. Этот багровый шар отбрасывал на стены неуклюжие тени, будто последние, пойманные в ловушку, искры ада навеки застыли в потрескавшемся стекле.       Во всем этом густом полумраке замерла фигура. Она не нарушала тишину, а была ее бездушной частью. Его лишенные малейшей эмоции движения обладали хирургической точностью. Лезвие автоматизированного разделочного стола с грубыми зубьями медленно скользило взад-вперед, аккуратно следуя невидимым, но безупречно точным линиям методичной разделки плоти: сначала — желтоватая подкожная клетчатка, выпуская капли жира, затем — волокнистые пучки мышц-сгибателей и разгибателей, расступающиеся с влажным звуком разрыва, и наконец — белая, шероховатая надкостница, обнажавшаяся перед последним актом. Самым жутким был не визг стали, а глухой и сухой хруст рассекаемой костной ткани, точь-в-точь как ломается мокрая ветка. Звук, рождавшийся внутри тела и вырывавшийся наружу в момент, когда забитые розовой костной стружкой зубья пилы добирались до мозгового вещества трубчатой кости — губчатой и хрупкой субстанции. Каждый разрез был анатомически безупречен: в локтевом суставе лезвие аккуратно обходило головку лучевой кости, в коленном — рассекало мениск и крестообразные связки, которые отскакивали в стороны. Тело на столе давно перестало быть человеком, из него сделали учебный макет, доведенный до кошмарной крайности. С него была снята кожа, обнажив мозаику подлежащих тканей: багрово-синие мышечные волокна, блестящие фасции, желтоватые прожилки жира. Грудная клетка, вскрытая по среднеключичной линии, зияла, демонстрируя тёмно-бордовые лёгкие, уплощённые после исчезновения воздуха, и мешок перикарда, туго натянутый над безмолвным сердцем. Дурно пахнущий кишечник вываливался тяжёлыми петлеобразными массами, цепляясь за острые края тазовых костей. Стальные манипуляторы автоматизированного стола с гидравлическим шипением захватывали конечности, фиксируя их в тисках с силой, ломавшей кости. В этот момент из-под разорванной по швам кожи выплескивались целые веерные брызги артериальной крови.       Звуковой ландшафт этого места являлся адской симфонией. Металлический скрежет пилы в столе, вгрызающейся в бедренную кость, служил устойчивым басом. Его сопровождало чавкающее отрывание крупных мышечных пластов — звук, похожий на отклеивание мокрого полотна. Ритмичный стук поршней, пронзительный визг фрезы, рассекающей хрящ, и монотонное гудение конвейера, уносящего фрагменты в зев следующего агрегата. Это была систематизированная и поэтапная ликвидация биологической массы. И над всем этим — тихое, монотонное посвистывание исполнителя, позади которого без устали продолжала работать мясорубка. Мелодичная трель, выходящая из его плотно сжатых губ, говорила о полном погружении в процесс. Его мозг был занят исключительно расчетами: правильный угол разреза, сопротивление материала, следующий шаг алгоритма, отточенного на десятках, если не сотнях, таких же безликих объектов. Рука, пропитанной до краёв его резиновой перчатки коркой засохшей крови, работала с пугающей ловкостью. Длинные и костлявые пальцы с хваткой анатомического пинцета впивались в оставшиеся мягкие ткани, фиксируя конечность для разреза. Когда лезвие перемалывало лучевую и локтевую кости предплечья, в воздух взмывала струйка мельчайшего костного аэрозоля. Запах стоял невыносимый, сложный для неподготовленного человека: резкий, терпкий аромат свежей крови и меди, а под ним — кислое брюзжание желчи и кишечных газов. Это был смрад, проникающий в поры и намертво въедающийся в слизистую. Вся комната превратилась в театр абсурда, где единственный зритель был и режиссером, и главным актером. Сцена, залитая ржавым светом испачканной лампы, была уставлена фрагментами бывшего человека: здесь — стопа, неестественно вывернутая, с обнаженными ахилловым сухожилием и фалангами пальцев; там — реберная решетка, похожая на разобранную ловушку; чуть дальше — череп, уже очищенный от волос и большей части мягких тканей, уставившийся в пустоту темными пустыми глазницами. Каждый предмет ждал своей очереди в бесконечном конвейере уничтожения.       Движения обоих механизмов были послушными, эффективными и абсолютно бесчеловечными. Костные фрагменты перемалывались в мелкую острую крошку, смешиваясь с волокнистой массой мышц и превращаясь в однородный розовато-красный субстрат. Связки и сухожилия рвались аккуратно, словно их распутывала невидимая рука, оставляя после себя бахрому коллагеновых нитей. Тело демонтировалось на составные части, подобно сложному механизму: сырье для дальнейшей утилизации. Стены вокруг впитывали в себя свидетельства этого ужаснейшего процесса. В центре этого кошмара, в стальной бадье у разделочного стола, лежала груда материала. Это уже не тела в человеческом понимании, а утилизированные туши — обезглавленные и лишенные конечностей торсы с аккуратно вскрытыми грудными клетками и брюшными полостями. Вывернутые наружу рёбра напоминали крылья нефилимов. Никакой иллюзии жизни, только окончательная разруха плоти. Именно на фоне этой бесчеловечной геометрии контраст достигал апогея. На промёрзшей коже одного из торсов, когда-то принадлежавший девушке, чуть выше тазовой кости красовалась крошечная татуировка. Сине-голубая бабочка с тончайшими усиками и узором на крыльях, аккуратно нанесенная иглой изысканного мастера. В контексте разделочной комнаты это была целая катастрофа, заключённая в одном образе. Намек на метаморфозу, прерванную самым чудовищным образом. Напоминание о хрупкости, о чьей-то индивидуальности, имени, мечте, навсегда стёртых в стенах этого места. Самый невинный символ в мире стал здесь самой пронзительной эпитафией.       Висевший в воздухе ледяной дымкой мороз консервировал ужас, не давая ему разложиться и потерять остроту. Источником жизни — или антижизни — в этом месте служил компактный дровяной генератор, чья труба уходила в вытяжку. Он питал и свет, и лютый холод промышленного кондиционера, превращавшего комнату в гигантскую холодильную камеру. Никаких следов быта: только шланги высокого давления, стеллажи с инструментами и упаковочным материалом. Когда работа была завершена, мясник действовал с чистой медицинской аккуратностью. Пропитанный фартук, с которого свисали замерзшие сосульки розоватой слизи, тяжело шлепнулся в глубокую раковину из нержавеющей стали. За ним последовали толстые резиновые перчатки, внутренняя сторона которых была вывернута наружу, обнажая слипшуюся подкладку. Ритуал очищения был не менее точен: струи ледяной воды, обильная пена антисептика, скребок для ногтей. Вымытые до локтей, его бледные, почти прозрачные на холоде руки аккуратно подхватили где-то глубоко из-под разделочного стола увесистый герметичный пакет с темной субстанцией — кровью. И только тогда, уже на выходе, его тонкие губы вновь сложились для беззвучного посвистывания. Всё та же механическая трель, звук абсолютно сосредоточенного ума, уже планирующего следующий логистический шаг. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив за собой замороженную тишину лаборатории смерти.

***

      Ледяное дыхание города встретило Илону у самого порога. Воздух под гигантскими воротами был натянутой мембраной, отделяющей хаос от порядка. Сами ворота не были грубой аркой, они представляли собой два вздыбленных клинка из тёмного полированного сплава, переплетённых вверху в узор, похожий на застывшую молнию. Иней вывел на них сияющей голографической инкрустацией имя «СИНЕГРАД». Проходя под ними, она почувствовала слабой вибрацией работу скрытых сканеров и полевых генераторов. Она вышла на площадь, больше похожую на плац. Огромное пространство, выложенное плитами из самоочищающегося камня, отполированного бесчисленными шагами и скребками роботов-дворников до зеркально-скользкого блеска. Ветер здесь направляли и ослабляли невидимые потоки тепла от скрытых в стенах зданий термальных диффузоров. Город вздымался вокруг Илоны ярусами противоречий. Слева нависали старые кварталы — наследство первых поселенцев. Здания из местного сланца и усиленного бетона, с крошечными окнами-бойницами. На их стенах ещё читались следы осколков и копоти давних конфликтов. Между ними висели гирлянды из трубок с биолюминесцентным мхом, дававших неровный зеленоватый свет. Здесь толпился рабочий люд: люди в утепленных комбинезонах, с обветренными вечным сквозняком заводских цехов лицами. Снуют грузовые тягачи на шипастых гусеницах, громко перезаряжаясь у уличных станций от мощных кабелей, свисающих, как лианы. Справа уже дышало будущее. Здания стремились вверх, облицованные сияющим белым композитом и панелями. Их формы были обтекаемыми и футуристичными, с плавными переходами и даже висячими садами под куполами. Между этажами скользили бесшумные кабины-лифты на магнитной левитации. Здесь воздух пах уже чистотой и дорогими парфюмами. По тротуарам из матового подогреваемого стекла размеренно двигались граждане другого сорта: в лёгких экокожаных пальто с меховыми капюшонами. Их лица были ухоженными, а взгляды направленными сквозь экраны дополненной реальности, плавающие перед их глазами. В конце плаца бился публичный терминал — гигантская голограмма, по которой непрерывным потоком шли котировки товаров, местные новости, погодные сводки с орбиты и приказы городского совета. Перед ним толпились наёмники, торговцы информацией и курьеры. Технологии здесь стали тканью бытия. Воздух над головами периодически прорезали строгие линии силовых шин, по которым с мягким гудом перемещались капсулы общественного транспорта. С крыш свисали щупальца тепловых пушек, растапливающих снег на критических участках. На перекрёстках вместо светофоров висели сферические дроны-регулировщики, их сенсоры холодно отслеживали поток. А над всем этим, под куполом неба, натянутым между самыми высокими шпилями вдали города, мерцала слабая, но видимая даже днём сеть — полевой щит, рассеивающий самые яростные порывы ветра и, по слухам, способный отразить нечто посерьёзнее. Контингент был пёстрым, как лоскутное одеяло из самых разных выживших: суровые охотники рядом с технарями в серых комбинезонах с логотипами гильдий; бывшие имперские легионеры с горделивой осанкой и поношенной экипировкой; молчаливые торговцы с чемоданчиками, набитыми контрабандной электроникой; и везде — тень минувшего: редкие, но узнаваемые фигуры с тусклой кожей и пустыми взглядами, которые шаркали по краям, собирая окурки. Отбросы прогресса, не нашедшие себе места в новом мире. Холодный Синеград пульсировал металлическим пульсом, являясь самой настоящей крепостью, и каждый его камень, каждый луч света и поток воздуха говорили на одном языке: здесь выживает сильнейший. Здесь можно было купить всё. И здесь же — легко исчезнуть, растворившись в безразличном сиянии его ледяного сердца. И над всем этим ледяным плацем, над суетой закутанных в меха и шерсть прохожих, чьи голоса звучали приглушенно, как из-под толщи снега, возвышалось Оно.       