Артефакт Бездны

      В свирепой хватке ночной зимы, когда снежные вихри завывали, словно стая раненых зверей, два силуэта разрывали непроглядную пелену метели. Илона шла первой, её гипертканный плащ — яркая капля крови на белом полотне — трепетал и хлопал на ветру, но не пропускал ни один пронизывающий лезвием холод. Под ним угадывалась плотная форма разведывательной брони, согревавшей тело, созданное для войны. За ней, чуть медленнее, но с невероятной каменной устойчивостью, двигался гусар Нестор — старик-оружейник. Ветерану под семьдесят, но его гусарская генетика хранила силу в стальных жилах. Одет он был в наслоение эпох и технологий: поверх серого, изношенного термобелья надет кевларовый жилет образца прошлой войны, стянутый ремнями с блестящими фастексами. На плечах лежал кожаный плащ-пелерина, подбитый тусклой синтканью, с болтающимися, отрезанными проводами по краям — следы давнего апгрейда системы жизнеобеспечения. Рукава были закатаны, обнажая предплечья, перетянутые серыми бинтами и усеянные потускневшими интерфейсными портами. На груди, поверх всего этого хаоса, висел амулет — крошечная ржавая шестерня на цепи, единственная личная вещь.       Они не говорили, слова были растратой тепла. Только хруст нетронутого снега под сапогами да мерный, как тиканье часов, звук их дыхания через фильтры масок. Город с его гигантскими стенами остался далеко позади, поглощённый белой мглой. Их цель лежала впереди, в сердце древней тайги, где под снегом спали не только корни деревьев, но и остовы былых эпох. Сквозь завесу падающих хлопьев проступили призраки прошлого: огромные танки, наполовину съеденные землёй и ржавчиной, застывшие в последнем броске. Снег укрыл их, но силуэты были узнаваемы — стальные чудовища забытых фронтов. Молчание между гусарами стало другим, более насыщенным. Нестор на секунду замер, его лишённые эмоций красные глаза скользнули по искорёженной башне. Внутри, за броней черепа, ожило воспоминание: ослепительная вспышка, гул взрыва, давящая тишина после, и он — единственный, кто выполз из пылающего стального гроба. Он не предупредил товарищей. Не успел. Илона, обходя занесенную гусеницу, ощутила на ладонях призрачную вибрацию рычагов. Она смотрела на руины и видела сквозь них: экран тактического дисплея, мелькающие иконки целей, сокрушительная мощь под ногами и чистая ясность миссии. Никакого бремени командования, только симбиоз с машиной и цель. Уголки их ртов, скрытые шарфами, дрогнули в синхронной, едва уловимой ухмылке. Ни боли, ни тоски — только знакомое острое чувство сопричастности к вечной битве, к металлу и крови, которые закалили их и сделали теми, кто они есть. Эти воспоминания были шрамами, такими прочными, как их кости, ставшие частью брони. Тайга смыкалась над ними. Сцепившиеся ветви образовали ледяной собор, где единственным светом было холодное сияние далёких звёзд, пробивавшееся сквозь прорехи в своде. И вдруг пространство расступилось, открыв чёрное зеркало замёрзшего озера. Оно лежало, как портал в иной мир, отражая в своей идеальной глади всё то же бесстрастное ночное небо. Под тонким прозрачным у края льдом дремала бездонная тёмная толща. А на другом берегу, за полосой мёртвого леса, вставали в ночи гребни тех самых «Чёрных гор» — изъеденные, суровые и полые внутри. Шахтёры различных фракций охватывают ближайшие ущелья и роют тоннели ради ресурсов для постройки городов. «Чёрные горы» были одним из таких мест. Увы, в этой глуши разграбили все природные ресурсы очень давно. В каждом угольном пласте, словно в крепости, шахтёры когда-то вырубали себе небольшие помещения для отдыха. Там, вдали от сырого воздуха и гнетущей темноты, они могли согреться у маленького костра, поделиться новостями и, по возможности, отоспаться. В этих скромных убежищах у них рождалась своя жизнь, полная товарищества и взаимопомощи. Их давно заброшенные убежища как вне гор, так и внутри — идеальное место для укрытия. В частности, для гемофагов.       Нестор кивком указал направление. Его чип давно отметил аномалии в этой сети заброшенных штолен и шахтёрских казарм. Пустые карманы земли, выскобленные до последней жилы, идеальные для того, кто ищет вечную тьму. Для того, кто носил свою вечность внутри в виде голодной колонии архитов. Эти микроскопические машины были наследием Архотека — бесчувственного машинного разума, чьё сознание сплетается с целыми планетами, превращая их в гигантский процессор в стремлении к непостижимой трансцендентности. Архиты были квинтэссенцией его нечеловеческого гения: они могли даровать вечную молодость, бессмертие, идеальный иммунитет, переписывая плоть как открытый код. И теперь они копошились под человеческой оболочкой, маскируясь под жизнь. Илона лишь утвердительно мотнула головой. Её красный плащ, отразившись в льду на миг, стал похож на предвестник рассвета в этом царстве ночи и холода. Но до рассвета было далеко. Впереди их ждала тьма рукотворных пещер и холод, исходящий от древнего и бессердечного биологического совершенства, в котором они, гусары, узнавали своего зеркального врага: такую же расчетливую, выносливую и смертоносную машину, но созданную не в лаборатории. Это была гемофагия — инфекция, порождённая Архотеком тысячелетия назад. Гемофаги были живым наследием его трансцендентности: их симбиоз с архитами, потребность в чужой крови для поддержания вечной жизни — всё это было частью непостижимого плана суперинтеллекта и отголоском процесса, превратившего целые миры в синтетические пустыни под вечным молчанием. Гусары двинулись дальше, оставляя на первозданном снегу двойную цепочку следов — чёткий, недвусмысленный знак, что покой этих гор был нарушен. Навсегда. Они шли навстречу живому осколку эпохи, когда далёкий мир стал машиной, а его древний и бессердечный Архотек навсегда изменил саму природу жизни и смерти, оставив после себя лишь голодные тайны в виде гемофагов. Ледяная гладь озера лежала под ними, черная и глубокая, как провал в самое нутро планеты. Отражение звезд в нем было статичным и холодным. Илона, не отрывая глаз от этой бездны, бросила вопрос, её голос прозвучал приглушенно.       — Как ты понял, кем является Герман?       Нестор, поправляя ремень огнемета на своем пестром многослойном одеянии, фыркнул.       — Я таких тварей за деньги в других мирах пачками ловил по молодости. Конкретно этот ублюдок одной и той же дорогой уходил из пригорода, уводя с собой человека два. Но возвращался всегда под вечер и всегда один, — его красные глаза, лишенные бликов, скользнули по профилю собеседницы.       — И давно ты заметил это?       — Месяца два назад. И сегодня решил основательно проследить. Понял я, что он, возможно, гемофаг, когда уродец покупал у меня компоненты и, уходя, из-под плаща его драного пакет с кровью выпал. Но я даже не подумал сначала о его происхождении и продолжал наблюдать.       Илона медленно повернула к нему голову.       — То есть ты догадывался, кем он является, и спокойно наблюдал за тем, как он уводит людей на верную смерть?       Нестор не смутился. Он выпрямился, и в его позе, в этой собранности старого, но смертоносного механизма, было что-то от скалы, куда они и идут.       — Осуждать меня будешь, дитя? Ты? Не делай вид, что тебе не плевать на простых людей. Вот и мне было все равно. К тому же я не был уверен, что мог бы в одиночку его пришибить, а в местный МОООП обращаться — да кто ж мне поверит? Старому гусару, которого никто всерьез не воспримет? — Он хлопнул ладонью по прикладу огнемета.       — Я уже не в том возрасте, и один мало бы что смог сделать, как я думал. Но то, как быстро он умчался из бара, прямо-таки пробудило во мне тревогу. Подумал, может, в момент его суеты смогу выждать момент и убить.       — Понятно, — отрезала Илона. Слово повисло в воздухе, не неся ни осуждения, ни согласия.       — А ты? Как поняла, что он угрозу представляет?       — На нем было кольцо работницы из бара. Ту, которую я с утра не видела, пока в городе была. Так и не нашла ее.       Старик прищурился, изучая ее. Его взгляд был подобен старому сканеру, видящему нестыковки в броне.       — Позволь спросить, зачем ты вообще пошла на это? Со мной, в его логово?       Вопрос врезался в неё, заставив замереть. Губы под шарфом плотно сжались. И правда, зачем? Сбережения Вероники? Смешно. После вчерашнего заказа у Илоны на счету было достаточно, чтобы три месяца не вспоминать о деньгах. О том задании… Её туго перетянутая левая рука отозвалась навязчивой болью — напоминанием о сломанных костях и о другом, моральном переломе, куда более серьёзном. Она снова видела, как дёрнулась рука у той девушки, как расширились её глаза даже не от страха перед смертью, а от непонимания предательства. Илона заставила себя дышать ровно. Эмоции — слабость. Но почему тогда этот холодный камень вины так тяжело давит?       — Я... хочу найти Веронику. Ту работницу бара, — прозвучал её голос, и он был чуть более хриплым, чем обычно. Она сама не доверяла этим словам.       — Кольцо которой я обнаружила на пальце подонка.       Нестор медленно, преувеличенно покачал головой. В его молчаливом взгляде читалось чисто гусарское, глубокое непонимание: какая может быть «личная причина» у боевой единицы по отношению к расходному человеческому материалу?       — Тебе что, кто-то заплатит за ее спасение? Кто-то еще знает о том, что паренёк гемофагом является?       — Нет, Нестор. Личная причина, вот и всё. Мне важно найти её. Живой или мертвой, но найти, — она резко сменила тему, жестом отсекая дальнейшие расспросы.       — Расскажи лучше что-то о себе? Идти нам еще долго.       Старик фыркнул снова и двинулся вперед.       — Нечего особо рассказывать. Живу в мотеле. Не переношу всех этих взглядов от избалованных людей в городе, не буду я там никогда жить. У моих коллег в других лавках, как правило, имеются комнаты в жилых кварталах Синеграда. Все мы работаем на одних и тех же людей, а откуда они берут товары, можно только догадываться. Уверен, что с фронта хлам от умерших солдат приносят, а ты сиди и впаривай людям за деньги.       Он бросил взгляд на её серьезное лицо и хмыкнул.       — Может, тебе лучше про врага нашего рассказать? В бою знания пригодятся.       — Данных о нём я не имею. Это моя первая встреча с такой формой жизни.       И тут в Несторе что-то переключилось. Плечи расправились, голос потерял оттенок старческой ворчливости и обрёл чёткость, сухую и методичную, как строевой устав. Он перешел в режим инструктажа, и в его глазах вспыхнул давно знакомый профессиональный огонь.       — Физиология: не стареет, сверхчеловеческая скорость и сила. Его топливо — гемоген. Чем больше запасов, тем опаснее. Из основных угроз: «длинный прыжок» — преодоление дистанции в десять метров одним рывком. «Целебное касание» — мгновенная коагуляция ран, но не их лечение. И главное оружие — «костные шипы». Выстреливает из грудной клетки, наносит рваные раны с сильным кровотечением. Боезапас: до четырёх шипов и столько же актов коагуляции за цикл. Всё это расходует кровь. То есть гемоген.       Илона слушала, ум уже моделировал столкновение, ища точки приложения силы.       — Следовательно, оптимальная стратегия — принудить его к максимальному расходу ресурса.       — Верно. Лишённый гемогена, он лишается своих козырей. Но у нас есть и прямое преимущество — огонь, — на сморщенных губах Нестора появился жёсткий отблеск усмешки.       — Горят они отлично. Сам вид пламени действует на них деморализующе. Хотя, — он постучал костяшками пальцев по протезу, — лёгким этот противник не будет никогда. Они предпочитают темноту. Видят в ней идеально.       — Если Герман готовился к нашему визиту, он выберет тёмное место для встречи, — заключила Илона, взглядом уже изучая очертания пещер.       — Сражаться вслепую не вариант.       — Осветим поле боя фонарями от земли. В пылу схватки ему будет не до них. Ненадёжно, но это лучше, чем ничего.       — Рискованно.       — В этом и есть работа, — в голосе Нестора зазвенела сталь, заглушая возрастную хрипоту.       — Его преимущество — мобильность. Лишим его пространства. Узкие коридоры сведут на нет его прыжки, а огонь в замкнутом объёме эффективнее.       Он замолчал, но Илона подхватила его мысль:       — Сковываем на местности. Получаем тактическое превосходство. Славно.       — Итак, план, — грубая рука Нестора достала из сумки бутылку с зажигательной смесью и мощный фонарь.       — Зажигательные средства и свет. Держи. Я займу позицию с огнемётом. Высока вероятность, что он атакует первым того, кто кажется физически слабее, то есть меня. Возможно, попытается разделить нас. Если же пойдёт в лобовую — нанесёт тяжёлое ранение с первого удара. Критически важно навязать ему бой в ограниченном пространстве. Туда он нас и попытается заманить.       Илона взяла снаряжение, оценив вес.       — В планировании ты преображаешься, Нестор. Не похоже на простого торговца.       