Артефакт Бездны

      Обжигающе-холодным лезвием воздух впивался в лёгкие, и каждый выдох вырывался клубком пара, тут же разорванного ветром. Но Илона не чувствовала холода. Эти два бездонных багровых озера с зрачками в центре, что годами наводили ужас на всё живое, неподвижно застыли, отражая серую пелену неба. Ладони внутри тактических перчаток стали влажными и липкими. На размышления — пара ударов сердца, не больше. Глаза молниеносно подсчитали стаю: десять, нет, двенадцать корявых, угловатых, сливающихся со свинцовым сумраком силуэтов. Она автоматически фиксировала каждого: свалянная шерсть цвета грязного снега, подёргивающиеся от нетерпения мускулы на холках, горячий пар, клубящийся из оскаленных пастей. Но годы выживания сделали из неё высшего хищника. Дикие псы, вурдалаки, даже медведи-мутанты чуяли это стальное нутро и обходили стороной. Но не сегодня. Сейчас в воздухе витал более древний закон, он перевешивал инстинкт самосохранения, наполняя зверей слепой и всесокрушающей яростью — голод. Она била в нос зловонной волной, пахнущей гниющим мясом и безумием.       Решение созрело мгновенно. Одним рубящим движением Илона сбросила с плеч непосильную ношу в виде своего огромного рюкзака со всеми вещами, запасом провианта, тяжёлым тактическим снаряжением. Он рухнул в сугроб с обречённым хлюпом. Годы в комплексе, изнурительные тренировки в империи и одиннадцать долгих лет выживания в одиночку вспыхнули в мышцах знакомой болью, ведь тело отчётливо помнило. Снег цеплялся за сапоги, пытаясь стать трясиной, но пройденные сотнями километров по худшему ноги взрывали белую пелену, отбрасывая комья. Варги неслись вприпрыжку, их тела пружинили на красных лапах. Слюна и пена летели из разинутых глоток. Они не видели в ней хищника. Всего лишь добычу, которая внезапно оказалась слишком быстрой. Добыча рванула к ближайшему обшарпанному и низкому подъезду. Последний рывок, и плечом, всем весом брони, она врезалась в дверь. Та лишь глухо и безнадёжно ахнула, но не поддалась. Изнутри её подпирало что-то массивное и неподвижное. Тупик. Взгляд метнулся в сторону, к ржавой трубе, покрытой буграми обледенения и болтающейся на расшатанных кронштейнах сбоку от стены. Без колебаний, на чистом адреналине, она вцепилась в неё. Лёд крошился под пальцами, осыпаясь за воротник, металл скрежетал и выл, угрожая сорваться. Илона лезла на одном лишь упрямстве, чувствуя, как мышцы спины и плеч загораются приятным огнём предельного усилия. Внизу под ногами рычало лязгающее месиво. Звери столпились у стены, вскидывая морды, пытаясь дотянуться. Самый крупный и яростный из них оттолкнулся от стены в мощном прыжке. Его челюсти, способные перекусить стальной прут, со щелчком сомкнулись на голенище её берца. Клыки скользнули по армированному полимеру, не оставив и царапины. Илона, не прерывая движения, дёрнула ногой и с силой пнула зверя в сморщенную морду. Тот с визгом отлетел, сбив с ног пару своих сородичей.       Она была уже вне досягаемости. Под ней копошилась воющая масса. Взобравшись на ржавый балкон, она перекинулась через перила, отряхнулась от снега и сплюнула вниз, в сторону беснующейся стаи. На её синие от холода губы легла ехидная усмешка. Потом взгляд сам собой на яму в сугробе, где чёрным пятном лежал её рюкзак. Снаряжение. Инструменты. Оружие. Всё, что копилось, выменивалось и отвоёвывалось с таким трудом. Всё, кроме короткого обреза на бедре и охотничьего ножа на поясе. В груди что-то тяжёлое сжалось в комок сожаления, но разум тут же привычным движением подавил эту слабость. «Ближайшие часы сюда никто не сунется. Ещё вернусь». Илона обернулась. За её спиной была балконная дверь, затянутая изнутри промерзшей наледью мутной плёнкой. Но сквозь эту пелену пробивался не яркий и не электрический свет. Он был дрожащий — живой свет свечей. Костяшками пальцев по раме Гусарка негромко постучала и попыталась разглядеть что-то внутри, но видела лишь смутные, пляшущие на стенах тени. Тишина длилась несколько вечностей, каждая из которых измерялась ударами сердца. Потом послышался скрежет щеколды, и дверь распахнулась. В проёме стояла юная, низкорослая и хрупкая