Монумент.       С первого взгляда чёрная статуя не поддавалась пониманию. Это был воплощённый сбой в самой реальности, застывший примерно на семь метров ввысь. Казалось, время здесь споткнулось, искривилось и вымерзло в мучительной форме. Очертания его были асимметричны и тревожны: одна сторона тянулась вверх, как клык исполинского зверя, другая вздувалась пульсирующим наростом, будто каменная плоть страдала от чужеродной жизни. Материал был кошмаром алхимика: не камень и не металл, а нечто среднее, грубое и пористое. Глубокие трещины бороздили поверхность, изломанные выступы напоминали то ли кораллы, выросшие в бездне, то ли окаменевшие рёбра титана. Каждая грань и изгиб словно сопротивлялись геометрии этого мира, создавая ощущение навязчивой неолитической абстракции, пропущенной сквозь горнило запредельных технологий. Вершина сужалась, таяла и рвалась в небо острыми растопыренными шипами, будто структура пыталась ускользнуть в иное измерение, но была намертво вмурована в эту площадь. Основание не стояло на площади, а прорастало из неё. Широкое, со ступенчатыми неровными выступами, оно казалось частью фундамента мира, его тёмным пульсирующим корнем. Зигзагообразные линии и впадины создавали иллюзию медленного движения. И по всей этой тёмной искорёженной поверхности — от основания до самых острых пиков — ползли символы. Они покрывали монумент густой живой сетью. Здесь сплетались угловатые руны, похожие на следы когтей; загадочные иероглифы; и строгие алгебраические знаки, вмёрзшие в структуру. Их пульсирующие линии были неестественно чёткими, будто вырезанными лучом инструмента, режущим саму материю. Тонкие, едва видимые прожилки кровавого света пробегали по этим канавкам, то затухая, то вспыхивая с новой силой, словно внутри искажённого идола билось огромное сердце, а эти знаки были его сосудами, проводящими энергию древней мощи. Илона замерла, чувствуя, как странность монумента, демонстрация иной физики обволакивает её. Светящиеся символы отбрасывали на снег слабые багровые тени, и в их мерцании танцевали призраки забытых формул и языков. А статуя, эта искажённая вертикаль между землёй и небом, безмолвно вопрошала, не ожидая ответа, ибо ответа у смертных для неё не существовало. Но более чем странной формы Илона в статуе ничего не приметила. Для неё это была лишь ещё одна чуждая вертикаль в незнакомом городе, в то время как некоторые проходящие жители замирали, подняв головы. Их затуманенные не то благоговением, не то привычным трансом взгляды скользили по искажённым граням, словно читая знакомую мелодию в этом хаосе незнакомых наёмнице линий. Они не видели в нём аномалию, это была икона их повседневности.       Ветер внутри города обвивал лицо новоприбывшей, нежно касаясь кожи, лаская её. Илона чувствовала его призрачное прикосновение, но не ощущала всей его силы, спрятанной за стенами и магией Синеграда. И пока он обдувал её, в груди начинало теплиться странное чувство, похожее на прилив энергии после долгого онемения. И тут же, как ответный импульс, вскипала старая знакомая тревога. Она нервно озиралась, сканируя пространство. Сколько подобных городов-крепостей она повидала на своём веку, но страх перед толпой, этой безликой и гудящей массой, оставался одним и тем же. В этом была горькая ирония: атлетически сложенная гусарка, чьё тело было картой шрамов и побед, внутренне сжималась перед социумом не меньше, чем тот социум мог бы сжаться от её клинка. Наёмница принялась сверлить взглядом беззаботных прохожих. Её взгляд был скальпелем, рассекающим внешнюю оболочку, чтобы добраться до мышечного слоя, скрытых имплантов или привычных жестов, выдающих их боевую подготовку. Она подсознательно оценивала каждого. Её сознание работало как тактический процессор, стараясь прикинуть, кто на что горазд в случае хаоса. Мужчина, с виду простой работник, идёт, согнувшись против ветерка. Он дышит в сложенные лодочкой ладони, и между красных от холода пальцев проступают жёлтые мозоли — следы кропотливой работы с инструментами. Но Илона видит не только это. Она видит крупные выпирающие костяшки, способные в гневе сокрушить кость. А два его глаза мерцали вовсе не влажным органическим блеском, а стабильным сиянием бионических линз. Такие глаза могли в режиме реального времени анализировать траекторию удара, вычислять слабые места в броне, улавливать малейшую дрожь в руке противника. «Трудяга», — мысленно пометила Илона, но в памяти уже отложила: потенциально опасен, реакция может быть молниеносной. Мимо проплывали дамы, закутанные в узорчатые синтканевые платки, из-под которых струился пар тёплого дыхания. Они шагали под руку со своими возлюбленными, и их длинные ресницы, запорошенные искрящимися снежинками, казались хрустальными веерами. Они лучезарно улыбались, глядя не на чудовищную статую, а на витрины или в лица своих спутников. Их мир был сшит из других мягких тканей — из уюта, тепла и мелких радостей, в которых Илона чувствовала себя слепой. На каменных скамьях прямо под исполинской тенью статуи притулились пожилые импиды. Существа из жарких пустынь казались здесь живыми противоречиями. Их оранжевая, сухая и невосприимчивая к пламени кожа съёживалась от холода, и они сидели, мелко подрагивая, как опавшие листья на ветру. Их адаптация к пеклу была бесполезна в этом царстве льда, и в этом была своя печальная ирония — доживать дни так далеко от родного зноя. Вблизи статуя нависала над ними совсем уже гнетуще, и её изломанные формы отбрасывали на их фигуры искажённые тени. Илона, стоя поодаль, скептически смотрела на монумент. «Возможно, мне и не дано понять искусство», — прошептала она про себя, тщетно пытаясь разглядеть в этих пульсирующих кривых извилинах хоть крупицу знакомой гармонии или красоты. Для неё красота была в чистоте линии прицела, в отлаженном движении механизма и в его функциональности. Это же было... бесполезно.       По правую сторону от трясущихся импидов, на другой скамье, разворачивалась иная, шумная вселенная. Там нежилась любовная пара. Молодой, щуплый парень почти полностью исчезал в объятиях своей спутницы — великанши. Рождённые расчётом, они были олицетворением настоящей силы, поставленной на службу. Их средний рост в три метра и мускулатура способны поднять то, что другим не сдвинуть. Мир нашёл для них применение в самых глубинах: в мраке шахт и в удушливой тьме борделей, где их грубая мощь оказалась извращённо востребованной. В конкурентной борьбе за внимание они побеждали гипнотическим обаянием, природной словоохотливостью и либидо, превосходящим совокупную страсть десятков «идеальных» спутниц ангелов. Фетиш на исполинских женщин оказался прибыльным. Но эта мощь была их ловушкой. Вечная и неистовая фертильность делает любую близость огромным риском. Они способны зачать и родить даже в глубокой старости. Их истинное предназначение вовсе не постель, а тяжёлый труд в промышленных пустошах и на полях, где врождённое мастерство растениеводства превращает любую землю в щедрую ниву. Поразительно, но при всей своей силе, поистине одной из величайших среди других искусственных рас, у них вовсе нет стремления к свободе. Их программировали на доброту и покорность, эффективные оковы, предотвращающие бунт. Они легко вербуются, безропотно сдаются в плен, но встают несокрушимой стеной, защищая признанного хозяина. В бою их скорость и мощь стирают врагов в кровавую пыль, а живучесть граничит с бессмертием: прочная кожа игнорирует порезы, а тело выдерживает близкий взрыв. Они психически глухи, невосприимчивы к пси-воздействиям, но их грубая сила — палка о двух концах: неуклюжие, они невольно крушат всё вокруг, оставляя за собой следы разрушения и грязи. Их ахиллесова пята — хрупкость перед ядами. Токсичная среда убивает их за считанные секунды, делая противогазы неоправданно сложными в изготовлении. Климат для них тоже враг: они плохо переносят как лютый холод, так и испепеляющий зной. Происхождение Великанш — это история про утрату. Ксеногерм, источник их расы, был давно уничтожен. Учёным удалось лишь встроить его остатки в человеческий геном, создав эндогены. С тех пор великанши рождаются только от великанш. Именно по этой причине не было создано мужчин-великанов: их доминантный геном неминуемо разорвал бы любую женщину при родах. Выращивание в инкубаторах оказалось экономически невыгодной роскошью. На чёрных рынках они — голубая кровь работорговли. Их ценность в плодовитости, феноменально быстром цикле вынашивания длиной в неделю и ускоренном взрослении, что гарантирует быстрый возврат инвестиций. Но содержание их — дело затратное: чудовищный метаболизм требует шести обильных приёмов пищи в день. Спасает их лишь умение возделывать гигантские рисовые поля, питаясь сырым зерном, ведь для них это идеальная, дешёвая и максимально питательная еда. Мешок риса у великанши — гарант её силы, лояльности и выживания на ближайшие недели, которые их неуязвимый для отравлений желудок легко переварит. Великанши — это парадокс: несокрушимые воительницы с уязвимой душой, плодовитые матери, рождённые для рабства, и исполинские силы, заключённые в оковы врождённой покорности. Живое орудие, которое тоскует по рукояти.       