Он хмыкнул, и в звуке этом была горечь давнего знания.       — Опыт куплен дорого. Гемофаги — ценный биоматериал. Их геном, их архиты… За них платят состояния. Целые корпорации охотятся за такими образцами.       Они продолжили движение, и Нестор бесстрастно изложил остальные данные: механику размножения через жало, уязвимость центральной нервной системы. Илона кивала, усваивая.       — Тактическая схема проста. Поражение мозга гарантирует гибель. Так в чём сложность?       — В его силе, — резко оборвал он.       — Ты пока не осознаёшь, с какой скоростью и точностью он действует.       В её ответе прозвучала не юношеская бравада, а решимость командира, привыкшего оценивать риски.       — Если он смертен, его кожа не является бронёй из пластали и у него нет пси-способностей, то он уязвим. Это вопрос применения корректной силы.       Нестор остановился и повернулся к ней. Его лицо в звёздном свете напоминало выветренный утёс.       — Уверенность — это хорошо. Но глупость — нет. Разница между ними — в умении признавать мощь противника. Мой опыт учит: недооценить гемофага — последняя ошибка в жизни. Поверь мне.       Она выдержала его взгляд. В нечеловеческих глазах вспыхнула решимость закаленного в боях командира, знающего цену ошибки, но и цену победы.       — Победа будет за нами. С ногой или без — дело десятое.       Илона повернулась и пошла вперед, к тёмным горам, затягивая сильнее свой красный плащ. Нестор, постояв секунду, с едва уловимой отеческой гримасой на изборожденном морщинами лице зашагал следом. Их следы, двойная цепочка решимости и опыта, тянулись через замёрзшее озеро, растворяясь в непроглядной тьме леса на другом берегу. Ледяное зеркало озера осталось позади, поглотив отголоски их слов. Теперь под ногами был только глубокий снег, хрустящий под тяжёлыми берцами с упругим звуком. Они вновь нырнули в чёрную пасть леса. Ветви вековых елей и пихт, сплетаясь в непроницаемый для света полог, образовывали над ними свод. Лишь редкие искристые щели открывали взгляду клочки ночного неба, где холодные звёзды мерцали осколками, разбросанные по бархатной черноте. В просветах между стволами угадывались исполинские силуэты «Чёрных гор». Их снежные вершины, озарённые космическим светом, казались вырезанными из матового серебра и подпирали саму галактику. Мир вокруг был полон призрачного движения. Рыжая лиса, мелькнув огненным клинком между промёрзших стволов, бесшумно растворилась в сумерках, оставив на целине лишь цепочку изящных отпечатков. Дальше, на опушке, паслось стадо муффало — дышащие холмы лазурной шерсти. Их опущенные головы медленно раскачивались, копыта-лопаты без усилия взламывали снежный наст, обнажая жалкие пучки ягеля. Рядом брели северные олени, их ветвистые рога являлись продолжением ледяного леса. Это была картина неторопливого существования, где хищник и жертва, голод и выживание сплетались в прекрасный узор. И именно эту первозданную тишину, спустя долгие минуты молчания, нарушил голос Илоны. Он прозвучал непривычно громко, заставив пару оленей метнуться в чащу.       — Слушай, Нестор, тебе в тишине идти не надоело?       Старик даже не обернулся. Его взгляд методично прочесывал каждый тёмный промежуток между деревьями, каждую тень, которая казалась слишком густой.       — О себе я рассказал. Теперь ты хочешь? — его голос был сух.       — Скажу честно, мне неинтересно. Помимо этого сейчас уж точно не время для болтовни. Мне казалось, ты и сама понимаешь, — он наконец остановился, сделав едва заметный жест рукой. Его фигура в пёстром многослойном камуфляже сливалась с лесным хаосом.       — Мы уже слишком близко подобрались. И кто знает, может, сволота поджидает нас где-то за деревом? Ведь мы практически сразу после его ухода за ним вслед пустились — нас от силы километра четыре разделяло всё это время. Может, здесь даже следы ещё остались.       Внезапно его шершавая ладонь схватила Илону выше локтя, резко потянув за собой и указывая направление. Жест был стремительным, чисто солдатским.       — Подножье горы совсем близко. Пройдем через то ущелье, и там его нора.       Ответом было резкое вскрикивание боли, подавленное за стиснутыми зубами. Илона дёрнулась, вырвала руку из его хватки, инстинктивно прижав повреждённую конечность к груди. Даже в полумраке было видно, как её лицо на миг исказил спазм.       — Ты чего это? — недоумение в голосе Нестора было искренним. Он не понял.       Илона, пересилив волну боли, выдавила из себя что-то среднее между смешком и стоном. В её голосе прозвучала виноватая нотка, так несвойственная её стальному характеру.       — Как тебе сказать-то... Видишь ли, у меня рука немножко поломана. Я всё забывала сказать, — она произнесла это так, словно признавалась в разбитой вазе, а не в критической уязвимости перед лицом смертельного боя.       Красные глаза Нестора округлились. Под сосульками заиндевевшей седой бороды приоткрылся рот. Наступила секунда абсолютной тишины, которую нарушил только далекий вой ветра в горных расщелинах.       — Дура! — его хриплый шёпот прозвучал громче любого крика.       — Ты как со сломанной рукой драться собираешься?! Почему молчала?!       — Чего разорался-то? — парировала Илона, уже возвращаясь к привычной браваде.       — Не так сильно она и болит. Оружие держать смогу.       Нестор отступил на шаг. Он провел ладонью по лицу, счищая иней, и этот жест был полон старческой усталости и разочарования, что слова казались лишними. Потом он упёр руки в бока.       — Старик и инвалидка идут на бой с бессмертным вампиром, — произнес он тихо, отчеканивая каждое слово.       — Это даже произносить стыдно, — он разочарованно хлопнул себя по сморщенному лбу.       — Скорее всего, дитятко, мы подохнем, — пессимистично закончил он.       — Поверь, в одиночку у тебя шансов вообще не было. Сдаться хочешь и обратно пойти? Случилось и случилось — не повод бросать всё, — и, не дожидаясь ответа, она решительно шагнула вперед, буквально пройдя сквозь его немую фигуру, красный плащ теперь развевался как знамя её упрямства. Путь стал ещё тяжелее. Ноги проваливались в сугробы по колено, а ледяной ветер, вырвавшись на открытое пространство предгорий, завывал с новой силой, закручивая вихри снежной пыли. Горы, казалось, отступали, прячась за белой пеленой бурана. Но они шли молча, уткнувшись лицами в воротники, два силуэта против всей ярости стихии. И вдруг — тишина. Буран стих так же внезапно, как и начался. Снегопад прекратился. Они вышли на небольшую поляну, и перед ними, словно декорация, воздвигнутая титанами, открылась вся мощь «Чёрных гор». Воздух был кристально чист и неподвижен. Время замерло. Поле, укрытое безупречным белым покрывалом, искрилось под звёздами мириадами ледяных кристаллов. Это была картина пугающей в своём совершенстве красоты. Природа-убийца, затаившая дыхание.       — Оно? — прошептала Илона. Она смотрела на скрытую пеленой облаков вершину, где начиналось царство тьмы их цели.       — Да, — голос Нестора вернул её к реальности. Он не смотрел на красоту, его взгляд был прикован к земле.       — Следы видишь?       Он указал. От края поляны, от самой кромки леса, уходила в сторону скалистого подножия чёткая глубокая тропинка. И на ней, отпечатанный в рыхлом снегу, был свежий след — оттиск тяжёлой, не городской обуви. След, ведущий прямо в пасть гор. Нестор повернул к ней лицо.       — Мы нашли его.       — Что дальше? — спросила Илона, её рука сама потянулась к ножу под плащом, левая, поврежденная, осталась неподвижно прижатой к телу.       Старый гусар беззвучно перезарядил огнемет. Сквозь бороду прорвалась уловимая жёсткая усмешка.       — Искать путь внутрь. И, на всякий случай, просить, чтобы в аду для таких, как мы, уже приготовили два кресла. Начинается охота, дитятко.

***

      Тишина гор сменилась гнетущей тишиной подземелья. Свежий след, словно чернильная строка на белой бумаге, привел их к скале, где за завесой колючего можжевельника зияла узкая щель. Нестор, движением старого, но безошибочного волка, расчистил снег. Камень под ним был гладким, отполированным бесчисленными телами, протискивавшимися внутрь. Они влились в каменные кишки горы. Воздух внутри был иным: спёртый, пахнущий сыростью, пылью веков и едва уловимым сладковатым душком тления. Испещренные древними следами кирок и клиньев стены сжимались вокруг, низкие своды заставляли инстинктивно пригибать головы. Их дыхание вырывалось густыми белесыми клубами, тут же растворяясь в непроглядной тьме. Илона шла следом, прижимая сломанную руку к груди. Каждый неосторожный толчок о скалу отзывался в костях ядовитой болью, но она лишь сильнее стискивала зубы. Боль была якорем, удерживающим её в реальности этого кошмара. Туннель вывел их в пещеру, где время, казалось, замерло в ледяных слезах. Сталактиты и сталагмиты, сросшиеся в готические колонны. Свет исходил от них самих — фосфоресцирующее сияние, и от бледных, светящихся грибов, пятнами растущих на влажных камнях. Это была гробница, усыпальница забытого труда. И в этой гробнице они услышали размеренный звук одиноко падающей капли. Точно метроном, отсчитывающий секунды до чего-то неминуемого. Илона замерла. Взгляд выхватил из полумрака прямой, резкий контур. Она кивнула. Нестор скользнул к тёмному проёму, заглянул внутрь и застыл. Красные зрачки сузились до булавочных головок. «Похоже на старую шахтерскую дверь», — его шёпот был едва громче шипения песка, сыплющегося со свода. Ржавая, покрытая коркой вековой пыли и солевых отложений дверь кричала о своей чужеродности в этом природном лоне. Они подошли, и волнение в их груди сменилось знакомым предчувствием — тем же, что бывает перед прыжком в бой. Замка не было. Дверь была запечатана изнутри, как гроб. Нестор не стал церемониться. Из сумки появились молоток и зубило — короткие, утилитарные, лишенные изящества инструменты убийцы дверей. Удар. Сухой, отрывистый звук, эхом разнёсшийся по пещерам. Ржавчина осыпалась, обнажив тусклый металл. Второй удар. Третий. Зубило впилось в щель с сухим скрежетом. Металл застонал, протестуя, и нехотя поддавался напору старой, но ещё сильной руки.       С треском дверь отъехала, открыв чёрный провал. «Охренеть» — это был не крик, не шёпот. Выдох, вырванный из самой глубины души, где гнездится первобытный ужас. Илона стояла на его пороге. Запах ударил в лицо, плотный и осязаемый. Сладковатая вонь разложения, перебитая резким металлическим запахом свежей крови. Тусклый красный свет облизывал стены, превращая комнату в кадр из дешёвого, но оттого не менее жуткого хоррора. Источником была голая лампочка, свисающая на проводе. Была ли она красной от природы или её кропотливо выкрасили в цвет главного ингредиента этого места, было не так важно. Важнее были пропитанные стены. Тёмные, бурые, почти чёрные разводы, брызги, потёки и наслоения. История насилия, записанная жизненной субстанцией. В центре своего рода алтарь. Большой разделочный стол из нержавейки, над которым нависала циркулярная пила. Рядом инструменты, орудия мясника: ножи с широкими лезвиями, тесаки, крючья. Все они лежали в рабочем порядке, некоторые с тёмными, уже засохшими корочками. Но главное было не на столе, а сама система. Аккуратная, чудовищно продуманная гидравлика убоя. Большое металлическое ведро, установленное под наклоном, было заполнено густой чёрной жидкостью, над которой дрожала радужная плёнка. От него отходила трубка, соединённая с насосом, с тихим бульканьем перекачивающим кровь во встроенный в стену резервуар. Генератор, питающий это предприятие, гудел в углу комнаты, как уставший зверь в клетке. Нестор шагнул к нему и рывком выдернул кабель. Гудение оборвалось, оставив после себя давящую тишину. Вспыхнули фонари из их сумок. Белый хирургический свет вскрыл ужас во всех деталях, без прикрытия кровавой театральности. Теперь было видно всё: и застывшие в молчаливом крике обрывки плоти на столе, и второй, запасной резервуар, и две неприметные дверцы в стенах.       Илона подошла к двери напротив входа. Ладонь обхватила ледяную ручку. Предчувствие сжало горло тисками, и она потянула. Фонарь выхватил из тьмы исповедь абсолютного зла. В этот миг, в пространстве между ужасом настоящего и призраком прошлого, сознание Илоны рвануло её назад, в утреннюю суету пригорода. В ту самую секунду, когда она вошла в бар, чтобы позавтракать. Сцена была залита мягким золотистым светом. И там, в центре этого сияния, была Ника. Нежное голубокожее создание в струящихся перламутровых тканях. Она не просто танцевала, а парила на сцене, каждый её жест был полетом, плавным и уверенным, а на лице сияла улыбка. Искренняя, открытая, такая живая. В тот момент их взгляды встретились, и Ника, не прерывая движения, игриво помахала ей рукой — просто потому, что её переполняла радость бытия. Этот мимолетный контакт двух одиночеств в шумном мире был каплей света в обычном дне наёмника.       