Её мощные руки, каждая из которых была размером с его торс, с нежностью, граничащей с опасностью, обвивали парня. По её напряжённым мускулам было видно, как она сдерживается, чтобы в порыве страсти не сжать возлюбленного чуть сильнее, чем следует. Великанша что-то говорила, и её раскатистый голос, полный похабных и откровенных намёков на предстоящую ночь, нёсся по площади, заставляя некоторых прохожих ускорять шаг или прятать улыбки. Она флиртовала без тени стеснения, её слова были грубы и полны жизненной силы. Город, поняла Илона, действительно был плавильным котлом. Здесь бок о бок существовали лёд и пламень, хрупкость и мощь, скромность и буйство. И у неё, возможно, ещё будет шанс познакомиться с каждым из этих ксенотипов поближе. Или столкнуться в схватке. Она продолжила наблюдение. Большинство прохожих обладали своей изюминкой: скрытой силой в походке, оценивающим взглядом из-под капюшона, неестественной плавностью движений, выдающей кибернетику. Стало понятно: Синеград могут оборонять не только те, кто носит униформу. Его стенами были сами граждане, за чьими мирными лицами стояли годы сурового выживания на окраинах цивилизации. Каждый здесь, вероятно, умел держать в руках не только инструмент, но и оружие. И всё же, глядя на эту пёструю, дышащую жизнь, Илона чувствовала холодную уверенность в глубине души: при первом же колоссальном кластере механоидов, при первой волне бездушных машин, вычисляющих оптимальные траектории уничтожения, — этот город падёт. Его плоть и сталь, его магия и мужество будут перемолоты в статистику эффективности. Но, как эхо её мрачным мыслям, в памяти всплыла обнадёживающая строка: технологии не стоят на месте. Новые мегаполисы, подобные Синеграду, обзавелись не только пушками. Они укрывались под колпаком сложнейших технологий — системой сокрытия, которая маскировала от сенсоров враждебных механоидов не только тепловые сигнатуры и излучение, но и само богатство жизни, её хаотичное, непредсказуемое эхо. Возможно, тот самый энергощит между высокими шпилями вдали города и был частью этой самой технологии.       «Знакомые технологии, — мысленно усмехнулась Илона. — Небось вскрыли один из детских комплексов».       Улицы дышали неестественной для этого мира радостью. По свежему хрустящему снегу весело носились озорные щенята. Их глаза светились тёплыми огоньками, а челюсти аккуратно подхватывали палки, брошенные ребятишками. Они катались на санках с ледяных горок, и восторженные крики звенели, как колокольчики. Группа молодёжи азартно играла в снежки, их залитые смехом снежные крепости были сложными сооружениями с бастионами и тоннелями. Пары проходили мимо, сплетённые пальцами в тёплых перчатках, тихие слова растворялись в морозном воздухе, а взгляды говорили о глубоком понимании. Площадь была сердцем зимнего города. Где-то недалеко от центра под импровизированным навесом играла живая музыка — струнный квартет, чьи тёплые и одновременно печальные мелодии создавали уютную гармонию. Запах горячего какао с корицей и свежей выпечки смешивался с хвойной смолой. Местные жители, укутанные в шерсть и ткань, обменивались новостями, их смех был негромким, довольным и, что самое главное, сытым. Всё вокруг казалось пропитанным золотистым светом человеческих связей и простых радостей.       Но эта проклятая статуя резко контрастировала с веселящей обстановкой вокруг. Она возвышалась над этим пиршеством жизни как чёрный вопль. Её изломанные и пульсирующие формы были антиподом плавным мелодиям, её кровавые руны — пародией на гирлянды. Статуя не украшала площадь — она наблюдала, словно чёрная дыра, всасывающая в себя свет и звук праздника, чтобы перемолоть их. Илоне не давала покоя эта глыба. В её сознании, отточенном на парадоксах выживания, эта картина не складывалась. «Кто вообще её построил, — вертелось в голове, — и под какими веществами? Какое безумие должно жить в человеке, чтобы изваять этот обломок кошмара прямо посреди города?» Это был монумент, воплощающий немой вопрос, на который у города, казалось, не было ответа, или — что страшнее — ответ был, но который Илона понять не могла. Прислушиваясь к обрывкам разговоров, наемница ловила знакомые контуры этого мира. Говорили о новых исследованиях, о постройке высокотехнологичной аппаратуры на окраинах, которая «в теории упростит жизнь». Слова были полны надежды, но в интонациях сквозила привычная усталость от бесконечных «теорий». А ещё — слухи. Шёпотом, но без особого страха передавали друг другу новости о набирающей популярность вере. Толерантность здесь и правда зашкаливала до головокружения. Илона слышала, как приятели у ларька спокойно обсуждали, что их сосед придерживается тех же взглядов, что и сектанты, — «интересная философия у него, надо почитать». Никто не морщился, не осуждал. Либо всем было плевать, либо эта всеприемлющая апатия была тонкой формой коллективного безумия. Апатия, порожденная страшными временами, оставленными этими людьми далеко позади.       В Синеграде и правда бурлила насыщенная и, что самое главное, спокойная жизнь. Когда-то такое и представить было сложно. Этот оазис был одним из плодов великой катастрофы. Ядерная война, стёршая с большинства земель целые фракции, по иронии судьбы поспособствовала укреплению людских отношений, вынудила осколки человечества объединиться перед общей угрозой небытия. Большие скопления беженцев с юга, с окраин, с мёртвых плато сражались бок о бок с выносливыми северянами, из пепла и стали вместе отстраивали эти мегаполисы. Здесь, за энергетическими щитами и урановыми стенами, люди могли не бояться тяжёлой участи — быть разорванными мутантами, порабощёнными рейдерами или съеденными каннибалами. Увы, бедность и нестабильная экономика, словно тени от высоких башен Синеграда, по-прежнему цепко держали многих. Люди проживали не лучшие свои годы, влача существование в тесноте и нужде. Но даже эта нужда, как понимала Илона, была привилегией. Привилегией спать, не опасаясь, что тебя зарежут ради питательной пасты или утащат в цепкие лапы работорговцев. По крайней мере, в безопасности. Хотя бы в этой иллюзии. Взгляд гусарки скользнул за пределы площади, где в морозной дымке, под самыми высокими шпилями энергощитов высились другие башни — десяток этажей стали и бетона, древние довоенные каркасы, обшитые технологичными панелями. Под ними копошились более низкие, но не менее важные постройки: мастерские, генераторные, оранжереи под куполами. Люди искренне, до мозолей на руках и сбоев в имплантах, старались превратить этот искалеченный мир во что-то человеческое. Они лепили из обломков прошлого и осколков технологий подобие комфорта, мечтая об обществе, как на далёких утопических планетах, где царил Закон с большой буквы и существовала Справедливость, а не простое отсутствие немедленного насилия. Каждый здесь, от инженера, латающего щиты, и до учительницы, объясняющей детям историю сквозь призму апокалипсиса, являлся важной деталью в огромном городском механизме. Неподалёку от одного такого домика дети, те самые, что играли со щенятами, затеяли новую битву снежками. Их родители стояли рядом, заботливо наблюдая, и в их глазах светилась сложная смесь умиления и вечной, не отпускающей тревоги. А в закоулке между двумя домами, в сизой дымке, отличной от пара дыхания, кучка подростков делила самокрутку «дымолиста». Илона наблюдала за этой живой картинкой, как за яркой декорацией. Смех детей, запах еды, уютные огни в окнах — всё это было красиво, как румянец на лице тяжело больного. Гусарка со вздохом рациональности была уверена: «Всё временно». Этот хрупкий мирок, выстроенный на обломках, дышал не своей силой, а инерцией отчаяния. Его мирные жители когда-нибудь будут вынуждены вспомнить, ощутить кожей и вкусить кровью, в каком мире они на самом деле живут. А их бестолковые, изнеженные щенятами детишки должны будут либо научиться хвататься за жизнь когтями и зубами, либо стать удобрением для подземелий и пищей для местных хищников. Их маленькие трупики не пролежат и часа в этом снегу, прежде чем мир напомнит о своих истинных законах.       Взгляд Илоны снова притянул монумент, и она пошагала ему навстречу. У городской достопримечательности, впрочем, было не так уж много поклонников. Лишь небольшая группа людей — с блеском в глазах, близким к фанатичному, — пристально изучала её причудливые формы. Они водили пальцами по трещинам, будто читая шрифт Брайля, и шептались, жаждая отыскать и раскрыть тайный смысл, вложенный безумным творцом. Остальные же, как показалось Илоне, или как она отчаянно хотела думать, даже не горели желанием смотреть в сторону чёрной глыбы. Они отворачивались, делая вид, что её не существует, словно это был не памятник, а постыдная рана на лице их города. Илона же по-прежнему мысленно оскорбляла создателя этого «мусора», этого архитектурного сбоя в матрице. Такое место, с его сбитой в кучу волочащейся толпой, было идеальной почвой для сева чужих идей. Здесь и там молодые люди, мирные юноши с усталыми глазами, раздавали тонкие рекламные пластинки, чтобы подзаработать для своих семей. Плоские, тонкие пластинки, чуть больше монеты, при взаимодействии с помощью чипа перед глазами вспыхивало сияющее голографическое послание, будь то видеореклама или очередные обещания от правительства. И тут же, в тени монумента, стояла знакомая Илоне фигура. Это была иттакинша с сияющими, как два захваченных и отполированных солнца, глазами, излучая нечеловеческую теплоту и гипнотическую глубину. В этих глазах читался не только холод её родных ледников, но и непоколебимая убеждённость. В её мощных мохнатых лапах мерцали такие же рекламные пластинки. Они содержали плавные символы новой веры, отрывки «проповедей» в виде кратких закольцованных видеороликов и даже обещание «духовного тепла». Скульптура-идол возвышалась над мохнатой проповедницей, как чёрный алтарь, а та, не обращая на её давящее присутствие никакого внимания, раздавала свои пластинки с неподдельным энтузиазмом. Её низкий голос, похожий на гул далёкой мощной машины, накладывался на весёлую музыку с площади: «Узнайте Истину. Тьма — внутри». И люди охотно брали, с любопытством зажигая в ладонях костры новой надежды. Илона смотрела на это, и холодное понимание стекало по её позвоночнику: самая большая опасность в этом городе — не чудовищная статуя. А то, как легко её тень используют, чтобы заманить тёплые, живые души в новые, куда более изощрённые ловушки.       — Монумент и правда цепляет, верно, милочка? — нарушая гармонию глубоких мыслей, послышался прямо за спиной хриплый простуженный голос, насквозь пропитанный бытовым любопытством. Илона обернулась с той мгновенной кошачьей плавностью, которая выдавала в ней хищника задолго до того, как собеседник заметил её красные глаза. Она не ожидала, что кто-то осмелится подойти. В таких местах, в этих аккуратных мирках, ксенораса гусаров были ходячей легендой, почти что мифом. Красноглазые и кровожадные, они рождались и умирали на передовой, в адском горниле постоянной войны. Их видели в сводках новостей, их силуэты мелькали на рекламных панелях, вербующих в армию, но встретить живого гусара в своём уютном городе — это всё равно что увидеть боевой танк на детской площадке. Люди опасались их на генетическом уровне, подсознательно чувствуя запах пролитой крови, что витал вокруг них несмываемым шлейфом. Седой старик встретился с её взглядом, и его собственные, выцветшие от времени глаза, внезапно округлились от ужаса. Перед ним стояла не женщина, а амфибия в человеческом обличье: кожа чуть слишком бледная и пылающие глаза, в которых свет преломлялся иначе, чем у людей. Он осознал, на кого наткнулся.       — Простите! — вырвалось у него сдавленным визгом, и, прежде чем Илона успела что-либо сказать или даже сдвинуть бровь, старик шарахнулся назад, споткнулся о собственные ноги и почти побежал, растворяясь в нарастающей толпе. Тишина упала не сразу, сначала она поползла волной от эпицентра — от Илоны. Люди, мирно делившие пироги и разглядывавшие витрины, начали ловить на себе её взгляд. А потом — видеть её саму. Удивление сменилось осознанием, а осознание — страхом. Любопытные взгляды гражданских цеплялись за её мускулистую фигуру, за её броню, за рукоять массивного автомата на плече. И по площади прокатился нервный шорох отступающих ног. Люди отходили в сторонку, образуя вокруг неё пустую ауру. Они не бежали, скорее отползали, как любопытные крабы, стараясь не поворачиваться спиной, но и не встречаться с ней глазами. Людишки, мирно греющиеся на скамейках под статуей, поднялись как по команде, хватая свои пожитки. Дети, чьи звонкие крики только что наполняли воздух, резко замолчали, схваченные за руки родителями. Игру в снежки бросили на середине — снежная крепость осталась без защиты, а снежок растаял в чьей-то онемевшей ладони. Все они, как единый организм, потянулись к краям площади. Позади Илоны медленно скапливался народ. Они не уходили, ведь интерес был сильнее. Люди образовали живое кольцо, стену из глаз и шёпота. Этот городской народ, только что такой беззаботный, оказался абсолютно не готов к визиту столь «интересного» гостя. В их взглядах читалось всё: от откровенного отвращения до болезненного любопытства и даже скрытого восхищения — того самого, с которым смотрят на ураган или извергающийся вулкан, безопасно укрывшись за стеклом. «Дикий народ какой-то».       — Гусара не видели никогда?! — громко спросила Илона, не получив от зевак ответа.       Когда последние гражданские отступили и площадь окончательно опустела, под чёрным взором идола остались лишь двое. Неподвижная, как скала посреди отлива, гусарка. И сектантка — мохнатая иттакинша с янтарными глазами. Та самая, что ещё минуту назад с таким энтузиазмом раздавала свои пластинки. Теперь же её благородная морда выражала тревожное понимание. Её тёплые глаза сузились, оценивающе скользнув по знакомому атлетичному силуэту. Она узнала в ней угрозу своей миссии, хаос, вносимый в её упорядоченный план обращения. Без лишней суеты собрав походную сумку, сектантка решительно развернулась и зашагала прочь, её мощная фигура быстро растворилась в одном из переулков. И вот в центре ледяного круга, под безмолвным взором искорёженной глыбы, стоит одна-единственная красноглазая фигура. А вокруг плотным и впечатлительным кольцом, по подсчётам Илоны, шепчутся примерно тридцать человек. Тихо переливаясь волнами шороха и приглушённых возгласов, они пристально наблюдают за прибывшей в их тихую гавань кровожадной убийцей, легендой с передовой, живым напоминанием о том, от чего они так отчаянно убегали. И в этом шёпоте и море белых от ужаса лиц Илона чувствовала себя не гостем. Она стала напоминанием, воплощённым холодным ветром с той стороны щита, который они так тщательно воздвигли между собой и настоящим враждебным миром. И этот ветер только что донёс до них свой первый предвестник.       Натянутая тишина была перерезана тяжёлым стуком подбитых шипами сапог. Из расступившейся толпы вышел городской патруль. Закон, облечённый в утилитарную униформу и ухоженную броню. Их интересовала причина толкучки, но, увидев её эпицентр, лица троих сразу же натянулись масками напряжённой готовности. Они шагали по утоптанному снегу цепко, не спеша, держа свои полуавтоматические дробовики не наперевес, но уже не у бедра — стволы были приподняты, пальцы лежали на спусковых скобах. Между ними читалась иерархия: двое помоложе, с ещё не закалённой в ежедневной рутине тревогой в глазах, и один постарше — коренастый, с лицом, высеченным из гранита усталости и явного опыта. Илона с преувеличенной театральностью медленно повернулась к ним всем корпусом. Она подняла руки ладонями наружу — жест скорее насмешливый, чем покорный со стороны гусара. Уголки её губ подтянулись в волчьей усмешке, пока её бездонные глаза скользили по ним, оценивая качество бронепластин, устойчивость стойки и заметную дрожь в пальцах младших.       — У вас тут вроде как секта разгуливает, мальчики, — её голос прозвучал хрипловато, с отчётливой издёвкой. Слово «мальчики» она выдохнула с таким презрением, что у одного из юнцов дёрнулась щека.       Старший, не меняя выражения лица, сделал шаг вперёд, его голос был низким, прокуренным, лишённым всякой почтительности:       — Пройдём-ка, уважаемая.       Это был не вопрос, а скорее скрытая угроза. Его товарищи неуверенно двинулись следом, и вот уже холодные дула их оружий замерли в опасной близости от гусарки, один почти упирался в нагрудник ее разведброни, другой нервно болтался у пояса. Запах оружейной смазки и человеческого пота ударил в нос. Илона раздражённо, будто отмахиваясь от назойливой мухи, резко повела ладонью, отводя в сторону ствол того, что был ближе. Прогремел выстрел.       Звук был оглушительным, как удар молотка по медному листу. Грохот отозвался эхом от каменных фасадов. Толпа дружно вздрогнула, попятилась, подавила крик. Кто-то из детей вскрикнул тонко и пронзительно, вцепившись в материнскую шубу. Из ствола ружья молодого солдата, чьё лицо стало цвета мокрой бумаги, поползла струйка едкого сизого дыма. Илона скорчила гримасу настоящего физиологического дискомфорта: её слух пронзила острая боль, и она резко прижала ладонь к уху. А потом плавное и стремительное движение. Её рука бесстрашно метнулась вперёд к оружию. Пальцы со стальной хваткой обхватили ещё горячий ствол дробовика, и одним мощным, выкручивающим движением она вырвала его из трясущихся рук парня.       — Вы что, бездари… — её голос, уже без тени издёвки, яростно грохнул, заглушая последние отзвуки выстрела.       — Кого понабрали? Сопляк чуть не застрелил меня!       Она горланила, и каждый слог был облит яростью профессионала, видящего откровенный непрофессионализм. Затем, с презрительным усилием, она швырнула дробовик обратно. Оружие со звоном ударилось о подбитые шипами сапоги юнца и упало к его трясущимся ногам. Парень стоял, не в силах пошевелиться, напуганный до мозгов, в широко открытых глазах читался не стыд, а неконтролируемый ужас. Было очевидно — вес оружия в его руках был более знаком, чем его боевое применение. Старший силовик не смотрел на Илону, он смотрел на своего подчинённого, и в его взгляде не было гнева, лишь бесконечная усталость. Мужчина тяжело вздохнул.       — Маршрут патруля запомнили? — голос его был безжизненным.       Двое юнцов, не говоря ни слова, кивнули, подобрали оружие и побежали, растворяясь в переулке, стараясь не смотреть по сторонам.       Старший медленно повернулся к Илоне, его плечи чуть опустились.       — Новобранцы, — произнёс он.       Илона, всё ещё потирая ухо, усмехнулась уже без злобы, но с едким сарказмом.       — Ну и зрелище. Откровенный позор. С такими защитниками вы и налёт крыс не переживёте. Полагаю, вам удалось продержаться так долго исключительно благодаря всем этим украденным технологиям?       Мужчина молча достал из нагрудного кармана кисет и тонкую бумагу.       — Уверен, ты была бы защитником получше, — сказал он, начиная крутить самокрутку толстыми, покрытыми шрамами пальцами, не отрывая от неё глаз.       — Но мы и так хорошо справляемся. А это… молодняк. Решили в героев поиграть. На службу среди силовиков ходить и перед девчонками красоваться, что в городской охране служат, — он лизнул край бумаги, закончив скрутку.       — Следуй за мной. Оформим, кто вообще такая.       Илона не двинулась с места, скрестив руки на груди.       — Представиться, наверное, для начала нужно. Не считаете?       — Старший сержант Зеннар, — отрезал он, выдыхая дым первой затяжки и сплёвывая в снег маленькую тёмную точку.       — Не тяните время.       — Каждого проходящего через ваш город путешественника проверяете? — спросила она, игнорируя его нетерпение, взгляд примкнул к тому месту, где минуту назад стояла её цель — сектантка-иттакинша.       — Нет, — честно ответил Зеннар.       — Только самых подозрительных. Тут, знаете ли, люди пропадают.       Илона медленно кивнула, глаза сузились.       — Да, я вижу, с какой охотой власти пытаются противостоять этому, — её голос стал тише, но оттого только язвительнее.       — Что ж, ведите, старший сержант Зеннар.       Он на секунду задержал шаг, глядя прямо перед собой.       — Можно просто Виктор.       Илона не противилась, и её губы тронула едва уловимая тень чего-то, что не было ни улыбкой, ни усмешкой.       — Учту, — произнесла она тихо, и в этом слове был целый спектр возможностей — от простой вежливости до тихого обещания запомнить это имя в совсем ином, менее мирном контексте.

***

      Шаг за шагом, уводя гусарку от площади, оставляя шепчущуюся толпу позади, старший сержант Зеннар вёл её вглубь Синеграда. Постепенно открывалась истинная картина города-крепости. Площадь у ворот, как теперь понимала Илона, была лишь парадным вестибюлем, воздушным шлюзом между дикой внешностью и плотной внутренней жизнью. Их путь лежал вдоль улиц, где архитектура говорила о функции и выживании. Тут уже не просто уютные домишки, а надёжные строения с укреплёнными стенами и бойницами на верхних этажах, что чередовались с мастерскими. Из их раскрытых ворот вырывались клубы пара, лязг металла и резкие запахи масел и раскалённого сплава. Дальше мелькали корпуса заводов-ульев — низкие, протяжённые, с массивными трубами, из которых валил странный сизоватый дым, фильтруемый сложными рекуператорами. Каждый квартал был похож на самостоятельный орган в теле города: здесь ткали прочнейшие вещи из синтканевых волокон, там собирали гидравлические узлы для сельхозмашин, в следующем — калибровали оптику для приборов ночного видения. Пока этот суровый, дышащий индустриальным теплом пейзаж оставался позади, уступая место более административным, но не менее монументальным постройкам, Илона изучала своего спутника. Виктор Зеннар был невысок и моложе Илоны лет на пятнадцать, но в его коренастой плотной фигуре чувствовалась сила крепкого пня, который уже не сломить северной бурей. Между большим носом с характерной, будто сломанной и снова сросшейся горбинкой и пухлыми сжатыми губами лежали две родинки. Они располагались почти симметрично, тёмные и чёткие, как точки. Если верить старым приметам, которые ещё помнили на окраинах, такие отметины выдавали властность и железную целеустремлённость. И в его случае приметы не лгали. Серые глаза были остры и невероятно проницательны. Они сканировали, автоматически отмечая тени в переулках, фигуры на крышах, неестественные паузы в движении толпы. Этот взгляд был наработан годами службы. Глубокие фиолетово-синие синяки под глазами кричали о хронической усталости, о ночах, проведённых на службе. Но в глубине этих усталых глаз, за плотной завесой осторожности, всё ещё тлел неукротимый уголёк решимости — охранять хрупкий порядок. Его униформа была практичным гибридом традиции и необходимости. Поверх тёплого подшлемника из термостойкой ткани был надет прочный стёганый бронежилет из многослойной кевларовой сетки, усиленной пласталевыми вставками на груди и спине. На плечах — урановые наплечники, покрытые потёртой синей краской, на которых алым шёлком была отрисована эмблема Муниципальных Органов Охраны Общественного Правопорядка: стилизованная красная снежинка, заключённая в шестерню, а над ней две скрещённые винтовки. На поясе, помимо разгрузки с магазинами, висел тяжёлый служебный энергетический бластер в потёртой кобуре и компактная дубинка из чёрного поликарбоната. Но самым парадоксальным атрибутом, смягчавшим весь этот суровый вид, была шапка-ушанка на его голове. Не серая утилитарная, а синяя, из хорошо выделанного меха муффало, с оторочкой, припорошенной инеем.       Подходя к зданию, Илона застала его во всей красе, выплывающего из-за угла мощёной улицы. Это был форт в миниатюре. Четырёхэтажное сооружение из тёмного морозостойкого бетона и стальных балок. Его окна были узкими и высокими, защищёнными прочными решётками с замысловатым узором. Над входом, больше похожим на шлюз, висела массивная плита из чёрного гранита. Надпись: «МОООП Синеграда от им. Великого Ханства». Буквы, выгравированные лазером, были безупречно чёткими, а по краям микроскопической вязью шёл список имён — мемориал павшим, встроенный прямо в архитектуру власти. На расчищенной площадке были выстроены в ряд гусеничные шаттлы. Угловатые, покрытые матово-синей краской, они напоминали бронированных жуков. По бортам был нанесён уже знакомый символ — красная снежинка в шестерне и двумя винтовками над ней. Люки в боковинах намекали на возможность быстрой погрузки и транспортировки не только сотрудников, но и задержанных. Но главной жизнью в этот момент дышало само здание. Из-за узких оконных решёток третьего и четвёртого этажей клубился сизый табачный дым. Там, воспользовавшись долгожданным перерывом, курили его сотрудники. Их тёмные на фоне жёлтого света изнутри силуэты были неподвижны и внимательны. Каждый из них не поленился бросить недоброжелательный взгляд на прибывшую в сопровождении сержанта фигуру. Илона чувствовала тяжесть этих взглядов на себе — не страх, как у той толпы, а профессиональное недоверие. Кто-то демонстративно цокнул языком, звук, отчётливо долетевший сквозь морозный воздух. Это было скорее уже ритуализированное выражение презрения к «отпрыскам войны», непредсказуемым инструментам, которые редко приносили в такие места что-то, кроме беды. Тяжёлая и непроницаемая дверь в МОООП ждала. Зеннар сделал последнюю глубокую затяжку, и огонёк самокрутки вспыхнул ярко, освещая на мгновение его жёсткие черты. С безошибочным движением он швырнул окурок в небольшое биоразлагающее мусорное ведро у подножья ступеней, где тот с шипением погас.              — У вас тут еще и чистота соблюдается? — ехидно поинтересовалась Илона, кивнув в сторону ведра.       — Чистые улицы — один из признаков успешных городов, — подтвердил он сухо, как будто зачитывал параграф из устава. Ответ был слишком отрепетированным — явно девиз, вбитый в головы каждому горожанину.       Он взбежал по широким, очищенным от наледи каменным ступеням с привычной лёгкостью и, опередив гусарку, упёрся плечом в массивную стальную дверь с небольшой смотровой щелью. С глухим скрежетом тяжёлых засовов дверь поддалась, и сержант вежливо, почти по-дворцовому, распахнул её, жестом приглашая Илону войти первой. В этом жесте, помимо формальности, был и вызов: «Посмотрим, как ты себя поведешь в логове закона».       — Как мило, — пропела она с преувеличенной сладостью, на ходу собрав складки своего потрёпанного красного плаща. И, остановившись на пороге, с грацией, отточенной не в бальных залах, а в бесчисленных стычках, исполнила ироничный реверанс.       Контраст снаружи и внутри был ошеломляющим. Если улицы дышали суровой функциональностью, то холл МОООПа заявлял о своей строгости. Под ногами, вместо утоптанного бетона, лежала полированная мраморная плитка холодных серо-голубых оттенков, уложенная сложным геометрическим узором, который вёл взгляд к центральной лестнице. С высоких потолков свисали тяжёлые многоярусные люстры из литого стекла и латуни, отбрасывающие на стены тёплое золотистое сияние, так непохожее на резкий белый свет улиц. Работники здесь соответствовали обстановке. Это не были измождённые патрульные в стёганых жилетах. Они носили стальную и элитную броню. Тёмно-синие кирасы с зеркальным лаком, на которых гравировка герба Синеграда сверкала, как драгоценность. Под броней форменные кители из дорогой гиперткани. Никаких потрёпанных шапок-ушанок, исключительно аккуратные и строгие фуражки или идеально уложенные причёски. Они буквально отражали свет маленьких люстр, двигаясь по холлу, как чиновники высшего эшелона, чья война ведётся бумагами и приказами. И эти бумаги были повсюду. Каждый второй нёс стопки папок, сенсорные планшеты светились десятками вкладок. Они носились из кабинета в кабинет, их лица были напряжены, голоса сдавлены. Из-за массивных автоматизированных дверей доносились обрывки жарких споров, приглушённые крики — шум битвы за бюджет, ресурсы и власть. Над всем этим, парадоксально, лились бодрящие мелодии местного радио — фальшивый саундтрек к хаосу. Солдат за пуленепробиваемым стеклом дежурной части, увидев старшего сержанта Зеннара и его спутницу, лишь молча кивнул, его пальцы бесшумно пробежали по клавиатуре. Разрешение было получено без лишних слов. Поднимаясь по широкой лестнице с коваными перилами, они старались не мешать пробегающим вверх и вниз клеркам в броне. Но, несмотря на бешеный поток дел, взгляды находили её. Быстрые и острые, как булавки, скользили по её походке, по потрёпанной броне, задерживались на красных глазах. В этих взглядах не было страха площади, только неприязнь и брезгливое отстранение, как будто в их безупречно отлаженный бюрократический механизм занесло кусок грязной породы с фронта.       — Дикари, — тихо, но отчётливо процедила Илона, больше для себя.       — Ваш город вообще никогда не сталкивался с нами?       И в этот миг сквозь натянутую враждебность настоящего всплыло воспоминание о том старом оружейнике в засыпанной снегом металлической коробке в пригороде. Его пальцы, помнящие форму любого оружия лучше, чем черты собственного лица, и мутные глаза. Те были затянуты молочной пеленой катаракты, начисто смывшей алое сияние гусарской ксенорасы, превратившей живого воина в неприметного, почти слепого старика, чью истинную природу не мог распознать уже никто вокруг.       — Такие, как ты, обычно на передовой. К тому же вас здесь все считают подопытными крысами, которые только и умеют, что убивать, — ответил Зеннар, не замедляя шага.       — Ты уж прости за прямолинейность. Отнесись с пониманием, большинство людей довольно ограниченные.       Илона громко рассмеялась, заставляя пару пробегающих мимо клерков вздрогнуть.       — Превосходно. Пока гусары на фронте защищают всех этих болванов, мы для них — лабораторные крысы? Справедливо, однако. За такое отношение давно бы вас всех перестреляла и глазом не моргнув.       Зеннар резко остановился, так что Илона едва не налетела на него. Он повернулся, и его лицо исказила вспышка сдержанной ярости. Проницательные глаза сверлили её, и в них не было ни капли прежней усталой терпимости. В натянувшейся тишине, под звуки бравурного марша из радиоприёмника, Илона преувеличенно-невинно моргнула своими алыми глазами. Уголки её губ дрогнули.       — Шучу, конечно же, — прошептала она, и в её голосе снова зазвучало ехидство.       