Но теперь этот свет лежал здесь, на грязном заплесневевшем полу. Контраст был настолько чудовищным, что разум отказывался его вмещать. Та самая рука, что махала с такой грацией, теперь была грубым, забинтованным до самого плеча обрубком. Тело, двигавшееся с поэзией живой воды, было теперь палитрой жестокости: синие, лиловые, жёлто-зелёные гематомы цвели на нём уродливыми цветами. Белые, как первый снег, волосы, что развевались в танце, в некоторых местах были выдраны клоками. А улыбка... улыбка навсегда скрыта под грязной тряпкой, замотавшей рот. Но самое жуткое — Вероника дышала. Грудь под бинтами слабо, но ритмично поднималась. Герман не дал ей умереть. Он законсервировал свою живую провизию, запечатав раны своим чёрным даром — целебным касанием гемофага. Это была предельная жестокость, чтобы продлить агонию и превратить страдание в перманентное состояние. Желудок Илоны сжался в болезненный узел. Горло заполнила кислая горечь. Перед её внутренним взором всплыло теперь другое лицо — девушки, которая напоила её чаем. И теперь здесь, в этой яме, лежало ещё одно невинное изувеченное существо, чья вина была лишь в том, что она оказалась на пути хищника. Абсолютная злоба заполнила её изнутри. Она отступила, тихо прикрыв дверь. Металл коснулся рамы с едва слышным щелчком — звуком обета. «Мы вытащим тебя, Ника. Подожди ещё немного», — пронеслось в сознании Илоны, когда она вытащила кусок ткани из её рта. Она обернулась к распахнутой двери. Красные глаза в свете фонаря горели синим пламенем звезды, готовой взорваться. Боль в руке, страх, сомнения — всё это сгорело в этом огне. Илона нашла не просто жертву, а буквально своё оправдание, шанс на искупление. И сейчас, в этой разделочной, пахнущей смертью комнате, охота из расчета стала личным крестовым походом.       Внезапный нечеловеческий вопль разорвал гнетущую тишину. Не голос Нестора — гусары не кричат. Это был выдавленный наружу вместе с воздухом из легких звук под чудовищным ударом. Илона вышла из кладовки как раз вовремя, чтобы увидеть, как тело старика, изогнувшись в неестественной дуге, с костоломным грохотом швырнули в стену и рухнуло на пол. Он лежал неподвижно. Илона не подошла. Она замерла на месте, и её мир сузился до тоннельного зрения. Звуки исчезли, боль в руке отступила. Осталось только пространство между ней и темным проходом, откуда вышвырнули её напарника. Её рука, будто сама по себе, потянулась за спину и выхватила «Крайшер». Тяжелое оружие легло в ладони. Черный оникс корпуса впитал в себя весь тусклый свет. На месте дула зияла циркулярная пила — застывший зубчатый оскал, жаждущий вращения. Вес легендарного «Тальманна» заставил её левую, повреждённую руку ощутить ядовитую молнию боли. Илона лишь глубже вжала приклад в плечо, превратив боль в топливо для концентрации. Она медленно, как хищница, делающая первый шаг перед прыжком, начала обходить комнату по периметру, держа расстояние от зловещего хранилища. Сузившиеся глаза не моргали, впиваясь в черноту проёма. «Нестор? В порядке?» — голос был лишен интонации, с тишиной боя. Она слегка пнула ногой тело старика, не отводя взгляда от местонахождения цели. Ответом был сдавленный кровавый кашель. Нестор дёрнулся, попытался приподняться на локте. «Стреляй!» — рык его был полон ярости и боли, без капли страха. В темноте что-то мелькнуло. Палец Илоны нажал на спуск. «Крайшер» ожил. Его грохот в замкнутом пространстве был физическим ударом по барабанным перепонкам, сплошным содроганием воздуха. Мощные снаряды, предназначенные для пробивания бронетехники, врезались в проём. Металлическая дверная рама вспучилась и разорвалась, как бумажная. За ней что-то звонко разбилось — стеклянные банки с их жутким содержимым. Что-то захлюпало — это патроны насквозь прошили металлические бочки с кровью, и оттуда хлынули тёмно-багровые потоки, смешиваясь с водой и осколками. На миг в чёрном проёме возник кровавый водопад, из которого, будто рождённый самой кровавой стихией, выпрыгнул он. Стремительный, размытый силуэт преодолел половину комнаты за долю секунды и оказался прямо перед ней. Илона даже не успела моргнуть. Стальные пальцы впились в её горло, перехватывая дыхание. В глазах Германа, казалось, отражались все муки его жертв, одна из которых была в соседней комнате, еще живая.       Рефлекс сработал быстрее мысли. Большой палец правой руки дёрнул тумблер на цевье «Крайшера». Циркулярная пила на дуле с пронзительным визгом ожила, её зубцы превратились в сверкающий водоворот смерти. Илона, не пытаясь вырваться, сделала резкий взмах оружием снизу вверх, прямо между их тел. Визг металла, режущего кость, заглушил абсолютно всё. Что-то тёплое и липкое брызнуло ей в лицо. Давление на горло исчезло. Правая кисть Германа, сжатая в каменную гроздь, осталась висеть в воздухе на мгновение, прежде чем с глухим шлепком упала на окровавленный пол, ещё содрогаясь. Из культи хлестнул фонтан тёмной крови. «Сука!» — его крик был полон не столько боли, сколько животной ярости от надругательства над его плотью. Он рванулся назад, а Илона бросила Крайшер. «Тяжёлая пушка с одной рукой будет бесполезной». Вместо отступления она сделала рывок вперёд. Её левая рука, словно клешня, вцепилась в его штанину, удерживая от прыжка. Правая, в которой уже мелькнул клинок охотничьего ножа с широким серповидным лезвием, со всей силой и коротким хрустящим звоном вонзилась ему в колено сбоку. Сталь вошла глубоко, до упора, разворотив сухожилия и хрящи. Сквозь дырку в ткани и плоти проглянул сверкающий мокрый блеск кости. Монстр, казалось, проигнорировал эту агонию. Его глаза были прикованы к отсечённой кисти на полу. Ярость перевешивала боль. Он бросился на неё в ответ, и началась бешеная, примитивная рубка. Они были пародией на бойцов: он — без кисти, истекая кровью из культи и колена; она — со сломанной левой рукой, которую вынуждена была использовать как щит и захват, и каждый такой контакт отзывался в мозгу вспышками белого света. Брошенный Крайшер лежал у ног Нестора. Старик, стиснув зубы, пополз к нему, оставляя кровавый след. Его пальцы уже почти обхватили рукоять... Кожа между ключицами Германа напряглась, стала полупрозрачной, обнажив на миг белесый контур внутри. Илона прорычала: «Шип!» Но было поздно. Со звуком, похожим на хлопок рвущейся ткани, костяной дротик, острый как игла дикобраза и толщиной в палец, выстрелил из его груди. Он пробил ладонь Нестора, уже лежавшую на Крайшере, насквозь, пригвоздив её к бетонному полу. Раздался сдавленный низкий стон, полный такого немыслимого страдания, что даже Илона, скрещенная в схватке с вампиром, на миг дрогнула. Рана на руке старика не просто кровоточила — из неё хлестало, обливая оружие и пол алым потоком. Герман, отбросив Илону серией диких ударов локтем и головой, перевёл на Нестора взгляд тюремщика. «Мешаешь — следующий шип будет в глаз».       — Что ты там бормочешь?! На меня смотри!!! — Удары вопящей от ненависти Илоны становились всё слабее в левой руке. Кость внутри, казалось, крошилась с каждым блоком. Но её правая работала с бешеной скоростью, парируя, цепляясь и нанося короткие удары ножом. Нестор, с лицом, побелевшим от боли и потери крови, увидел свой шанс. Уцелевшей рукой он полез в сумку. Его пальцы нащупали гладкое стекло бутылки «Молотова». Он выхватил её, с трудом выдернул зубами чеку и швырнул в сторону вампира. Зрачок Германа дёрнулся. Всё внимание, прикованное к Илоне, дрогнуло на долю секунды. Кожа на груди снова напряглась. Илона, видя это, не отступила, а наоборот, бросилась во все тяжкие, пытаясь отвлечь его. Но было поздно. Второй костный шип вылетел с чудовищной скоростью и с хрустом разнёс летящую бутылку в воздухе. Горючая смесь вспыхнула ослепительным шаром прямо между ними, опалив Илоне лицо и руку, а Герману — одежду. Огонь прожил всего мгновение и погас, не успев зацепиться, но запах палёной плотью и бензином. «Осталось два заряда», — молнией пронеслось в сознании Илоны, даже в этом аду не теряющей счёт. Она отпрянула назад. Её движение было подобно движению хищной кошки: плавное скольжение, глубокий присед, переходящий в шпагат. Красный плащ взметнулся, и из-под его складок появилось короткое оружие. Трёхствольный обрез. Без позолоты, без украшений — только смерть в чистом виде. Она выстрелила почти без прицеливания, доверившись интуиции. Грохот в замкнутом пространстве оглушил всех. Три снаряда, вырвавшись из стволов, превратили скалистый выступ над головой Германа в облако пыли и щебня. Но главное — они летели в голову. Герман, ослеплённый на мгновение вспышкой и осколками, инстинктивно дёрнулся. Он спас свою черепную коробку, но не избежал урона полностью. Часть заряда, веером разлетевшегося от удара о скалу, впилась ему в правую сторону лица. Раздался хлюпающий звук. Его ухо исчезло, щека превратилась в кровавое месиво, а глаз был теперь лишь тёмной и сочащейся впадиной. Вампир взревел, инстинктивно потянувшись к изуродованной половине лица.       И в этот миг Нестор, собрав последние силы, рванул свою пригвождённую к полу руку. Раздался отвратительный рвущий звук. Он освободился, оставив на шипе клочья плоти и сухожилий. И тут же, истекая кровью, поднял Крайшер, циркулярная пила которого вновь завизжала. Два гусара, движимые одной волей, сошлись на вампире. Нестор, шатаясь, обрушил вращающиеся лезвия на левое предплечье Германа. Металл встретил кость с пронзительным скрежетом, вгрызаясь, разрывая, отправляя в воздух брызги крови и крошки кости. Илона в тот же миг вцепилась в его правую руку. Используя всю силу ног и корпуса, она вывернула конечность противника в неестественном направлении, а затем, с криком навалившись всем весом, с хрустом раздробила локоть о своё колено. Это была бойня. Два гусара, доведённых до предела, методично уничтожали конечности чудовища. Если бы Нестор был в форме, он отхватил бы руку одним махом. Но сейчас они рвали их на части вместе: пила кромсала одну, Илона ломала и рвала другую. Герман, зажатый в тиски между ними, издал панически хриплый звук. Он рванулся, совершив сальто назад, отбросив обоих своим весом. После приземления тело, покрытое лоскутами кожи и ошмётками плоти от взрыва банок, покачивалось. Одежда висела клочьями, из множества его ран, в том числе и пулевых отверстий, сочилась кровь. Лицо гемофага было теперь односторонней маской ужаса. Единственный оставшийся глаз пылал в этой маске. Чудовище тяжело дышало, клыки обнажены в вечном оскале. Отступив на безопасное расстояние, вампир замер. Илона видела, как его грудь судорожно вздымается, как под кожей что-то пульсирует. Он использовал целебное касание. Вся страшная мозаика ран на его теле — разорванные руки, изуродованное лицо, пробитое колено — начала стягиваться, зарастать свежей розовой тканью с неестественно пугающей скоростью. Кисть, однако, не отросла. Культя осталась культёй.       «Последний заряд шипов и последнее исцеление. Гемоген на нуле», — холодно констатировал аналитический ум Илоны, даже когда тело кричало от усталости и боли. Она достала из кармана баночку Go-сока, одним движением открыла её и залпом выпила. Горячая волна прошла по жилам, заставив сердце биться чаще.       — Вывезешь двух гусаров? — она аккуратно старалась держать левую руку в естественном положении, скрывая её слабость. Рука бросила одну баночку старику, штампующий бинтами свои раны.       Искалеченное лицо Германа выдавило неловкую ухмылку. Он прикрыл ладонью шею, где татуировка была разорвана пулей.       — С каким понтом ты говоришь это? — его голос был сиплым, изуродованным.       — Двух гусаров, один из которых почти сознание теряет от потерянной крови? А вторая-то попадает по мне с трудом?       — Слушай, одноглазый, — парировала Илона, делая шаг вперёд.       — Это не у меня сейчас нет кисти. Колено моё в целостности, руки не истерзаны, а оба глаза прекрасно видят твою простреленную рожу. Я бы поспорила, кто из нас в первом раунде больше пострадал, — она солгала легко и убедительно. Пусть думает, что она цела.       Гемофаг медленно, заметно прихрамывая, отвернулся от неё. Он подошёл к генератору и включил его. Гул заполнил комнату, а красная лампочка снова окутала пространство зловещим инфернальным светом. Затем так же спокойно он направился к мясорубке, встроенной в стену. Его пальцы легли на рычаг.       — Во втором раунде я сравняю счеты, — произнёс он, и в единственном глазу вспыхнула торжествующая решимость.       — И ты ответишь за мою кисть, стероидная мразь.       Рычаг щёлкнул. Мотор мясорубки заурчал, а затем её лезвия с тяжёлым нарастающим воем начали набирать обороты. Звук обещал очередную бойню. Илона сжала в правой руке обрез, взгляд вернулся к Нестору — тот поднял забинтованную ладонь вверх, жест, означающий, что он еще в строю. Вампир стоял между Илоной и жерлом механизированной смерти. Второй раунд начинался. И у неё почти не осталось патронов. Впрочем, как и у вампира. Зазвучал сиплый голос вампира, словно они беседовали за чашкой кофе, а не стояли по разные стороны лужи крови.       — А ведь я давно понял, что за мной охота ведется.       Илона не шевельнулась. Она лишь чуть скосила взгляд, оценивая расстояние до оружия, до Нестора, до ближайшей тени, которую можно использовать как укрытие.       — Какой смышленый, — фыркнула она.       — Похвалить тебя? Или, может, печеньку дать за догадливость?       — Очень грубо. Всё это, — покачал головой Герман, в его единственном глазу мелькнуло что-то вроде усталой обиды.       — Это вы ворвались в мой дом. Это вы пытаетесь меня убить. Я просто защищаю свою собственность. Свою жизнь.       — Зарыдай ещё, — проворчала Илона, медленно перекладывая обрез в левую руку. Боль пронзила кость, но лицо не дрогнуло.       — Засунуть бы тебе с Нестором после всего этого в жопу раскалённую арматуру, да покрутить. Или, может, объяснишь, чем тебе Ника не угодила? Я понимаю, вы, гемофаги, самые крутые существа должны есть, «биология». Но то, что ты сделал... Измываться над существом, которое слабее тебя не просто физически, но и по самой своей природе? Выворачивать душу, оставляя тело жить в этом аду? Это не голод. Это — гниль, подобна тому, что вытекает из разлагающегося трупа, которым ты сам скоро станешь за все свои деяния. Ты не вершина пищевой цепи, Герман. Ты — её дно. Опарыш, жрущий падаль и мнящий себя хищником. Тебя в живых оставлять стыдно.       Такие отточенные слова, казалось, слегка всколыхнули его спокойствие. Уголок его рта дёрнулся.       — Ты прямо-таки в ударе сегодня, да? — он фыркнул, но в звуке не было веселья.       — Нет нужды меня дерьмом поливать. У нас всех свои стрессы. Мои, видишь ли, последнее время обострились, — он сделал паузу, будто взвешивая, стоит ли говорить дальше. Его взгляд скользнул в сторону кладовки, где лежала Вероника.       — Представляешь, пока... имел дело с этой шлюхой, видимо, стягивая штаны, свой блокнот выронил. Глупость, признаю. А она, любопытная тварь, нашла. И прочла. У идиотки в жизни не происходит ничего интересного, и решила разбавить свой унизительный быт новыми сплетнями. Там были заметки, которые выдали бы меня... и не только меня... со всеми потрохами. Девка узнала слишком-слишком много. Вы и представить не можете, в какое дерьмо вляпались вслед за ней.       Илона медленно перевела дух. Это была важная информация. Значит, за ним стоял кто-то ещё. Возможно, целая сеть.       — Запугать связями меня не выйдет, — её голос оставался стальным.       — Вампирёнок вроде тебя — расходный материал, не более. Пешка в чужой игре. Хотела бы я знать, кто двигает тобой по доске. Не просветишь?       Герман ухмыльнулся, и эта улыбка на его изуродованном лице была отвратительна.       — Извини, — прошипел он.       — Все имена, все детали... Они были в блокноте. А блокнота больше нет. Забудь о нём.       — Блокнот, — повторила Илона, в глазах вспыхнуло понимание, смешанное с презрением.       — Значит, вырезал чип свой? Из без того пустой башки? Похвально. Единственный твой умный поступок за всю эту жалкую пародию на существование. Хотя, — она сделала лёгкий, язвительный жест головой, — продажа человеческого мяса и органов не делает тебя важной шишкой. Ты даже уборщику в подмётки не годишься. Скорее всего, работаешь на своего «хозяюшку» недавно, но уже возомнил себя частью чего-то глобального. Как наивно. Как пафосно, — её слова действовали на него как точные прицельные выстрелы, били в самое уязвимое — в его самомнение. Веко Германа сузилось, он больше не хотел слушать.       — Не пытайся меня заболтать, — проскрипел он, глядя в сторону, где Нестор, собравшись с силами, пытался ползком добраться до своего огнемёта.       — Я вижу, как этот старый червяк копошится. Вас, красноглазых, это дело вообще не касалось. Зачем было лезть? У вас, смертных, мозгов с возрастом всё меньше, а самомнения — всё больше. Я — вершина пищевой цепи. Я — хищник, и моя природа...       — Хватит, — резко оборвала его Илона. В её голосе впервые за весь разговор прозвучала не ярость, а безграничное утомление от этого пафоса.       — Нет нужды распинаться и представлять себя главным злодеем из дешёвого романа. Бессмертный вампир, а ведёт себя как подросток. Ты просто говно с манией величия. Ближе к делу.       — Ближе к делу? — он медленно выпрямился, и его культя правой руки судорожно сжалась. Звук мясорубки достиг своего пика — непрерывный, зловещий рёв.       — Хорошо. Очередная надоедливая муха скоро сдохнет. А из этого старого, дырявого кожаного мешка с костями, — он кивнул в сторону Нестора, — я выбью всё дерьмо, каплю за каплей. Как выбивал из той потаскухи. Ты слышишь этот звук? Он будет последним, что услышит твой пёс.       Илона встретила его взгляд. В её собственном не осталось ничего, даже гнева. Она медленно перевела обрез в правую руку и вскинула его.       — Нападай уже, слабак, — произнесла она тихо, но так, чтобы слова прозвучали громче воя мясорубки.       — Или тебе и тут нужна помощь хозяина?       Нарастающий механический рёв раскручивающейся мясорубки заполонил пространство. Это был звуковой фон, на котором разворачивалось молчаливое противостояние. Герман сделал первый шаг. Не торопясь, будто наслаждаясь моментом, он двинулся к Илоне. Мясорубка за его спиной гудела и вибрировала всё громче. Илона встретила его, застыв в собранной стойке, её мир сузился до этого монстра. Боль в левой руке была теперь далеким сигналом, заглушённым адреналиновым звоном в ушах. В левой, сжатой в напряженный кулак, она держала короткий обрез. Правая, вооружённая ножом с тем же широким серповидным лезвием, была поднята, готовая к рубящему удару сверху вниз. Она глубоко вдохнула, наполняя лёгкие пахнущим кровью и машинным маслом воздухом. Гусарка изучала его: напряжение в плечах, готовность к возможному прыжку в согнутых ногах, взгляд, прикидывающий дистанцию. Гемофаг рванул в сторону скользящим движением. Илона выстрелила, но обрез лишь взрыхлил бетон там, где он был долю секунды назад. И в этот миг Герман оказался у ползущего Нестора. Старик, собрав волю в кулак, пытался подняться, дотянуться до чего-то. Нога вампира, быстрая как кнут, взметнулась и ударила его в грудь. Нестор взлетел, перевернулся в воздухе и приземлился лицом прямо на разделочный стол. Его щека оказалась в сантиметре от неподвижного диска циркулярной пилы. Илона уже переводила дуло на Германа, но тот был физически быстрее. Не допрыгнув, а оттолкнувшись от пола с чудовищной силой, он оказался рядом с ней. Его удар носком тяжёлого ботинка, вложенным в короткий, хлёсткий пинок, пришёлся ей в бок, чуть ниже бронежилета. Звук был коротким — внутренний хруст ломающегося ребра. Боль пронзила прежде, чем тело успело отреагировать. А затем пришёл второй удар. Сам удар о стену. Он швырнул её. Илона врезалась в известняковую стену рядом с жерлом мясорубки всем телом. Удар сотряс каменную гробницу, а сокрушительный гул эхом прокатился по помещению. Бетон содрогнулся, и от точки удара во все стороны побежали паутинистые трещины, подчёркивая жестокость столкновения. Оружие выскользнуло из ослабевших пальцев, нож и обрез звякнули о пол. Воздух вырвался из её лёгких одним хриплым выдохом. Она не могла вдохнуть. Паника от удушья на миг затмила боль. Илона судорожно хватала ртом воздух, одна рука инстинктивно потянулась к горлу. И тут над ней нависла тень. Женщина успела лишь поднять взгляд, затуманенный болью и нехваткой кислорода, и увидела мелькающую подошву. Удар пришелся прямо ей в лицо.       Хруст. Не один, а каскад хрустов и влажных щелчков. Нос расплющивается, превращаясь в мокрое месиво. Губы разрываются о зубы, наполняя рот солёно-медным вкусом крови и слюны. Голова откидывается назад, ударяясь затылком о стену. Мир на миг становится чёрно-красным, полным искр. «Не хотите, чтобы дрался руками?» — голос Германа донёсся сквозь звон в ушах, искажённый, будто из-под воды. «Хорошо, буду ногами! Два выблядка, да я руками даже пошевелить не могу!». Илона не потеряла сознание за счёт химической взбучки от «Go-сока». Сознание цеплялось за реальность тонкой и окровавленной нитью. Оставалось только одно — защищаться. Минимизировать урон. Она сгруппировалась, подтянув колени к груди, прикрыла голову руками. И начался ад. Удары обрушились на неё. Ноги Германа, наделённые силой, превосходящей человеческую в разы, с первобытной жестокостью долбили её тело. Каждый удар — глухой удар молота по мешку с костями. Разведброня гасила часть энергии, не давая костям разлетаться в пыль, но не могла спасти от всего. Под ней что-то ломалось, хрустело, сдвигалось с мест. Она молилась, чтобы это были только рёбра, чтобы удар не прошёл глубже, не задел органы за этой хлипкой защитой. Но по тому, как вздрагивало и сводилось судорогой всё её тело, она понимала — повреждено куда больше. В финальный удар монстр вложил душу. Он пришёлся ей в солнечное сплетение, чуть ниже сломанных рёбер. Удар, вбивающий в бетон. Илона согнулась пополам. Сначала было онемение, шоковая блокада всех сигналов, кроме одного: паники внутренних органов. Она чувствовала, как что-то внутри содрогнулось, сместилось, перекрутилось. Желудок сжался в болезненный узел. Кишечник пронзила спазматическая волна. В правом подреберье и левом боку вспыхнула жгучая, разлитая боль — печень и селезёнка, протестуя против травмы. Лёгкие отказывались расправляться, каждый вдох давался с трудом. Мир поплыл, края зрения затянула тёмная мерцающая пелена. Герман подошёл, его тень упала на неё. На его изуродованном лице было странное, почти блаженное выражение — удовлетворение мастера, завершившего грубую работу. Он наклонился, схватил её за шиворот красного плаща, теперь разорванного и вымазанного, и потащил. По бетону, по лужам крови — прямо к мясорубке. Рёв машины стал всепоглощающим. Герман схватил её левую руку и с силой потянул к зияющему, вращающемуся жерлу. Лезвия внутри сверкали, сливаясь в сплошной серебристый водоворот. Симфония смерти достигла кульминации.       «Нет!!!» — её крик был вырван из самого нутра. И в этом отчаянии зародилась ярость. Последняя, отчаянная ярость загнанного зверя. Не выпуская свою руку из его мёртвой хватки, она развернулась всем телом на полу, используя его же захват как точку опоры, и со всей оставшейся силой пнула его в колено. То самое, уже развороченное ножом колено. Удар пришелся точно. С хрустом, смешанным с рвущимся влажным звуком плоти. Колено Германа выгнулось в неестественную сторону. Кожа и так едва затянувшейся раны разорвалась, обнажив окровавленные осколки кости и клочья порванных связок. Сустав перестал существовать. Вампир взвыл от нефильтрованной животной боли, но остался на ногах, пока лицо его искажала гримаса такого агонизирующего страдания, что даже в полубреду Илона это отметила. Краем затуманенного зрения, она увидела движение у выхода. Нестор что-то задумал. Илона попыталась встать, её пальцы поползли по холодному полу в поисках ножа. Но боль от движений была слишком сильна. Герман снова навалился на неё, схватил за запястье, и его пальцы, несмотря на боль и потерю крови, всё ещё были стальными тисками. Вампир снова потащил её к мясорубке. Каждый шаг теперь был мукой, лицо покрылось мелкой дрожью, но ярость и решимость горели в глазу ярче боли. Монстр хотел завершить начатое. Хотел наглядной расправы за уничтоженные конечности. Гусарка сопротивлялась. Цеплялась ногами за неровности пола, выкручивалась, но его хватка была сильнее. Он подтащил её вплотную к ревущей машине. Жар от двигателя и запах раскалённого металла ударили прямо в лицо.       — Теперь ты уже не такая крутая?! Да?! — его крик пробился сквозь рёв. Он с силой засунул её левую руку в загрузочное отверстие. Первое, что она почувствовала, — всесокрушающее, чудовищное давление стальных шнеков, втягивающих её руку глубже. Потом пришла острая, раздирающая, невыразимая боль. Звук стал влажным, хлюпающим, и механическим скрежетом, перемалывающим плоть, кость и ткань. Её рука оказалась в плену у железного чудовища, которое не собиралось останавливаться.       И тут что-то блеснуло и разбилось о голову Германа с хрустом стекла. Нестор стоял, шатаясь, с пустой рукой. А в другой был огнемёт, и уверенно поднял его, направив сопло прямо на вампира. В глазах Германа, всего на долю секунды, отразилось нечто большее, чем боль или ярость. Первобытный ужас, не страх смерти — он, бессмертный, плохо представлял её. Это был страх уничтожения перед стихией, которая стирает, превращает в пепел, в ничто. Перед огнём. Вся его сила, скорость, бессмертие — всё рассыпалось в прах перед этой простой угрозой. Сердце колотилось, холодный пот струился по вискам. Он мог бы отреагировать. Он был всё ещё быстрее этого дряхлого старика. Мог отшвырнуть его, убить на месте. Но страх парализовал его. Он застыл, завороженный чёрным отверстием сопла, а затем закричал. Оглушительно долгий, наполненный неконтролируемым ужасом вопль, который перекрыл даже рёв работающей позади мясорубки. Этого мгновения паралича хватило. Но не для того, чтобы Нестор нажал на курок. А для того, чтобы ярость, рождённая от этого унизительного страха, вскипела в Германе с новой силой. Собрав остатки сил, движимый уже звериной яростью от того, что его так напугал этот полумёртвый старик, он ринулся вперёд прямо на Нестора и врезался в старика плечом, выбив из его рук огнемёт, отшвырнул врага, как мяч. Гусар полетел к стене у выхода, ударился и затих. Гемофаг тяжело дышал, стоя над ним. Он торжественно обернулся и нашёл Илону, всё ещё прикованную к жерлу мясорубки с её перемалываемой рукой. Удовлетворение мелькнуло на его лице. Сейчас он разберётся со стариком, а потом вернётся к ней. Закончит то, что начал.       