Оба стояли перед кабинетом, над дверьми которого мерцала голографическая надпись, сложенная из синего света: «Зал опроса и архивации №7». Войдя внутрь под мягкий шелест раздвигающихся панелей, Виктор с облегчением стянул с головы синюю меховую ушанку и тёплый подшлемник, расстёгнув верхнюю часть стёганого бронежилета, повесив на спинку одного из пустых стульев. Комната была небольшой, без окон, стены заставлены стеллажами. Тело, освобождённое от верхней униформы, оказалось полноватым, но подтянутым — не сухим аскетизмом юнца, а плотной жилистой силой, выкованной годами упорных тренировок и тяжёлой работы. Широкие плечи, казалось, несли на себе невидимый груз ответственности, а мышцы спины и рук, обтянутые простой серой тканью термобелья, рельефно проступали при движении. Его руки, покрытые тёмными волосами, а также сетью старых шрамов и ссадин, выглядели так, будто могли с одинаковой лёгкостью и вправить вывихнутую руку задержанному, и намертво схватить тяжёлый дробовик в пылу перестрелки. В комнате, кроме них, никого не было. Илоне жестом разрешили сесть где угодно, пока сам Виктор стоял у одного из стеллажей. Полки были уставлены не книгами и не папками, а рядами матово-чёрных кристаллических слатов — тонких пластин размером с ладонь. Такой вид носителя информации был самым распространённым и хранил внутри любую информацию: от зашифрованных военных тайн до рекламы нового заведения, смотря в каком месте этот слат находится. Это был носитель информации, не требующий внешней энергии для хранения данных; стоило взять его в руку, как в сознании пользователя чип воссоздавал структурированный массив данных — от текстовых отчётов до голографических записей, подобно интерактивной книге, проецируемой прямо в мозг.       Наёмница с лёгким скрипом отодвинула стул и уселась напротив, сняв тонкие тёплые перчатки из чёрной гиперткани. Она стянула свой рюкзак и положила у ног, локти легли на спинку стула, позволив ладоням свободно свисать вперёд. Эта небрежная поза заставила её грудь, подчёркнутую корсетом развед-брони, податься вперёд, а раскрытый красный плащ окончательно утратил свою функцию сокрытия. Теперь, как на витрине, было выставлено всё её смертоносное хозяйство: рукояти холодного оружия у пояса, ряд компактных гранат на разгрузке, короткий трёхствольный обрез на быстросъёме под мышкой, аптечки экстренной помощи и, что самое характерное для гусара, специальная сумка с несколькими прозрачными зелёными баночками синтетического стимулятора Go-сока. Её сложенные ноги в прочных берцах беззвучно раскачивались в воздухе. Собеседник, устроившись в своём эргономичном кресле напротив, неловко отвёл взгляд от неё, на мгновение задержавшись на открывшемся виде. Но его внимание быстро и профессионально перехватило не её фигура, а снаряжение. Взгляд шагал по каждому креплению, каждому контейнеру, оценивая угрозу и профессионализм. Особенно его заинтересовала сама разведброня — лёгкая, эластичная, но явно содержащая вплетённые слои модифицированной пластали и экзо-каркас, который стягивал её талию и лишь сильнее подчёркивал пышную грудь. Недоверчиво покосившись на это ходячее оружейное хранилище, Виктор взял один из кристаллических слатов и, коснувшись его пальцем, активировал запись. Устройство отозвалось лёгкой вибрацией и мягким голубым свечением по краям. Он поднял на Илону усталый, но всё же собранный взгляд, готовый слушать и фиксировать каждое слово в кристаллическую память устройства.       Комната затихла, нарушаемая лишь почти неслышным гудением системы вентиляции и мягким свечением активированного слата в руке Виктора. Он откинулся в кресле, и его прокуренный голос нарушил тишину, выстреливая вопросами, как отбарабаненные патроны:       — Что ж, слушаю. Кто такая? Чем занимаешься? Принадлежность к фракции? С какой целью в Синеграде? — его веки медленно сомкнулись на секунду, будто он черпал силы из темноты, прежде чем вновь устремить на неё взгляд.       Илона понимала, что дерзить смысла не было, да и скрывать ей особо нечего. Правда, отточенная до нужной формы, часто проходила лучше любой лжи.       — Илона я. На побегушках зарабатываю. Ну, наёмница, — её голос звучал плоско и без колебаний.       Сержант медленно кивнул, палец чуть дёрнулся над слатом, фиксируя.       — Продолжай.       — Жила годами в различных поселениях, городах. После войны подалась в наёмницы, — она сделала микропаузу, пропуская самое главное — упоминание о прямой службе Империи. Это было знание, которое в таких местах скорее навлекало подозрения, чем внушало уважение.       Мужчина снова кивнул, жестом, полным скучающей автоматичности, велел продолжать. Его взгляд был прикован к голубоватому свету слата, а не к ней.       — Пришла я сюда, очевидно, в поисках заработка. Один из самых успешных городов севера, как-никак, работа для меня здесь точно найдётся. И уже разбираюсь с одним дельцем, которое, судя по всему, местным силовикам не под силу.       Это зацепило его. Взгляд оторвался от устройства и уставился на Илону, в глазах вспыхнул скептический интерес.       — Да что ты? И что же за дело такое?       — У вас в пригороде путешественники пропадают. Я, конечно, всех не отыщу, но меня вознаградят те, кто просил отыскать их пропавших друзей.       Уголок губ Виктора дёрнулся в подобии усмешки.       — А с чего бы гусару вдруг жизни людей стали важны? Сама на карман и повелась, наверное?       Илона ответила ему широкой, деланно-дружелюбной улыбкой.       — Естественно. Если ты не обделён деньгами, то и для тебя могу что-то сделать, — она подмигнула, и это было настолько неестественно и провокационно, что в воздухе повисло напряжение.       — В каком смысле? — голос Виктора стал тише, настороженнее.       Наёмница наклонилась вперёд, её раскачивающаяся нога замерла. Голос упал до конфиденциального шёпота:       — Извращенец. Я про убийства, грабёж, работорговлю, наркотики — всё, что твоей чёрной душе угодно. Представители закона имеют своих тараканов, не понаслышке знаю. Кались, кого надо грохнуть? Ту девку с сенсорным планшетом на первом? Может, того ублюдка, который цокал мне вслед? А? Кто тебя больше всего здесь бесит?       Она откинулась назад, и на её лице расцвела ехидная, безупречно наигранная улыбка. Гусарка играла на его нервах, проверяя границы, наблюдая, как под кожей на его скулах играют желваки. Виктор не двинулся, лишь его глаза сузились до щелочек.       — Ты, должно быть, либо слишком глупа, либо очень самоуверенна. Учитывая вашу ксенорасу красноглазых и кровожадных выродков, уверенность у вас в крови, да?       — Ага. А у вас, людишек, на уме только одно, — парировала Илона.       — Подбери слюни и хватит пялиться на мои сиськи.       Она поймала его на том мимолётном и непроизвольном скольжении взгляда, которое он сам, возможно, не осознавал. Виктор резко отвёл глаза, к горлу подкатил сухой кашель, и на его щеках выступили пятна лёгкого раздражения.       — Нашутилась? А теперь, возвращаясь к теме твоего поручения, как успехи?       — В процессе. У меня своих дел полно, — отмахнулась она, снова принимая позу расслабленного ожидания.       — Как же так? Теряешь ценное время. Вдруг прямо сейчас кого-то убивают, пока ты здесь просиживаешься? — в его голосе зазвучала язвительная нота, зеркальная её собственной.       Илона резко выпрямилась, и её спокойствие испарилось.       — Это ведь вы меня оторвали от выполнения задания своей абсолютно глупой идеей расспрашивать «подозрительных» личностей. У вас же полгорода только из фриков состоит. А если бы не это нелепое место, возглавляемое себя царством закона, я бы, мать вашу, может, уже продвинулась в расследовании! Вас это и не особо волнует, верно? Товарищ сержант?       Виктор, не отвечая, медленно поднялся, достал новую самокрутку и, отвернувшись к вентиляционной решётке, прикурил. Дым заклубился вокруг него, когда он наконец произнёс, глядя в стену:       — Всё то, что происходит в пригороде, — проблема пригорода. Пока никто из гражданских не пропал, значит, всё ещё под контролем.       Илона тоже встала, её тень от броских люстр упала на него длинной и острой.       — Перед уходом не могу не спросить. Как относитесь к тому, что у вас под носом самая настоящая секта процветает?       Он обернулся, и в его взгляде читалась уже знакомая ей апатия, смешанная с цинизмом.       — Несут чушь свою, что с того? Налоги платят? Платят. Людей не убивают? Не убивают. По крайней мере, это не доказано, да и среди гражданских пропаж нет. Значит, всё в порядке. Когда какие-то идиоты присоединяются к таким, то это их проблемы. И пусть устраивают свои вонючие оргии глубоко под землёй, нам что с того? — он сделал паузу, вглядываясь в неё.       — Если докажешь, что, например, сектанты связаны с пропажей людей, — разговор будет другой.       Илона замерла, уловив ключевые слова.       — Погоди. Под землёй? Знаешь, где находится это место?       — Все городские это знают, — буркнул он, затягиваясь.       — Идиоты прокопали какой-то подвал под монастырём и, похоже, строят там общежитие религиозное.       — У них разве есть на это разрешение?       — Ещё как. Отвалили нехилую сумму за такое. Поговаривают, они сотрудничают с властями. Но это всего лишь слухи, верно? — он посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то предостерегающее.       — Мы же с вами умные люди.       — Буду признательна, если сбросишь местоположение этого храма.       Виктор закатил глаза с таким выражением, будто она попросила его прыгнуть с крыши.       — Не занимайся ерундой, — устало выдохнул он.       — Трудно, что ли? — она не отступала.       Мужчина тяжело вздохнул, словно смиряясь с неизбежным глупым решением, затем отправил координаты на её чип. Беззвучный сигнал подтверждения пропищал в её сознании.       — Иди, — бросил он, уже снова глядя в слат, как будто она исчезла из комнаты в тот же миг. Его тон был окончательным. Допрос закончен. Проблема, по его мнению, была выпровожена за дверь. Но семя информации уже было посажено, и, уходя, Илона чувствовала его вес на ладони, куда более реальный, чем призрачный свет кристаллического слата, теперь уже с информацией о ней внутри себя.

***

      Илона вышла из помещения муниципальной стражи, кожей ощущая на спине липкий коллективный взгляд, полный немой неприязни. Он исходил от клерков за затертыми терминалами, от дежурных у дверей, от самого пронизанного бюрократической затхлостью воздуха. Она смогла сдержаться, не ляпнула лишнего. Не дала волю тому едкому сарказму, что клокотал у неё внутри. Просто молча прошла, оставив за собой тревожную тишину, нарушаемую шёпотом и щелчками клавиш. И вот теперь, оставшись одна на улице, она позволила себе первый по-настоящему глубокий вдох. Официальная часть закончена, теперь начиналась её настоящая работа по сбору информации. Снежинки кружились вокруг, несколько из них уцепились за её длинные ресницы, превратившись на мгновение в алмазную пыль. Она смахнула их неосознанным движением, и в этот миг судьба подбросила ей знак. У жилого здания напротив стояла фигура — это была дама лет семидесяти, но в её осанке не было ни грамма упадка. Она стояла, словно командир, закутанная в роскошь, которая посреди этих скромных улиц казалась почти кощунственной. Её шуба была произведением искусства и, вероятно, преступления. Мягкий, густой и ослепительно белый мех струился тяжёлыми переливающимися волнами. Это был мех трумбо — легендарного существа, гиганта с мудростью древних гор и бритвенно-острыми рогами. Ходили слухи, что последние стада трумбо паслись лишь в заповедных долинах на краю света, а их шкура была прочнее кевлара и ценилась дороже целого грузового модуля с провиантом. Под ядерным апокалипсисом этот вид был под угрозой вымирания, и обладать таким мехом значило не только иметь богатство, а держать в руках кусок умирающей мифологии. Каждое движение женщины сопровождалось тягучим скрипом. Её перчатки, туго облегающие кисти с длинными изящными пальцами, были сшиты из кожи насыщенного багрово-алого оттенка, будто вымоченной в древнем вине. На этих пальцах сияла вселенная самоцветов. Массивные кольца несли на себе грузы: золото, оправленное в чёрный обсидиан, резные алмазы холодного огня, бриллианты размером с ноготь мизинца, мерцающие даже в тусклом свете, тёмно-синие сапфиры с включениями звёздной пыли и странные, пульсирующие мягким светом минералы, чьё происхождение Илона не могла определить — возможно, даже с другой планеты. Ладонь её, не занятая кольцами, властно сжимала ручку коричневой сумки. Её текстура была настолько тонкой, что чешуйки казались почти незаметными, а глубокий тёмный блеск свидетельствовал о том, что это не кожа коровы или ящерицы. Это шкура чего-то более редкого, возможно, вымершего десятилетия назад на этой окраинной планете. Но главным акцентом была не сумка, а то, что она держала в другой руке. Кисть с когтистыми пальцами, унизанными драгоценностями, взмыла вверх. Между указательным и средним пальцем, в длинном тонком мундштуке из чёрного нефрита, тлела сигарета. Не самокрутка из дешёвого табака и не машинная папироса, а полноценная сигара, тонкая и изящная, из тёмного, плотно скрученного листа. От неё струился лёгкий дымок. Её пышные волосы, тронутые инеем, были убраны в невероятно сложную высокую причёску. Серые локоны и волны вздымались надо лбом и на затылке, создавая архитектурное сооружение. И в этой седой громаде, подобно звёздам в небесной туманности, мерцали аксессуары. Тонкие шпильки из полированной кости с крошечными голографическими вставками, проецирующими медленно вращающиеся геометрические фигуры. Замысловатые гребни из тёмного металла, в которые были вплетены тончайшие световоды, пульсирующие мягким синим светом, — возможно, личные щиты низкой мощности или просто украшения, подчёркивающие технологическую изощрённость владелицы. Испещрённое морщинами лицо женщины, даже в состоянии покоя, носило отпечаток врождённой недоброжелательности. Резкие складки у рта, высоко поднятые брови, взгляд из-под тяжёлых век — всё это складывалось в маску непререкаемой власти. С таким лицом не спорят, только слушают.       Напротив старухи стояла высокая фигура незнакомца. Старомодный, при этом безупречно сшитый чёрный защитный корсет из многослойной ткани и полимерных пластин облегал его торс. Поверх была накинута короткая куртка из чёрного лоснящегося меха какого-то хищного зверя. Утеплённые брюки заправлены в тяжёлые сапоги. А над всем этим накинутый на голову меховой капюшон, из-под которого на лицо сползала чёрная маскарадная маска. Гладкая, без прорезей для глаз или рта, на таком расстоянии она казалась слепым пятном, пустотой в человеческом облике. Они о чём-то говорили — старуха отрывисто, её подкрашенные тёмно-серой помадой губы складывались в жёсткие линии. Высокая фигура слушала, слегка склонив голову, и каждое движение было наполнено аристократической грацией. Затем, после явно приказного тона собеседницы, незнакомец коротко, почти незаметно кивнул. Ни слов на прощание, ни поклона. Просто развернулся и шагнул в ближайший переулок. Его тёмный силуэт бесшумно растворился в ветреной суете и снежной дымке. И осталась пожилая властительница в шубе из легенды, с сигарой в руке одна. Илона, затаив дыхание, которое она сама не осознавала, приняла их было за двух местных богатеев, возможно, влиятельных политиков. Но теперь, глядя на эту одинокую статую роскоши и власти, она поняла: политики не носят масок. И не отдают приказы теням. Илона быстро осознала, что эта женщина может стать ключом к элитному кругу и открыть двери к нужным связям, которые помогут ей достичь своих целей.       Лёгкая бесшумная поступь Илоны по рыхлому снегу оказалась для старухи полной неожиданностью. Та замерла, почуяв за спиной присутствие, и когда тень гусарки упала на её белоснежный мех, она вздрогнула и резко обернулась. Её реакция не была испугом слабой женщины. Это было яростное негодование существа, привыкшего, чтобы пространство вокруг неё расчищалось само собой.       — Ах! Какое нахальное ничтожество! — её голос прозвучал низким, переливчатым рычанием, в котором клокотала тысячелетняя спесь.       — Жалкий ползучий червяк! Пародия на разумную форму жизни, ты окончательно лишилась и тех жалких крох рассудка, что тебе были отпущены?! На передовой, должно быть, контузионные волны не только слух, но и последние зачатки приличия выбили из твоего примитивного черепа?! — она не повышала голоса до вопля. Каждое слово было отточенным лезвием.       — Отвратительная тварь! Изъясняйся, чего ты коснулась своим присутствием моего пространства?!       Илона, к своему собственному изумлению, на мгновение опешила от чистоты высокомерия. Этот поток витиеватых оскорблений, струящийся, как яд из аристократической рапиры, поставил её в тупик. Хоть служба в империи научила её выслушивать подобные вопли от графов, баронов и других королевских особ, она уже давно забыла о подобном тоне в свой адрес.       — Да успокойтесь же, — вырвалось у неё, и она тут же возненавидела этот оборонительный, почти оправдывающийся тон. Но разум уже оценивал ситуацию: истеричная богачка, вопящая о помощи, силовики в здании напротив, ненужное внимание в первый же день. Планы, такие хрупкие и важные, могли рассыпаться, не успев сложиться.       — Я по делу, а не ссору искать.       — И какое же дело может быть у такого кровавого придатка войны со мной? — старуха выдохнула струйку ароматного дыма, и он заклубился перед самым лицом Илоны, словно проверяя её на прочность.       — Ты пахнешь порохом, дешёвым биосинтезом и... глупостью. Мне и слушать нечего.       Внутри Илоны что-то треснуло. Не терпение — его не было с первой секунды. Это лопнула тонкая плёнка цивилизованности, натянутая поверх первобытного ядра. Перед её внутренним взором ярче любой голограммы вспыхнули образы:       «Как бы я раскрошила твой череп об эту бетонную стену. Медленно, чтобы ты слышала хруст каждой косточки. Переломала бы эти тонкие, драгоценными кольцами унизанные пальцы, один за другим, пока твоя сморщенная, накрашенная губа не перестала бы складываться в слова, а заскулила бы, как у щенка. Я бы вывернула твои суставы, слушая музыку рвущихся связок. Подвесила бы за этот ядовитый язык и стянула кожу живьём, прижигая обнажённые мышцы раскалённой арматурой, чтобы ты чувствовала, как твоё же сало шипит на железе. Пропихнула бы этот обжигающий прут глубоко в твою хриплую глотку и выдавила эти высокомерные, смотрящие свысока глаза пальцами, ощущая, как лопаются капилляры...»       Кулаки Илоны сжались так, что кожа побелела на костяшках, и их начало бить мелкой неконтролируемой дрожью. Она всего в одном шаге от того, чтобы превратить эту улицу в место кровавой расправы, кадры которой будут крутить в новостных сводках. Дыхание стало горячим и частым.       — Я... с предложением, — сквозь стиснутые зубы выдавила она, заставляя каждый мускул повиноваться холодной логике выгоды.       — О работе. Могу стать личной охраной. Интересует?       Старуха медленно окинула её оценивающим взглядом с головы до ног. В серых бездонных глазах мелькнуло не только презрение, но и аналитический интерес.       — Ха! — это был не смех, а короткий, сухой выдох.       — Судя по твоему убогому снаряжению, ты — наёмный клинок. Всего лишь бандитка с попыткой на профессионализм, — она сложила ладони на меховых плечах, и кольца зловеще блеснули. Но прежде чем Илона успела отреагировать на новое оскорбление, в выражении лица старухи произошло изменение. Ярость схлынула, как вода, обнажив каменное ложе холодного расчёта. Её недовольная гримаса расплылась, сменившись задумчивостью, ещё более отталкивающей.       — Хотя... Ещё одна искательница заработка на моих щедротах?.. Интригующе, — её тон изменился. В нём появились нотки азарта, властной и игривой заинтересованности.       — Полагаю, ты справишься с задачей куда проворнее, чем тот нерешительный мальчишка. Жаждешь занятости? Будет тебе занятость. Внимай поручению, мой юный палач.       Слово «палач» она произнесла как должность или врученный титул. Илона почувствовала, как у неё начинает дёргаться нижнее веко. Рычащий внутри демон рвался на свободу, но его уже опутывали прочные цепи из чистого золота. Шанс на крупную сумму. Доступ в круги, закрытые для таких, как она. Голод твари был временно усыплён этим мерцающим маревом награды.       — Я поручила тому юноше добыть головы двух особ, — заговорила старуха, её голос стал тише, но оттого не менее повелительным.       — Судя по интонации, он всё ещё размышляет о моральных дилеммах. У меня нет на это времени. Всё, что тебе надлежит знать: твои цели — не столпы общества. Если исполнишь всё чисто, имена этих ублюдков канут в Лету, сметённые уличным пеплом и городским равнодушием. От тебя требуется работа нечистоплотная, но эффективная. В качестве доказательства — их головы. Дабы я могла удостовериться. Постарайся не быть излишне... запоминающейся в том квартале, координаты его я уже передала на приёмник в твоей, надеюсь, не пустой голове. Твоя внешность и без того произведёт фурор среди тамошнего сброда. Остальное — на твоё усмотрение. Вознаграждение... Полагаю, ты сама понимаешь, что оно будет соразмерным твоим ожиданиям. Вопросы?       Илона проглотила ком ярости, стоявший у неё в горле. Зубы скрипели так, что, казалось, вот-вот раскрошатся.       — Не имею, — процедила она, фиксируя данные прямо в свой чип, едва они поступили.       — Договорились.       — Мне нравится твоя... решительная безмолвность, дикарка, — старуха одобрительно кивнула.       — Место отчёта — там же. Если двинешься сейчас, будешь на месте через час. На исполнение не должно уйти более полутора часов — учитывая время суток. Ну что ж... Не задерживайся, палач.       Илона резко развернулась, не сказав больше ни слова. Она зашагала, впиваясь подошвой в снег, чувствуя, как её затылок пылает от ненависти. В ушах стоял тот размеренный ядовитый голос, каждое слово которого было уколом, сплошным унижением. Её переполняла кипящая злоба от этого скотского и высокомерного отношения. Но она отсекла эти мысли, как скальпелем. Заперев внутреннего демона в самой дальней клетке сознания, она выпустила на волю другого, более холодного, безжалостного профессионала. Того, за кого платят. Она уверенно зашагала выполнять ту часть своей работы, которую делала лучше всего на свете.