Рёв мясорубки превратился в абсолютный гул, заполнивший каждый уголок её сознания. Это была ощутимая вибрация, вбивающаяся в кости. Автомат гудел победоносным механическим маршем смерти. Первыми пали ногти. Тяжёлые стальные лопасти шнека встретили их, смяли, раскрошили кератиновые пластины вместе с подушечками пальцев в хрустящую пасту. Боль была острой, яркой, но… управляемой. Гусарское тело, вышколенное терпеть, отметило её как «начальный урон». Глупая, наивная надежда: это всего лишь начало. Герман отступил на шаг, его ухмылка в ярком свете разбросанных фонарей была похожа на гримасу инфернального клона. А Илона, заливаясь потом и кровью, в диком порыве рванула руку на себя. Ответом машины был железный хват. Зубья шнека впились в мякоть ладони, в сухожилия, и потащили её глубже с неумолимой гидравлической силой. Это было похоже на рукопожатие с богом механики, который решил принять в свою свиту не всю её, а только часть. Пальцы захрустели, как палки под колёсами танка. Аппарат добрался до этапа «разжёвывания». Ладонь, некогда мозолистая, твёрдая, умеющая держать оружие и наносить удары, перестала быть частью тела и стала материалом. Мокрым, хлюпающим, костлявым материалом. Боль нарастала волнами, каждая следующая выше предыдущей. Она отвлекалась на неё, эта боль была таким же противником, как и вампир, и она проигрывала им обоим. Стенки стального жерла забрызгались алой краской. Звук был ужаснее всего: влажный, чавкающий скрежет перемалываемых костей, мышц и сухожилий, аккомпанируемый её собственным голосом. Рёв, полный такого отчаяния и безумия, что казалось, рвутся голосовые связки. Потом он срывался на хрип, на надрывный захлёбывающийся вой, и снова взмывал вверх, когда машина добиралась до новой, нетронутой части её плоти. Она выкрикивала маты, проклятия, бессвязные слоги — всё, что могло стать хоть каким-то щитом между ней и реальностью происходящего. Гипертканый рукав плаща, пропитанный кровью, с треском разорвался и был засосан внутрь. Вслед за ним исчез эластичный бинт, туго обматывавший сломанную руку. Махина, рыча и чавкая, добралась до предплечья. Илона била по холодному корпусу кулаком здоровой руки, царапала его, в бессильной ярости пыталась перевернуть или сдёрнуть. Кнопка отключения была в сантиметрах, но эти сантиметры стали пропастью. Она была прикована к месту собственного уничтожения. И тогда пришёл самый чудовищный звук. Отчётливый, громкий хруст, похожий на ломающуюся толстую ветку. Лучевая кость, не выдержав давления и скручивания, сломалась пополам. Один конец, вместе с клочьями мышц, был втянут в нутро машины. Другой, окровавленный и острый, вырвался наружу, прорвав кожу изнутри. Из раны хлынул фонтан крови, брызги попали ей в лицо, в глаза, залив мир густым багрянцем. Боль почти исчезла, её место занял страх. Неразбавленный детский ужас перед этой машиной, перед неизбежностью и перед тем, что её тело, его целостность перестают существовать. Слёзы, смешиваясь с кровью, текли по лицу. Челюсти сжались так, что казалось, вот-вот раскрошатся зубы. Она видела, как лезвия дробят её предплечье вдребезги, превращая в кашу из мелких белых осколков в красном месиве. Инстинкт выживания заставил её упереться ногами в корпус мясорубки. Она откинулась назад, спина выгнулась дугой, мышцы всего тела напряглись до дрожи. Илона тянула. Тянула из последних сил, пока в глазах не потемнело от натуги.       Когда лезвия, уже добравшись до локтевого сустава, начали дробить и его, разрывая связки с влажным щелчком, её туловище с чудовищно рвущим звуком оторвалось от машины и упало на пол. Мир на миг погрузился в звенящую тишину, где на фоне слышен навязчивый гул мясорубки, доедающей оставленную долю. Илона лежала, свернувшись в позе эмбриона, трясясь в конвульсиях шока. Боль вернулась цунами, накрыла с головой, выжигая мысли, все чувства, оставляя только одно: невыносимое вселенское страдание, словно с неё сдирали кожу живьём по всему телу. Она завыла снова, но теперь это был хриплый, бесконечно жалобный звук, выходящий из глубины разорванной души. Илона посмотрела на то, что осталось от её левой руки. Обрубок. Неровный, кровавый, с торчащими обломками костей и клочьями обугленной плоти у самого края. Сознание плыло. Мысли путались. Тело отказывалось подчиняться, колени подкашивались. Ещё секунда, и наступит тьма. Но в кармане плаща лежало спасение. Go-сок уже делал своё дело, искусственно подпитывая её жизнь. Но был ещё один, последний резерв. Дрожащей окровавленной правой рукой она полезла за пазуху. Каждое движение отзывалось огнём во всём теле. Пальцы нащупали массивный шприц с адреналином — полевой «воскреситель», рассчитанный на гусаров. Ей стоило титанических усилий удержать его, направить, преодолеть отвращение. Она вонзила длинную толстую иглу прямо в грудь, чуть левее сердца. Глубочайшая боль заново пронзила её. Потом мир вокруг взорвался. Чудовищная доза адреналина хлынула в кровь, как расплавленный металл. Огненная волна прокатилась по венам, выжигая холод, шок, туман. Сердце бешено колотилось, готовое вырваться из груди. Зрение прорезалось до болезненной резкости. Боль никуда не делась, но она отступила на второй план, загнанная в клетку этой химической ярости. Она заставила себя встать. Медленно, со скрипом костей и хлюпаньем крови, но встала. Её взгляд, полный крови и слёз, теперь стал сухим и холодным. «Выжила. Ещё дышишь. Бой не окончен».       Следующее ее действие было актом запредельной жестокости к самой себе. Она повернулась и с размаху прижала окровавленный обрубок к раскалённой докрасна поверхности генератора. Звук был ужасающим, а запах ещё хуже. Палёное мясо собственной плоти. Боль, которую она считала пиковой, взметнулась на невообразимую высоту. Тело выгнулось, горло сорвал пронзительный визг. Плоть на срезе обуглилась, почернела, запечатав артерии и вены в адских муках. Она не отдернула руку сразу и держала её, стиснув зубы до хруста, пока не убедилась в том, что смертельное кровотечение остановлено. Ценой невыразимых страданий. Когда она наконец оторвалась, на обрубке дымилась чёрная пузырящаяся корка. Дрожащими пальцами она достала из внутренних карманов весь запас стерильных бинтов первой помощи. Рука плохо слушалась, бинты выскальзывали, мгновенно пропитываясь кровью и сукровицей, но она методично, с тупым упрямством смертника, продолжала обматывать остаток конечности, создавая грубый, но эффективный бандаж. Когда она закончила, комната вокруг казалась нереальной. Она была одна. Ни Германа, ни Нестора. Только рёв генератора, тихое чавканье мясорубки, доедающей её плоть, и её собственное тяжёлое дыхание.       «Нестор». Мысль пронзила химический туман. Он был где-то там, с ним. Она заставила ноги двигаться. Каждый шаг отдавался громоподобной болью во всём теле, но она шла. Её закатывающиеся навстречу сну глаза внезапно упали на Крайшера, лежащий в конце коридора у выхода. Чёрный и тяжёлый, обещающий расплату. Ирония судьбы была горькой: Герман уничтожил её сломанную руку. Не здоровую. У неё ещё была правая, та самая, что сейчас сжималась в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Она наклонилась, ухватилась за холодную рукоять легендарного «Тальманна» и подняла его. Вес оружия, обычно привычный, сейчас казался неподъёмным. Гусарка прижала приклад к плечу здоровой рукой. Обрубок, туго забинтованный, бессильно болтался у бока. Она повернулась к выходу из комнаты. Туда, куда утащили Нестора. Туда, где сейчас решалась судьба всего этого ада. Крошечная надежда теплилась в её каменном сердце. «Держись, старик. Я иду». И, шатаясь, заливая пол кровавыми каплями, Илона двинулась вперёд, навстречу финальному акту этой кровавой симфонии.

***

      Тяжёлая дверь с грохотом ударилась о скалу, и её стук, словно похоронный колокол, покатился по тёмным галереям пещеры. В тусклом свете, просачивающемся из разделочной, две фигуры сошлись в последнем акте. Сгорбленный Нестор, казалось, был тенью перед высоким, искалеченным, но всё ещё смертоносным силуэтом Германа. Гемофаг рванул вперёд. Его движение, несмотря на разрушенное колено, было порывом голодного зверя. Нога вылетела вперёд, и на этот раз реакции старого гусара не хватило. Удар пришёлся в грудь. Нестор врезался в сырую стену с глухим стуком, и внутри что-то хрустнуло — старые кости, не выдержавшие новой атаки. Герману было мало. Он набросился, пиная лежащего с методичной жестокостью, вымещая всю боль от потерянных конечностей, от страха перед тем огнём. Пинок, ещё один. Старик скорчился, и когда вампир наклонился, чтобы схватить его за горло и поднять, из сжатых губ Нестора хлынула тёмная струйка крови. «Да как он так быстро в себя пришел?!» — пронеслось в голове, отягощённой болью и нехваткой воздуха. Мёртвая хватка ледяных пальцев сжимала гортань. Надежда, что и была-то тлеющим угольком, начала гаснуть. Огнемёт лежал вдалеке, теперь уже бесполезный кусок металла. Но сдаться для гусара означало предать собственное существо. Шершавые костлявые пальцы Нестора, скользнув по окровавленной куртке, вдруг впились в зияющую, влажную рану на разорванном предплечье Германа. Пальцы нащупали что-то твёрдое, скользкое — обнажённую лучевую кость. И со всей силой отчаяния старик ухватился за неё, как за рычаг, и рванул вниз. Германа вырвало вперёд от неожиданно чудовищной боли. Он взвыл, и его хватка сильно ослабла. Нестор рухнул на пол, хватая ртом воздух, держась за горло, понимая: это не победа, а отсрочка. Несколько драгоценных секунд перед возможностью нанести главный удар. Он пополз к сумке с «Молотовым». Но тень накрыла его, и Герман, скрипя зубами от нахлынувшей волной боли, уже заносил ногу для нового удара. Он увлёкся, опьянён возможностью добить одного противника, забыв на миг о втором. И это была его последняя ошибка.       За его спиной раздались шлёпки тяжёлых берцев по каменному полу. Не успел он обернуться — холодное чёрное дуло «Крайшера» упёрлось ему в спину, прижав к стене. Илона стояла за ним. В правой, единственной руке, дрожащей от нечеловеческого напряжения, она удерживала чудовищную тяжесть штурмовой винтовки. Перезарядить не было времени. Но была пила, упёртая в спину чудовищу, — её палец нажал на кнопку. Циркулярная пила ожила с пронзительным металлическим визгом, который в замкнутом пространстве превратился в вопль самой механики. Зубцы, вращающиеся с бешеной скоростью, впились в спину Германа, встретив сопротивление мышц, сухожилий, а затем и кости. Вампир взревел, и в этом звуке была вся агония его разрываемой плоти. Тело затряслось в конвульсиях, руки беспомощно свисли. Илона давила с точностью мясника, вела ревущую пилу вдоль его позвоночника. Сквозь рёв двигателя пробивался звук скрежета стали по позвонкам, хруст ломающихся остистых отростков позвонков, чавканье разрезаемых мягких тканей. Кровь хлестала из раны, заливая её лицо, руку, оружие и пол. Герман рухнул на колени, но Илона не остановилась. Она продолжала пилить, пока лезвие не прошло от поясницы до основания шеи, пока спина не превратилась в один глубокий зияющий желоб, наполненный кровавой кашей из спинного мозга и обломков костей. Его последний крик был булькающим захлёбывающимся стоном полного разрушения.       «Отошла в сторону!» — хриплый голос Нестора прозвучал сзади. Илона отшатнулась, едва удерживая равновесие. Герман, ещё на коленях, с нечеловеческим усилием повернул голову. Единственный глаз, утопающий в обгоревшей маске лица, встретился со взглядом старика. В нём не было уже прежнего огня ненависти. Теперь была только глухая усталость и смирение. Он видел конец и понимал, каким он будет. Нестор, игнорируя боль в пробитой ладони, поднял огнемёт. Нажал на курок. Поток жидкого огня, ослепительно-оранжевый и ревущий, ударил в Германа. Пламя просто охватило его, прилипло, пожирая и вгрызаясь в обугленную плоть. Вампир забился в последней немой агонии. Он корчился, смирившись, пока огонь делал своё дело, превращая монстра в погребальный костёр. Минуты тянулись, Нестор лил пламя, пока пальцы не онемели от тяжести ствола и пока воздух не стал настолько едким, что в нем было невозможно дышать, не чуя запах палёного мяса. Наконец сопротивление ослабло. Тело Германа, объятое дымом и пламенем, рухнуло навзничь. Вопли сменились шипящим стоном, а затем и вовсе стихли. Огонь потух, оставив на полу тлеющий чёрный и бесформенный обугленный комок. Экстренный смертосон — последний дар архит-гена бессмертия — забрал Германа в свои глубины, пытаясь собрать по крупицам то, что ещё можно было назвать жизнью. В мерцающем свете уцелевших фонарей, разбросанных по пещере, двое победителей стояли бок о бок. Нестор ощущал каждый удар и каждое падение во время поединка. Его тело стало одной сплошной пульсирующей болью. Пробитая ладонь пылала огнём, рёбра ныли при каждом вдохе, а где-то глубоко внутри, после ударов о стену, что-то тёмное и тяжёлое отдавало тупой болью в поясницу — вероятно, ушибленная почка или надорванная селезёнка. Но это была знакомая боль солдата. Илона же была ходячей катастрофой. Мир для неё был сужен до тоннеля, края которого подёргивались чёрной дымкой. Адреналин, впрыснутый в сердце, гнал кровь по жилам огненной рекой, но эта река вытекала из множества прорванных плотин. Обрубок левой руки, туго забинтованный, был эпицентром вселенской боли — фантомные импульсы от несуществующих пальцев смешивались с реальным жжением прожжённой плоти. Грудная клетка с каждой попыткой глубоко вдохнуть напоминала ей о сломанных рёбрах, а острые уколы в правом подреберье и левом боку кричали о повреждённых внутренностях. Лицо было онемевшей маской из сгустков крови, разбитых губ и сломанного носа. Каждый шаг, каждый вздох давались ценой невероятных усилий. Она ясно осознавала — у неё крайне мало времени. Химический всплеск адреналина и остатки Go-сока держали на плаву, но это был временный, иссякающий резерв. Когда волна отступит, её накроет шоковое цунами, с которым она физически может уже не справиться. И всё же сквозь эту стену боли пробивалось другое чувство — триумф. Её взгляд прилип к обугленному и обезображенному лицу Германа, в этот момент по телу пробежала дрожь от облегчения. Бойцы переглянулись. В красных, выцветших от боли глазах Нестора и в мутных, но твёрдых глазах Илоны было одно и то же понимание — они это сделали вместе.       Старик, хрипло откашлявшись, достал из кармана последнюю банку Go-сока, отпил и вопросительно посмотрел на её забинтованный обрубок.       — Потом, — её голос был едва различимым шёпотом.       — Готовь свой набор. Медицинский.       Нестор, кряхтя, поплёлся к своей отброшенной сумке. Затем послышался шаркающий шаг. Старик вернулся, таща за собой огромный металлический ящик с красным крестом, потрёпанный, но явно профессиональный полевой меднабор ветерана. С этого момента время начинало свой неумолимый отсчёт. Они разложили ящик внутри комнаты под светом самого мощного фонаря. Что последовало дальше, было полевой хирургией на грани возможного. Два силуэта стояли в мерцающем свете фонарей, прислонённые к холодной скале, как последние солдаты на разгромленном поле боя. Илона дышала. Каждый вдох был отдельной, мучительной победой над собственным телом. Грудная клетка отзывалась разлитой болью с колющими вспышками там, где рёбра решили разойтись. Но это было ничто по сравнению с левой стороной. Там, где должно было быть плечо и рука, теперь существовало Иное — Вселенная сконцентрированной агонии. Натянутый на бицепс «Жгут-турникет» мерно тикал, отсчитывая минуты до неизбежной расплаты за спасённую жизнь. Под слоем стягивающего бинта пульсировала культя, запечатанная голубоватой, полупрозрачной плёнкой криогеля. «Гемо-Сил» делал своё дело — сжимал, стерилизовал, отгораживал внутренний хаос от внешнего мира. Но он не мог заглушить фантомные молнии, бившие из несуществующего локтя в несуществующие пальцы, и не мог скрыть жгучего запаха прижжённой плоти, смешанного с химической чистотой геля. Лицо её было поломанной маской. Кровь из разбитого носа и губ смешалась с пылью и потом, засохла корками. Мир воспринимался через узкую щель почти сомкнутых век, а по краям зрения плясали чёрные мушки. Внутри, в самой глубине, где-то за грудиной, горел ровный огонёк — «Стим-Стаб». Он не придавал сил, а просто не давал всему этому рухнуть и был своего рода химической плотиной, сдерживающей волну шока, которая уже билась в её висках и подкатывала к горлу кислым комом. Илона знала — плотина временная. У неё было, может, часа три.       Рядом, тяжело и хрипло дыша, возился Нестор. Его движения были медленными, без суеты. Старый механик, ремонтирующий повреждённую машину под обстрелом. Он сидел на корточках перед открытым медицинским ящиком. В оранжевом свете фонаря металлические коробочки, шприцы, баллоны отбрасывали дрожащие тени. Он не спрашивал разрешения. Его окровавленные пальцы, один из которых был грубо замотан в самостягивающийся бинт, взяли правую руку Илоны, перевернули ладонью вверх. Игла автоинжектора коснулась кожи у локтя. Щелчок. Холодная волна побежала по вене. «Крово-Стоп». Потом второй щелчок, ниже — «Септо-Лонг». Профилактика заражения в этом грязном аду.       — Не дёргайся, — сипло бросил он, хотя она и не думала — практически даже не могла. Он взял другой инструмент, похожий на степлер. Приставил к её бедру. Ещё один щелчок, резкий и глубокий. Имплант пролонгированного обезболивающего. Медленный, постоянный выброс в кровь. Боль от этого укола перекрыла на секунду все остальные, а потом… что-то отпустило, стало фоновым шумом.       — Спину прямо, — скомандовал он, и его голос был единственной твёрдой вещью в этом плывущем мире. Он помог ей откинуться, его руки обхватили её торс, чтобы надеть корсет «Риб-Лок». Его умная ткань сама обвила её, зашипела, надуваясь в стратегических точках. Давление стало другим, она смогла вдохнуть глубже, и острый осколок боли под лопаткой уже не бил её насквозь.       Потом он занялся собой. Илона видела краем глаза, как он, скрипя зубами, впрыскивает себе в пробитую ладонь пену «Костяного клея». Материал зашипел, затвердел за секунды, образовав жёсткий прозрачный саркофаг вокруг раны. Он лишь хмыкнул, пробуя сжать кулак. Не вышло. Но кровотечение окончательно остановилось. Из ящика он вытащил две плоские серые плитки — термотаблетки. Резко стукнул их друг о друга и сунул одну ей под разорванный гипертканный плащ, прямо на живот. Другую — себе за пазуху. Почти сразу же от плиток пошло ровное живительное тепло, будто внутри них горели маленькие послушные солнца. Потом появились тюбики — высокоэнергетический гель «Вулкан». Он открутил крышку, сунул один ей в здоровую руку.       — Дави. По чуть-чуть.              Она повиновалась, и сладковатая, густая, отдающая металлом масса попала в рот. Илона не чувствовала вкуса. Только его текстуру. Но через мгновение слабое тепло разлилось из желудка. Самое примитивное топливо, самое необходимое. Оба сидели так, плечом к плечу, спинами к холодному камню, в островке света. Между ними было разделённое пространство боли, усталости и гулкого спокойствия после бури. Илона прикрыла глаза. Внутри, под химической завесой, её тело было разгромленным полем. Печень ныла глубоким звоном. В левом боку, где была селезёнка, пульсировал тревожный огонёк. Но «Стим-Стаб» и обезболивающее отодвигали панику, давая разуму возможность цепляться за простые цели: держаться, слушать старика, встать, идти. Нестор рядом тоже сидел с закрытыми глазами. Его лицо в свете фонаря было похоже на старую потрескавшуюся кожу на барабане — все морщины и шрамы выделялись резкими тенями. Он не спал, а сканировал себя изнутри: рёбра. Почка. Голова. Составлял карту урона, рассчитывая оставшийся ресурс. Отдых длился десять минут. Не больше.       Нестор открыл глаза, взглянул на Илону, та едва заметно кивнула. «Готова. Насколько это возможно». Он поднялся, кряхтя, протянул ей неповреждённую руку. Она ухватилась, и он потянул, принимая на себя большую часть её веса. Когда Илона встала, мир накренился, поплыл, но её ноги, хоть и дрожа, удержали тело. Гусар потушил один из фонарей, оставив самый мощный. Свет стал жёстче и резче, выхватывая из тьмы страшные детали: обугленный, обезображенный комок, бывший Германом; отрезанные бледные конечности в луже; тёмный пещерный проход, ведущий к выходу и к маленькой кладовке, где ждала своя тихая надежда.       — Вставай, — произнес Нестор. Это был приказ на возвращение из ада. Сам Нестор исчез в чёрном прямоугольнике кладовки. Потом из тьмы показались сначала его руки, затем и он сам. Старик вынес Веронику. Тело девушки было завёрнуто в запёкшуюся кровью брезентовую тряпку, найденную среди прочего хлама. Из-под тряпки свисала прядь белых волос. Её голова безвольно лежала на его плече, глаза были закрыты. Она не весила почти ничего — хрупкий каркас из костей и плоти, изуродованный злобой. Но в том, как он нёс её, была своя странная, суровая нежность. Уважение не к жертве, а к факту её упорного, чудом сохранившегося дыхания. Он положил её на очищенный от осколков и крови участок пола, рядом с медицинским ящиком. Илона наблюдала, прислонившись к стене, экономя каждую каплю сил. Она видела, как Нестор, кряхтя, снимает с петель ту самую тяжёлую ржавую дверь, что когда-то скрывала этот ад. Металл заскрипел, осыпалась рыжая пыль. Он положил её на пол плоской стороной вверх — это была их волокуша из преисподней. Из своего бездонного ящика он достал мотки прочнейшего синтетического троса, похожего на сухожилия какого-то механического зверя. Его пальцы, несмотря на рану и «Костяной клей», двигались с привычной ловкостью старого солдата, затягивая узлы, создавая импровизированную упряжь. Он собирал полноценное средство эвакуации, где каждая деталь была продумана: петли для рук, чтобы тащить, выступы, чтобы привязать тело, плоская поверхность для груза. Потом он вернулся к Нике. Развернул тряпку, и Илона вновь увидела ужас того, что сделал с ней Герман. Нестор достал из ящика маленькую плоскую капсулу — терморегуляторную таблетку. Специальный препарат для выживания в экстремальном холоде, медленно выделяющий энергию, направляя её на поддержание базовой температуры ядра тела. Он аккуратно вложил её бессознательной девушке под язык, где тонкая сеть капилляров быстро доставит действующее вещество в кровоток. Затем снова закутал её, но уже поверх тряпки обмотал отрезом теплоотражающего спасательного одеяла из своего набора — оно зашипело, приняв форму тела, и поверхность его заблестела тусклым серебром. Он уложил свёрток на дверь-волокушу и пристегнул теми же тросами, создав подобие люльки. Илона оттолкнулась от стены. Её ноги, подпитанные «Вулканом» еще держали её. Она вышла в пещеру и шагнула к груде, что когда-то была Германом. Угольки ещё тлели в глубине обугленной массы. Без ног, без рук, рассечённый вдоль позвоночника, он был всего лишь уродливым дымящимся куском плоти, погружённым в экстренный смертосон. Бесполезный. Опасный. Но… Она подняла взгляд на Нестора. Тот уже надевал на себя петли упряжи, суровое лицо было обращено к свёртку, в котором лежала Ника. Всё, что оставалось сделать, — подойти к тому, что осталось от Германа, и нанести последний удар в мозг. Старик ждал её кивка. Ожидал, что она это сделает. Это был финальный ритуал. Илона стояла над поверженным врагом. Она перевела «Крайшер» в здоровую руку, ощущая, как дрожь в мышцах усиливается. С высоко поднятой, всё ещё вращающейся пилой она подошла к неподвижному Герману. Пила с воем вгрызлась в обугленное плечо. Тело вампира дёрнулось в глупой, рефлекторной агонии смертного сна, но сопротивления не было. Одна за другой, с влажным скрежетом, она отделила от туши остатки конечностей — те самые, что уже были изувечены, но теперь стали просто мясом. Бледные обрубки упали на камень. Угроза, способная прыгать, хватать, убивать, была нейтрализована окончательно, но не убита.       — Что ты делаешь? — спросил Нестор.       — Гемофага берём с собой, — прозвучало вместо ожидаемого приказа.       — Мы заплатили за него слишком высокую цену, чтобы просто убить. Это расточительно.       Сначала в лице Нестора ничего не изменилось. Только густая борода чуть дрогнула. Потом, медленно, как поднимающаяся из глубин лава, по его чертам поползла неприязнь. Первозданная, закалённая десятилетиями ненависть к самой природе этого существа. А за ней — ярость. Не к Илоне, а к той дерзости и тому абсурду, который она осмелилась произнести вслух.       — Что? — его вопрос прозвучал тихо.       — Слух мой подводит, или ты мозг себе там, в драке, повредила? Что ты бредишь?! — И тут он сорвался, рёв вырвался из его груди, эхом ударившись о своды.       — Отруби ему башку, и уходим! Дело сделано!       — Слишком расточительно, — повторила Илона.       — Его способности… одно касание этой твари могло бы залатать все наши раны. Не нужно было бы возиться с этими бинтами и гелями. Просто ждать, пока тело само восстановится.       — Мне показалось, — прошипел Нестор, делая шаг вперёд, и в его позе была вся готовность к новой схватке, — или ты восхищаешься им? Хочешь сама стать такой же? — Он опустил руки с петель упряжи, и его пальцы инстинктивно сжались в кулаки.       — Да я лично тебя прирежу, прежде чем позволю появиться ещё одному выродку в этом мире. Только через мой труп.       — Уймись! — её голос тоже приобрёл металл.       — Я не хочу бессмертия. Меня от него тошнит. Но всё, что может он, справедливо будет передать той, кто больше всех из нас от него настрадался. Веронике.       Нестор замер. Его дыхание стало прерывистым.       — Ты знаешь, как я к ним отношусь. Моё решение…       — Да мне глубоко насрать на твоё решение! — Илона крикнула, ставя точку.       — Ника заслуживает исцеления. И она получит его через ксеносемя, которое мы вырежем из этого ублюдка и вживим ей. Силу того, кто её сломал.       — Ты хочешь навсегда изменить её жизнь? Сделать одной из них? — в голосе Нестора звучало животное недоумение.       — А какая у неё сейчас жизнь, по-твоему?! — Илона рванулась вперёд, игнорируя боль, единственная рука жестикулировала в сторону свёртка.       — Ты видел её?! Назови это жизнью, у меня язык не повернётся!       — Способности гемофага не отрастят ей новых рук и ног, — отрезал Нестор.       — Помню. Но они дадут ей силу. Такую силу, что её больше никогда не положат на разделочный стол. Ни работорговцы, ни бандиты, ни каннибалы — никто не посмеет к ней прикоснуться. Она перестанет быть жертвой. Это упростит её существование в этом мире. Единственное, что в нём имеет значение. Девчонка сможет дать хоть какой-то отпор тем, кто наверняка будет её искать. Тем, кто стоят за вампирёнышем.       На лице Нестора бушевала буря. Отвращение, вспыхнувшее при воспоминании об изувеченном теле, боролось с каким-то глубинным импульсом — возможно, состраданием. Но это сострадание было слабым огнём в урагане гусарской ненависти. Его жизнь, его смысл, его кредо — всё было построено на уничтожении таких, как Герман. Позволить появиться ещё одному, даже из лучших побуждений… Это было предательством всего, чем он был.       — Нет, — прошептал он. Один-единственный слог, выжатый из самой глубины его существа.       — Мой ответ — нет.       Илона смотрела на него. Усталость, накопившаяся за сутки, за недели, за всю её долгую кровавую жизнь, вдруг вылилась в короткий истеричный смешок.       — А я, — ехидно выдохнула она, в голосе не осталось ничего, кроме презрения, — не спрашивала твоего мнения, Нестор.       Воздух в пещере сгустился. Нестор замер, тело напряглось. Илона здоровой рукой инстинктивно потянулась к «Крайшеру», лежащему у её ног. Нестор сделал шаг назад, оценивая дистанцию, взгляд метнулся к её оружию, к ранам, вычисляя шансы. Между ними возникла пропасть, мгновенная и смертельная, готовая поглотить всё, что осталось от их шаткого союза. И в этот миг из серебристого свёртка на двери-волокуше донёсся звук. Едва уловимый, влажный стон живого существа, запертого в бесконечной боли. Они оба замерли. Их взгляды, полные взаимной ярости, невольно метнулись к Веронике. На миг, всего на миг, в их красных нечеловеческих глазах промелькнуло нечто общее: осознание хрупкости того, за что они, в сущности, спорили. Судьба этой искалеченной души висела на волоске, и их гнев был ей непозволительной роскошью. Илона первая выдохнула, снимая напряжение с плеч. Её голос, когда она заговорила снова, потерял сталь, но приобрёл усталую настойчивость.       — Ты настолько уверен, что все они выродки? Включи голову, пока деменция не съела последние извилины. Ника простая танцовщица. Она встала между мной и барменом, когда я вошла в тот чёртов бар. Дрожала, как осиновый лист, лишь от вида моего оружия. От одной мысли о драке. Последний раз прошу — подумай.       Ника слабо, прерывисто дышала под спасательным одеялом.       — Нестор, если ты так переживаешь за её выбор, мы просто спросим её, когда она придёт в себя. Я не сделаю этого без её согласия.       — Твою ж мать… — прошипел старик. Он закрыл глаза, провёл здоровой рукой по лицу, счищая несуществующую грязь. Борьба внутри него была видна невооружённым глазом. Ненависть, закалённая жизнью, столкнулась с неудобной логикой и с этим жалким стоном. И дрогнула.       — Хорошо! — вырвалось у него слово, полное горечи и насилия над самим собой.       — Ладно. И как, по-твоему, мы через тайгу потащим эту процессию? Нас двое калек, а у нас на руках две разваренные туши!       — Привяжем и его. Тащить будем вдвоем. Мне уже… легче, — она солгала, и он это знал.       — Где ты собираешься их держать? В своём шикарном особняке? — язвительно бросил Нестор.       Вопрос на миг поставил её в тупик.       — В мотеле. Заплачу за них на дни вперед. Договорюсь с мусорщицей оттуда.       — Ага, и как ты объяснишь, кто эти двое с ампутированными конечностями? В здравом уме? Слухи поползут быстрее, чем ты успеешь моргнуть. За ними придут, и ты останешься ни с чем.       — Значит, сутки! Всего сутки мне нужно, чтобы разобраться! Потом решим на месте! Ты хоть представляешь, сколько он знает? Бессмертный вампир, который не один десяток лет прожил. За ним еще стоит целая сеть. Та самая, из-за которой Ника, найдя его блокнот, осталась калекой. Мы уже в этой паутине, хотим мы того или нет. Эта сеть будет искать и его, и нас, и как бы мне не хотелось признавать, но этот полудохлый выродок — наш единственный ключ. Самый ценный информатор, чтобы понять, что нас ждёт.       — Наивная дура, — хмыкнул старик.       — Ты думаешь, он тебе что-то расскажет?       Илона медленно повернулась к обугленному телу.       — О, поверь, расскажет. Он будет молиться, чтобы снова стать смертным. А мы ему эту смерть… приторговывать будем. По крупицам.       Она подошла, наклонилась. Её рука вцепилась в то, что осталось от некогда длинных, сплетённых в хвост волос Германа — теперь это были обугленные ломкие пряди. Илона дёрнула. Тело, лишённое конечностей, съёжившееся в огне, оказалось лёгким. Она потащила его по камню, оставляя за собой чёрную сажную полосу — последний след его присутствия в этом логове. Нестор, стиснув зубы, молча помог закатить эту жуткую ношу на металлическую плоскость двери-волокуши. Они привязали его вторым комплектом тросов, туго, намертво, крест-накрест, рядом с серебристым свёртком. Две судьбы, два полюса страдания, теперь связанные одной длинной дорогой. Гусары стояли над своим грузом, два изломанных воина в царстве смерти. Перед ними зиял тёмный проход к озеру, к тайге и к четырёхчасовому кошмару пути сквозь хватку ночной зимы. Нестор поправил петли упряжи на плечах. Илона взяла в свою единственную руку фонарь, и дрожащий луч ткнулся в черноту туннеля, высвечивая первые шаги их долгого возвращения.       — Пошли, — произнёс старик. В его голосе не было ничего, кроме усталости и той чёрной решимости, что движет человеком, когда позади только ад, а впереди лишь долгая дорога через чистилище. Он наклонился, упёрся. Металл заскрипел по камню, тяжко и неумолимо. И двинулся вперёд, увлекая за собой свой жуткий груз: надежду и проклятие, спасение и грех, упакованные в один обоз. Илона бросила последний взгляд на комнату ужаса — на мясорубку, на тёмные пятна, на этот алтарь безумия. Затем развернулась и пошла за ним, шаг за шагом, в чрево горы. Их следы, слившиеся в одну колею от волокуши, остались позади, как кровавый автограф на полу этого забытого богами склепа. Дорога обратно только начиналась.

***

      Прошло почти ровно два часа, а они преодолели лишь половину пути. Зима, казалось, разозлилась за то, что они вырвались из её каменных недр. Снегопад перешёл в яростную метель, а ветер из угрюмого завывания превратился в полномасштабный, очередной шторм. Воздух перестал быть прозрачным и стал белой ревущей стеной, слепящей и душащей. Деревья вокруг, некогда молчаливые стражи, теперь скрипели и стонали, их ветви хлестали по воздуху, угрожая сломаться и рухнуть под невидимым натиском. Ледяной ветер пронзительно выл, забиваясь в уши, щели одежды, выжигал мозг холодом. Но гусары не замедляли шаг. Они не могли. Остановиться означало замерзнуть, превратиться в ледяные изваяния рядом со своим жутким грузом. Их продвижение было непрерывным мучительным преодолением. Ноги, уже измученные боем, проваливались в сугробы по колено, и каждый шаг требовал титанического усилия — вытащить одну ногу, перенести вес на другую, снова увязнуть. Раскачивающаяся волокуша с двумя телами рыскала по снегу, то и дело застревая, цепляясь за скрытые под снегом коряги. Тяжёлый походный рюкзак Нестора, набитый остатками припасов и инструментами, монотонно постукивал ему по спине, отдаваясь глухой болью в ушибленных рёбрах, добавляя к каждой тряске новый оттенок страдания. Они шли сначала молча, сберегая тепло и силы. Снег хлестал по лицам, мгновенно таял на горячей от напряжения коже и снова замерзал, образуя ледяную корку на бровях, ресницах и краях капюшонов. Холод проникал сквозь слои гиперткани, термобелья и разведброни, впивался ледяными иглами в каждый сустав, сковывая движения, делая их деревянными и неуклюжими. Температура падала с неумолимой скоростью, заставляя тела, и без того истощённые кровопотерей и болью, предательски дрожать. Но они шли. Упрямо, слепо, шаг за шагом прокладывая колею в белом хаосе. Их решимость окаменевала, превращаясь в единственный твёрдый стержень в этом мире, где уже не было ни земли, ни неба, только ревущая белизна.       — Илона, — голос Нестора донёсся справа, заглушённый воем ветра до неразборчивого шёпота. Он шёл, почти согнувшись вдвое, выставив вперёд здоровую ладонь, как щит от ледяных зарядов.       — Почему ты так за девчонку впряглась? Да так, что готова была меня пришить? Из чистого сострадания? Не поверю. Не способны мы на такое.       Его слова были вырваны бурей и брошены в лицо. Илона, шагающая чуть позади, натягивая трос здоровой рукой, услышала. Секунду она молчала, её дыхание вырывалось мгновенно замерзающими клубами.       — Потому что... мне ничего не стоит сделать её гемофагом, — голос прозвучал без интонаций, и был таким же холодным, как воздух вокруг.       — Упростить жизнь ей. И в дальнейшем… себе. Её способности исцеления стали бы неплохим активом. Личный лекарь, для которого... это новая история. А для меня — полезный союзник. К тому же, — она повернула к нему заиндевевшее, искажённое усталостью лицо, — за спасение... и за найденную причину всех этих исчезновений она теперь должна мне... Вдвойне.       Обмёрзшие губы Нестора под слоем инея расплылись в беззвучной ухмылке, больше похожей на оскал.       — Как я и думал, — прошипел он, и его слова потонули в новом порыве ветра, но смысл был ясен.       — Только выгода. Всегда только своя шкура.       Они снова погрузились в молчание, боровшееся с рёвом стихии. Илона шла, уткнувшись лицом в воротник, но её мысли метались в клетке черепа. Цинизм её ответа был привычной бронёй, языком её мира, её профессии. Глубже, в том тёмном, редко тревожимом уголке, где даже гусарам иногда снились сны, жила другая правда. Призрак другой девушки, с глазами цвета зимнего рассвета, полными непонимания предательства. Тот случай превратил рядовое убийство в нечто иное. В грех, который не смывался ни кровью, ни токенами. Он лежал в Илоне тяжёлым камнем. И вот теперь девушка Вероника. Ещё одна невинная и сломанная игрушка в жестоких играх окраинного мира. Спасти её, исцелить, дать силу — разве это не могло быть… искуплением? Хотя бы крошечным, символическим? Шансом доказать, может быть, самой себе, а может, и тем призракам, что шагали за ней по пятам, — что она может сделать что-то иное? Не только ломать и убивать? Она сама отшатнулась от этой мысли, как от раскалённого железа. Сентиментальность. Слабость. Гусары не искупают, а живут с тем, что сделали, или сходят с ума. И всё же… Этот неприятный, чужеродный импульс был там. Смешиваясь с холодным расчётом, создавая странный, горький коктейль мотивов. Она не могла отделаться от цинизма в своей крови, в её генах, выкованного годами командования и наёмничества. Но теперь к нему добавилась капля чего-то иного. Вовсе не милосердия — гусары не знают милосердия. Скорее, желание нарушить шаблон. Сломать предопределённость, в которой жертва остаётся жертвой, а палач — палачом. Сделать Нику не жертвой, а… чем-то другим. И в этом «чем-то другом» увидеть тень собственного, уродливого, но всё же возможного искупления.       Но вслух она никогда этого не произнесёт. Никогда. Пусть старик думает, что она циничная стерва, следующая только личной выгоде. Так проще и безопаснее для них обоих. Она лишь глубже вжала подбородок в грудь, ещё сильнее натянула трос, почувствовав, как волокуша с рычанием преодолевает новый сугроб. Ледяная игла ветра впилась ей в щёку, смешав физическую боль с внутренней суматохой. Впереди маячила сгорбленная фигура Нестора, и они продолжали идти — два живых островка боли и воли в ревущем море зимней ярости, таща за собой груз из плоти. Дорога была ещё долгой, и холод пытался добраться не только до их тел, но и до самых основ того, кем они себя считали.