***

      Это место не называли районом. Имя его — «Колодец». Сюда, по законам физики и равнодушия, стекало всё: талые воды с верхних террас, превращавшиеся в чёрные ручьи; химические стоки из промзон; обломки и мусор, сбрасываемые с высот; и, наконец, сами люди, потерявшие когда-то точку опоры. Средний город является «золотой серединой» Синеграда и расположен на рельефный уровень выше «Колодца», как ухоженная терраса над затопленным подвалом. Именно Средний город предстает перед людьми при входе в Синеград. Его узкие улицы всегда были выровнены и очищены ото льда тепловыми кабелями. Свет исходил от аккуратных фонарей, вмонтированных в стены. Воздух фильтровали если не до чистоты, то хотя бы до нейтрального состояния — пахло металлом и иногда хлоркой от уборки. Дома, пусть и без излишеств, были цельными. В Среднем городе жили те, кто обслуживал машину города: техники, мелкие чиновники, солдаты и рабочие. Хоть они не были богаты, но были защищены и смотрели вперёд — на следующую смену, на получение пайка или на будущую карьеру. Их страх был абстрактным: штраф, понижение, неодобрение начальства. «Колодец» же, по иронии своего названия, тонул. Его «улицы» были руслами стоков, промытыми в вековой грязи и льду. Света не дарил никто — лишь тусклое замутнённое сияние, падающее со стороны Среднего города, да редкие костры в металлических бочках и даже факелы. Дома здесь не строились, а ютились. Запах был конкретным и густым: помойка, моча, перегорелое масло и болезни. В Среднем городе окна смотрели на другие окна, на улицы, иногда — на небоскрёбы вдали. В «Колодце» окна, если они были, смотрели в стену соседней развалюхи, в мокрый камень фундамента или прямо в чёрную жижу под ногами. Взгляд жителя Среднего города был направлен горизонтально или вверх к холму, мечтая о Цитадели. Взгляд обитателя «Колодца» упирался только в землю. Спуск сюда был ощутим физически. Крайние улицы Среднего города плавно переходили к крутым заледеневшим, испещрённым тропами спускам, ведущим в «нижний город». Переступив эту границу, Илона чувствовала, как давит сам воздух. Гул машин и ровный гомон улиц «сверху» сменялись скрипом ржавых петель, взрывами грубого смеха, плачем, лаем полудиких псов и вечным, назойливым капаньем с карнизов. Улочки здесь прорастали сами, стекая по склону холма грязными извилистыми ручьями. Это были тропинки, заполненные не водой, а чёрной маслянистой жижей, которая замерзала пузырчатыми наплывами. По краям этих щелей жались друг к другу постройки-уродцы — скелеты зданий, обтянутые клочьями былой оболочки. Штукатурка отпадала пластами, открывая кирпич, почерневший от выхлопов низкопробных генераторов и вечного горения мусора. Покрытые слоем вечной влаги и копоти стены казались шелушащимися. Окна зияли пустотами, как выбитые зубы. Некоторые были забиты листами ржавых металлических листов или затянуты пузырящимся полиэтиленом — жалкой попыткой отгородиться от холода, которая лишь подчёркивала беспросветность. За некоторыми ещё болтались обрывки штор — некогда ярких и синтканевых, но теперь истлевших до состояния серой паутины. Мусор здесь аккумулировался, и горы его лежали прямо на улицах, становясь частью ландшафта. Отходы представляли собой археологические слои нищеты: остовы разграбленных дронов-мусорщиков с выпотрошенными аккумуляторами; груды битой керамики и пластика от разобранных на запчасти голопроекторов; рваные упаковки от синтетического протеинового пайка; пустые, смятые ампулы от стимуляторов и обезболивающего. А между этим — обглоданные кости, которые никто не решался идентифицировать. На обледенелых ступенях подъездов, больше похожих на входы в склепы, лежали свёртки в лохмотьях. Бездомные. Неясно — спали ли они, впали в наркотический ступор или уже отправились в то единственное место, где не было холода. Рядом с ними лежали их последние сокровища: россыпи одноразовых шприцов-автоматов и серебристые смятые пакетики из-под «бодрина» или «психина». Жители двигались по своим делам молча, сгорбившись. Их одежда была лоскутным доспехом выживания: стёганые жилетки поверх поношенной корпоративной униформы с выцветшим логотипом; рваные плащи из дешёвого аналога гиперткани, пропускающие ветер; ботинки, подбитые кусками резины от покрышек. Их лица были серыми масками хронического недосыпа, нервозности, недоедания и химической зависимости. Они смотрели сквозь происходящее. Труп у соседнего подъезда? Местные падальщики разберутся или, если повезёт, наконец впервые приедет эвакуационная служба. Власти Синеграда, погрязшие в виртуальных интригах и распределении ресурсов для верхних уровней, сюда и не заглядывали. Здесь царил тёмный естественный отбор, и выживал не самый сильный, а самый незаметный и приспособленный.       «Вот и обратная сторона медали прогресса, — констатировала про себя Илона. — Бедность здесь — не ошибка системы, а её фундамент. Технологии не спасают, лишь создают новые формы отбросов».       Она бы не удивилась, узнав, что в подвалах, где ещё теплится свет украденных энергоячеек, орудуют бутлегеры, синтезирующие кустарный «Go-сок». Что в пустых квартирах с вырванными дверьми заседают банды скраперов, разбирающих на органы попавших в их лапы бродяг, чтобы продать биоматериал в чёрные клиники Среднего города. И что эту деятельность может прикрывать та же самая коррумпированная служба безопасности, что закрывает глаза даже на сектантов, возможно, также по причине подкупа.       «Свобода, равенство, процветание — сказки для тех, кто живёт в башнях, — думала она, шагая мимо очередной конторы с вывеской «Скупка биоимплантов/ДНК-анализ». — Для этих же остаётся только эта каменная ловушка, где можно медленно подыхать». Альтернатива? Уйти за стены. Встретиться лицом к лицу с северной суровостью, где творятся вещи ужаснее и аморальнее. Для обитателей «Колодца» это был мгновенный приговор. Здесь хотя бы были стены. Убогие, протекающие, но все же стены. И иллюзия, что над тобой есть крыша, даже если это всего лишь ржавый навес из обломков шаттла. Жить в «Колодце» означало не просто не иметь кредитов — это означало жить ниже порога защиты, ниже уровня внимания и ниже точки, с которой начиналось понятие «городской житель». Спускаясь сюда, Илона понимала: здесь заканчивается действие законов Синеграда и начинается беспощадный закон оврага.       Продвигаясь дальше, Илона заметила тревожную перемену. Улицы пустели с неестественной и панической скоростью. Нищие, копошившиеся у мусорных куч, словно по незримому сигналу исчезали в тёмных провалах подворотен. Жители, тащившие свои жалкие ноши, почти бежали к своим норам. Глухой грохот захлопывающихся ставень и щелчки самодельных замков эхом раскатились по внезапно стихшим переулкам. Ветер засвистел на новой, угрожающей ноте, подхватывая с земли ледяную колючую пыль. Он бился в растянутый на окнах полиэтилен, выл в трубах, становился плотным и осязаемым. Воздух помутнел, видимость упала до нескольких метров. Начиналась слепая метель — яростная, капризная и смертоносная хозяйка Севера, рождавшаяся за считанные минуты, чтобы стереть с лица земли всё мелкое и незащищённое. Илона остановилась, красные глаза сузились, сканируя внезапно опустевший белеющий ад. Последнее, что она увидела перед тем, как белая пелена окончательно поглотила мир, — одинокую погасшую неоновую вывеску, ещё мигающую над дверью какого-то притона, которую быстро скрыла метель. Она осталась одна посреди гниющего квартала, который предпочёл спрятаться и переждать. Ей же прятаться было некуда, и путь её лежал дальше — навстречу буре и поручению, исполнение которого крылось прямо здесь, в этих забытых Богом и людьми трущобах. Илона лишь плотнее натянула свой тёмно-красный капюшон, скрывающий черты лица и необычный цвет глаз. Она не сбавила шаг, её поступь оставалась уверенной. И вот улица окончательно опустела. Район превратился в заброшенное поле боя давно проигранной войны. На фоне бури в грязном снегу алыми кляксами выделялись свежие кровавые пятна. От них, утопая в снегу, уходили отчётливые следы. Широкие, с отпечатками мощных когтистых лап. Разум Илоны ещё пытался сопоставить данные, но её тело уже отреагировало. По спине, будто от прикосновения ледяной руки, горстью пробежали мурашки. Древний ужас, старше разума и цивилизации, сковывал её с ног до головы. Инстинкты, загнанные в дальний угол тренировками и дисциплиной, вырвались на свободу одним-единственным приказом: «Бежать!»       И тогда она вдруг поняла, почему это место вымерло. Почему люди бежали, запирались и затихали. Из-за поворота, из самой гущи метели, вышла причина. Огромная стая. Два десятка пар горящих жёлтых глаз в снежной пелене — варги. Мускулистые, размером с крупного волкодава и сложенные для убийства. Их шкуры, покрытые колючей бурой шерстью, были сваляны кровью и снегом. Неестественно широкие пасти были перепачканы алым, из уголков ртов стекала белая пена. Между острых клыков застревали свежие клочья плоти — очевидно, те самые, что оставили следы. Но самым страшным были глаза. В них не было простого голода хищника. В них горело безумие. Животная ярость, которая заставляла их пожирать всё на пути, даже собственных сородичей, — это была ходячая чума голода. Они замерли, увидев её. Могучие лапы с когтями, способными распороть старую броню, впились в снег, разрыхляя его на месте. Спины выгнулись, мышцы напряглись до дрожи. И воздух вытянул из них злобный рык, являющийся как угрозой, так и предвкушением мяса. Огромная стая из двух дюжин голодных призраков нашла свою следующую и, как им казалось, последнюю жертву на сегодня. Ту, что осмелилась разгуливать по их улицам в их час пиршества. И теперь они готовились растерзать её, чтобы к вечеру от красноглазой наёмницы не осталось бы и воспоминания — лишь розовый лёд да обглоданные, разбросанные по переулку кости.