***

      Пять часов раннего утра. Вечность, спрессованная в ледяную муку, слипшуюся в горле, в лёгких, в каждом суставе. Пять часов, где время измерялось уже давно не минутами, а шагами, каждый из которых был отдельной победой над желанием рухнуть и не подниматься. И вот, наконец, сквозь непроглядную снежную стену метели начали проступать знакомые смутные силуэты. Впереди замерцали угловатые тени построек пригорода. За ними угадывались исполинские очертания стен Синеграда. Сам город, казалось, протягивал к ним каменные объятия, обещая забвение холода и боли. Крошечные жёлтые огоньки, мерцающие на вершине сторожевых вышек. Сердце Илоны сделало один тяжелый болезненный толчок, а затем забилось чаще от облегчения.       — В мотель, — голос её вырвался хриплым, сорванным шёпотом, больше похожим на стон.       — Живо!       Они нашли в себе последние запредельные силы. Ноги, будто вылитые из свинца, задвигались быстрее. Волокуша с её жутким грузом заскрипела по утоптанному снегу пригородной дороги, оставляя за собой извилистый след. Спасение было здесь, в этой убогой окраине, а не за величественными стенами. Гусары ворвались внутрь мотеля не как гости, а как стихийное бедствие, подобно тому, что снова охватило округ «Великого Ханства». Дверь с грохотом распахнулась, впустив с собой вихрь снега, ледяного воздуха и запаха крови, пота и гари. Внутри царила гнетущая предрассветная тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем голографических часов за стойкой, показывающих половину шестого. И знакомым храпом. За стойкой, погружённая в наркотический сон, сидела Черри. Её сморщенное лицо было запрокинуто, она походила на древнее чучело, выставленное на всеобщее обозрение. Звук хлопнувшей двери вырвал её из объятий «психина». Она дёрнулась, и её сонные, мутные глаза, медленно фокусируясь, уставились на вошедших. На Илону, покрытую ледяной коркой и кровью, с дико блестящими глазами и страшным, туго забинтованным обрубком вместо руки. На Нестора, старого и седого от инея, с лицом, искажённым болью и непомерной усталостью. На их груз — два свёртка на ржавой двери.       — Это что за ансамбль?! — её простуженный голос разорвал тишину.       — Илона? Какого хрена?! — взгляд, ещё затуманенный, скользнул по фигурам и остановился на серебристом свёртке. На пряди белых волос, выбившихся из-под одеяла. Черри замерла. Потом её глаза расширились.       — Ника?! Может, расскажите, что происходит?! Или это просто меня так накрыло? — Она неловко подскочила от стойки и, пошатываясь, подбежала к волокуше, её тёмная ладонь легла на лоб девушки. Она хотела удостовериться, что эффект психина прошел и она в ясном уме. В грубом прикосновении была проверка на живность.       — Черри, номер, — в голосе звучал отголосок последнего приказа.       — Срочно! Оплачу за всех, но чтобы нас никто не видел. Никто.       Мусорщица отвела руку, её взгляд метнулся к другому, обугленному свёртку. Испачканный в белом нос дёрнулся.       — Поднимайся в свой номер со стариком, и… — она ткнула пальцем в сторону сожжённого тела.       — Что за, сука, кусок угля?       Гусары проигнорировали вопрос. Молча, собрав остатки сил, они подняли свою жуткую ношу и потащили к лестнице. Их шаги гулко отдавались в пустом холле. На полпути наверх их встретил сонный, широко раскрывший глаза работник ночной смены, вышедший, видимо, из подсобки. Он замер, уставившись на эту процессию: на двух окровавленных, обмерзших монстров с красными глазами и на их непонятный страшный груз. Илона встретила его взгляд своим безжизненным взором, и мужчина, не сказав ни слова, поспешно юркнул обратно. «Снюх, я тебе потом объясню!!!» — крикнула вслед Черри.       Номер Илоны встретил их затхлой теплотой. Одна двуспальная кровать с продавленным матрасом, потертый диван, одно кресло, пропахшее пылью. Для них, вырвавшихся из снежного ада, это был дворец. Действия их были выверены, лишены всякой суеты. Нику бережно уложили на единственную кровать, поправив серебристое одеяло. Девушка даже не шелохнулась, её дыхание было ровным и тихим, как у спящего ребёнка. Германа не швырнули в пол только из-за опасности поднять лишний и ненужный шум. Илона, стиснув зубы от боли в обрубке, взяла его за остатки волос и потащила через комнату. Пол в ванной был холодным кафелем, хотя тот заслуживает обстановки похуже. Она опустила обугленный комок на пол с глухим, но негромким стуком. Дверь в ванную прикрыли. Нестор, сняв с себя рюкзак и промокшую куртку, беззвучно опустился в кресло. Его тело, казалось, вжалось в него, стало его частью. Он сидел, уставившись в одну точку на стене. Сама Илона рухнула на диван. Все её мышцы дрожали от перенапряжения. Она сидела, сгорбившись, здоровой рукой прижимая к груди страшный забинтованный обрубок, и просто дышала, наслаждаясь тем, что не нужно бороться с ветром, что вокруг стены, а не белая пелена смерти. Автоматическая дверь сдвинулась в стену, вошла Черри, неся в руках аптечку. Её взгляд сразу же нашёл Нику на кровати.       — Дерьмо, дерьмо, дерьмо… — бормотала она, подходя и снова касаясь лба девушки, затем её шеи, проверяя пульс. Сморщенные пальцы откинули край одеяла, мельком скользнули по забинтованным обрубкам конечностей. И тут её движения замерли. Хмурое и недовольное выражение на её лице сменилось немым изумлением. Она присмотрелась. Обрубки были страшными, но… затянутыми, покрытыми плотной розоватой, уже зарубцовывающейся тканью. Как будто после ампутации прошли недели. Черри медленно выпрямилась и обернулась к двум гусарам. Её мутные глаза, теперь ясные от шока, перебегали с Илоны на Нестора и обратно.       — Как давно она без рук? Хотя нет, — как будто всё ещё не до конца придя в себя, произнесла мусорщица.       — Я же только вчера её видела... Как, блядь, обрубки так быстро затянулись? Где вы вообще её нашли? И кто, мать вашу, тот сгоревший ублюдок?! — Черри окунула пальцы в свои дреды и металась по комнате — столько вопросов, и эти два красноглазых выродка просто тут расселись и смотрят на неё, как ни в чем не бывало.       Никто ей не отвечал. Нестор не шевельнулся. Илона лишь подняла на неё свой пустой взгляд.       — Ей не нужна твоя аптечка, Черри, — наконец произнесла Илона.       — Дай ей время. И тишину. И чтобы никто не знал, что она здесь.       Черри замерла, аварийный ящик в её руках стал бесполезным. Она смотрела на этих двух существ, вылепленных из грязи и крови. Гусары сидели, словно изваяния, перенесённые с поля боя: один в кресле, в котором, казалось, навсегда отпечаталась его усталость; другая на диване, прижимая к груди обрубок, завёрнутый в бинты. А перед ними на кровати лежала тихая загадка в серебристом коконе, и за прикрытой дверью ванной таилось нечто ещё более загадочное. В глубоко посаженных тёмных глазах мусорщицы боролось грызущее наркотическое чувство, жаждущее узнать, что за история притащила сюда этот странный груз. Черри отступила. Ещё шаг. Её спина наткнулась на косяк двери.       — Ладно, — выдохнула она.       — Ладно, чёрт с вами. Думаю, вам отдохнуть надо, да? — Черри попыталась втянуть в лицо что-то похожее на усмешку, но получилась лишь болезненная гримаса.       — Пожалуйста, отдыхайте, бля! Но если впутаете меня во всё это дерьмо… — Она не договорила. В её взгляде промелькнуло обещание, не лишённое своеобразной чести забулдыги: «Я ничего не расскажу, но и за вас гореть не буду». И, выскользнув в коридор, дверь задвинулась за ней.       Илона перевела взгляд на Нестора. Старик, не открывая глаз, лишь медленно, почти невесомо покачал головой то ли в ответ на её взгляд, то ли отгоняя последние воспоминания боя. Потом его дыхание стало глубже и он провалился в сон, вернее, в отключку, мгновенную и такую же бездонную, как падение в колодец. Гусарка, собрав волю в кулак, заставила своё избитое тело подняться. Она щёлкнула замком на двери, потом, прежде чем рухнуть обратно, обернулась, и взгляд упал на Нику. Девушка лежала неподвижно, лишь слабый подъём груди под серебристым одеялом выдавал в ней живое существо. Что-то ёкнуло в самой глубине Илоны, возможно… ответственность. Странное, чуждое чувство. Затем она погасила его и растянулась на диване. Сознание отказало почти мгновенно, увлекая её в пустоту, где не было ни боли, ни высокомерных старух, ни вампиров, ни снега.       Внезапно они проснулись от грохота выламывания дверей. Звук был сокрушительным предвестником насилия. Рефлексы гусаров сработали раньше мысли. Ещё до того, как сознание полностью вернулось в тела, в их руках уже сверкало оружие. Нестор, сорвавшись с кресла, прижал к плечу «Крайшер», его палец лёг на спуск. Илона, перекатившись с дивана на колено, навела на дверной проём короткий обрез. Почти пять часов глубокого мёртвого сна стали той роскошью, за которую теперь приходилось платить мгновенной дезориентацией.       — Вы, подлые ублюдки!!! — Вопль, полный ярости и паники, пробился сквозь дверь вместе с грохотом кулаков. Голос Черри.       — Что вы натворили?! По вашу душу силовики прилетели! Илона, открывай, сучара!!! Я не собираюсь быть соучастницей!       В промёрзшее окно, затянутое морозными узорами, ударил яркий слепящий свет. Нестор метнулся к окну, отодвинув грязную занавеску. Красные глаза сузились. Из снежного тумана, рождаясь прямо из белой пелены, медленно опускался шаттл. Угловатый, гусеничный, похожий на бронированного жука. Его корпус, выкрашенный в матовый тёмно-синий цвет, казался жидкой тенью на фоне метели. По бортам чётко проступала знакомая эмблема: красная снежинка, закованная в шестерню, и над ней две скрещенные винтовки. Символ МОООПа — Муниципальных Органов Охраны Общественного Правопорядка. Машина коснулась земли, её прожекторы залили слепящим сиянием обледенелые стены мотеля, превращая снежинки в летящие алмазы.       — Время десять… — прошептала Илона, её мозг лихорадочно просеивал факты.       — Проспали пять часов. Слишком глубоко. Сука!              Время сжалось до предела. Горький и знакомый адреналин снова хлынул в кровь, отодвигая боль, проясняя сознание до болезненной резкости.       — Нестор, пригнись, — её шёпот был похож на шипение.       — Мало ли, штурм начнут.       — Как они узнали? — в голосе старика вместо паники, было яростное недоумение.       — Тот придурок. Утром. На лестнице.       — Что будем делать?       Вопрос повис в ледяном воздухе комнаты. План? Его не было. Была только стена из фактов: они в ловушке, с ними двое «пациентов», один из которых серийный убийца-гемофаг, а второй — его жертва, которую они собирались нелегально превратить в монстра. И за дверью — закон, вряд ли желающий разбираться в происходящем. Взгляд Илоны метнулся к Нике, затем к двери ванной, где лежал Герман. На лице гусарки промелькнуло отчаянное, но единственное решение.       — Спрячь Нику в ванной. С тем уродом. И сам затаись. Ищи окно, если есть. Нестор, — её голос стал низким, умоляющим, в нём не было и тени сомнения принятого решения.       — У нас не осталось выбора. Пересади ксеносемя Веронике. Сейчас. Пока их не нашли. Я встречу силовиков. Дай «Крайшер».       Она говорила будто в трансе, её разум уже видел следующие шаги, даже если они вели в пропасть. Тон был непоколебим, а пустота в её глазах была страшнее любой ярости. Нестор смерил её взглядом и видел в ней то же самое, что и она — отсутствие иного пути. Старик кивнул. Пока Илона, оставив обрез, брала из его рук тяжёлый «Крайшер» и с ловкостью перезаряжала его одной рукой, Нестор двинулся к кровати. Он быстро взял на руки свёрток с Никой. Девушка не издала ни звука. Его фигура, сгорбленная под двойной тяжестью — своей боли и хрупкого груза, — растворилась за дверью ванной. Илона осталась одна посреди комнаты. «Крайшер» в её единственной руке был успокаивающе реальным. Мысль о том, чтобы открыть дверь добровольно, только мелькнула и погасла. Ей не дали на это времени, решив всё за нее. Створка автоматической двери бесшумно вошла в стену. Илона, не моргнув, направила дуло «Крайшера» в проход. Там вырисовывались силуэты. Не два, не три... целая группа. Облачённые в пехотную броню с угловатыми пластинами, с защёлкнутыми шлемами, за чёрными визорами которых угадывались безликие тени лиц. Оружие на изготовке — профессионалы. Во главе них стоял человек без шлема, знакомый Илоне старший сержант — Виктор Зеннар. Сопротивление было бы самоубийством. Гусарка видела расчёты в их стойках, видела, как стволы чуть сместились, готовые к одновременному залпу. Её рука с «Крайшером» опустилась. Капитулировала перед неизбежным. Виктор Зеннар сделал шаг вперёд. Взгляд его жалко прошёлся по Илоне, по её окровавленной одежде, по страшному обрубку, по «Крайшеру» у её ног.       — Не думал, что мы встретимся при таких обстоятельствах, — произнёс он без лишних эмоций.       — Илона Дейвиль. Вы задержаны по подозрению в убийстве Женевьевы Лоран и её сожителя Хоула Маррика.       Имена ударили её, как два ножа в тихое место. Женевьева. Хоул. Те самые призраки, шагавшие за ней из того проклятого квартала, нашли её за ту самую ночь, что отдавалась болью в сломанных костях и тяжёлым камнем на дне каменной души. Илона стояла неподвижно. Она бросила последний взгляд на дверь ванной, за которой решалась судьба Ники и таился их чёрный трофей. Потом её плечи, казалось, с облегчением подломились. «За мной. Пришли только за мной. Они не знают о них».       Виктор отшагнул в сторону, расчищая путь к дверному проёму. Его рука, обтянутая чёрной перчаткой, указывала в коридор, где стояли другие бойцы, безмолвные и грозные.       — Пройдёмте. Нам есть что обсудить.