девушка, она едва доставала Илоне до плеча. В руках она держала кружку, от которой поднимался лёгкий пар. Её одежда была сшита из обрезков разномастной кожи и потёртой ткани — бедная, но до странности чистая и, видимо, сделанная с такой заботой, что каждый шов казался оберегом. Сквозь дыры в вязаной шапке цвета грязи выбивались пряди волос приглушённого светлого оттенка, почти как белый пшеничный ячмень, обрамлявший лицо. Но главным достоянием были её глаза: огромные, миндалевидные, цвета зимнего неба за мгновение до рассвета — прозрачно-голубого, с вкраплениями серой стали. В них не было ни страха, ни агрессии, что само по себе было противоестественно в подобной ситуации. Лишь тихое и бездонное удивление. Аккуратный нос с едва заметной горбинкой, бледные, как будто лишённые крови пухлые губы, высокие скулы — складывались в красоту неяркую и неброскую, но невероятно цепкую.       — Ты уж извини, — Илона, пытаясь сделать свой голос менее хриплым, выдохнула густое облако пара.       — За жизнь тут боролась и случайно сюда забрела. К выходу не проведёшь?       Девушка молча смотрела на неё несколько секунд. Её спокойный взгляд, изучая потёртую броню, сначала задержался на трёхствольном оружии у бедра, затем поднялся к красным глазам. Но вместо ожидаемой паники или хотя бы наморщившегося носа, её лицо осталось удивительно спокойным.       — Да-да, конечно, проходите, — сказала она, отступая вглубь и жестом приглашая внутрь. Голос был тихим, и в нём не дрогнула ни одна нота.       Илона перешагнула порог, кожей спины ощущая настороженность, звенящую в воздухе. «Слишком спокойно. Слишком просто. В гиблом квартале, где каждый выживает в одиночку?»

***

      Это была квартира выживания, затерянная в бетонных недрах умирающей части города. Одна комната, условно разгороженная на «зал» у балкона и «кухню» в глубине. Стены — голый промёрзший бетон больного и прокажённого серого цвета. Никаких обоев, никаких картин — лишь причудливые потёки конденсата и пляшущие тени от свечей. Освещение в виде нескольких жалких огарков в самодельных подсвечниках из консервных банок, стоящих на покосившемся столике между двумя креслами, набитыми, судя по запаху, сухими водорослями или морской травой. Запах… Влажная шерсть, едва уловимый дымок и чистота, которая поражала больше всего. Несмотря на вопиющую нищету, здесь не было ни пыли, ни паутины в углах, ни крошек на полу. Каждая немудрёная вещь, будь то кружка, ложка или сложенная тряпица, всё лежало на своём месте с педантичной аккуратностью. В глубине угадывались очертания примитивной печурки-буржуйки и несколько тумбочек, сколоченных из ящиков. Другая дверь, ведущая, видимо, в общий коридор, была плотно завешена протёртым до дыр старым одеялом для тепла. И главная, неразрешимая загадка — хозяйка. Девушка выглядела на шестнадцать, от силы семнадцать лет. Где взрослые? Родители? Опекуны? Почему она одна в этой ледяной скорлупе? И почему она впустила вооружённую, чуждую, с глазами монстра, так… просто?       — А как тебя зовут-то? — спросила Илона, и её голос снова приобрёл ту лёгкую хрипотцу, которая заставляла новобранцев ёжиться.       — Родители не учили не впускать злых тёть домой?       — Простите? — тонкие и светлые брови девушки поползли вверх. Выражение на её лице было искренне озадаченным.       — Меня Женей звать. И квартира мне принадлежит. Я не настолько мала, чтобы так со мной разговаривали, — в её тихом тоне впервые прозвучала нота возмущения, но детского и беззлобного, как у школьницы, которой наступили на ногу.       — Впредь попрошу вести себя вежливее, — добавила она, и её небольшой подбородок чуть приподнялся.       — И сколько тебе? — Илона не отступала, красный взгляд сканировал каждую чёрточку, каждый микрожест.       — Выглядишь так, будто только из гнезда родительского свалилась. Можешь счесть это за комплимент — молодо выглядишь. Я не пытаюсь обидеть.       — Двадцать семь, — и цифра эта нелепо повисла в ледяном воздухе. Илона почти не поверила, сочла бы за наглую ложь, если бы не взгляд. В этих огромных и голубых, как зимний рассвет, глазах вовсе не было детской наивности. Там была тихая и выплаканная до самого дна вымороженная усталость. И что-то ещё, куда более важное. Возможно, стальная решимость, что позволяет месяцами поддерживать безупречный порядок в морозной конуре и открывать дверь незнакомому, вооружённому до зубов монстру с багровыми глазами. И этот холод был внутри — воздух в комнате почти не отличался от уличного, разве что был неподвижным и густым от запахов. Дышалось пылью и тишиной. Отсутствие электричества, помимо темноты, здесь означало и перманентную, впитанную в стены зиму. Жить здесь и не сломаться, не впасть в животное оцепенение, уже было ежедневным подвигом. А эта девушка, Женя, не просто существовала, но и поддерживала порядок. Строила здесь островок абсурдной чистоты и уюта. И это, внезапно осознала Илона, было самым странным, самым необъяснимым и тревожным во всей этой ситуации. Женя приподняла свою теплую кружку, взглянув на незнакомку. Её глаза, цвета зимнего рассвета, были абсолютно ясными и спокойными.       — Вам чаю сделать?       Вопрос, такой простой, такой бытовой, что казался сюрреалистичной галлюцинацией на фоне всего, что произошло за этот день. Всего час назад Илона своими багровыми глазами и отсутствием всякой экспрессии сеяла панику в толпах, потом пробивалась сквозь презрительное цоканье в местном отделе МОООПа, где явственно ощущалась смесь страха, брезгливости и ненависти, которую люди питали к её происхождению. Отпрыск войны и живое оружие, когда-то вышедшее из-под контроля. А здесь, в этой серой конуре, хрупкая девушка предлагала ей чай, без тени предубеждения и намёка на агрессию. Это было так же необъяснимо, как внезапное цветение в вечной мерзлоте. Заточенный под анализ угроз мозг Илоны на секунду завис в недоумении. Потом сработала старая, как мир, гусарская тактика — демонстрация силы, даже если она неуместна. Показать клыки, чтобы скрыть растерянность.       — Буду не против, — её голос прозвучал без прежней хрипоты и приобрёл ровную, металлическую интонацию.       — Если что-то подсыпешь — сразу почую и шею сверну, договорились? — она произнесла это с той же интонацией, с какой объясняла бы правила игры ребёнку. Неосознанно она всё ещё говорила с этой Женей свысока, не доверяя её наивности. Каким же дурманом должна быть напоена эта девочка, чтобы видеть в гусаре, в машине для убийств с красными глазами, простого гостя для чаепития? Может, дурманом своего чая?       Девушка в ответ лишь тихо хихикнула, словно услышала забавную шутку. Кивнув, она медленно, с какой-то врождённой грацией подошла к кухонным тумбочкам. Перед тем как открыть шкафчик, она сомкнула ладони в тёплых самодельных перчатках и подышала на них несколько раз, согревая пальцы. Движение было настолько естественным и привычным, что от него сжалось что-то внутри Илоны — какая-то забытая, примитивная ностальгия по простому человеческому жесту против холода. Маленькие, но удивительно длинные и ловкие пальцы нашли коробку, аккуратно достали единственный оставшийся пакетик чая с надписью «Амброзия». Женя наполнила кружку водой из крана, вода текла ледяная, прозрачная, с лёгким налётом ржавчины, и скрылась в крохотной каморке, служившей туалетом и подсобкой. Оттуда донеслись слабое шипенье и запах горючего — это была примитивная газовая горелка, мастерски собранная из обрезков. Через минуту она вернулась, неся кружку, от которой поднимался густой душистый пар, и протянула её гостье.       — Как вас зовут? — спросила Женя, возвращаясь в своё кресло и бережно обхватывая свою кружку.       — Гусары в Синеграде, как трумбо посреди леса — огромная редкость.       — Ил... — голос Илоны сорвался на первом же слоге, будто споткнулся. Перед внутренним взором всплыло лицо пожилой заказчицы с глазами, как щели в сейфе. «Не запоминайся. Сделай чисто и растворись. Твоё лицо и раса — уже проблема сама по себе».       — Иллиина, — выдавила она наконец, делая глоток горячего чая. Жидкость обожгла губы, но тепло немедленно разлилось внутри, растопив оледеневшее недоверие где-то глубоко в диафрагме. На вкус это было не просто растение, а взрыв воспоминаний о солнечном свете, зелени и мире без вечной зимы, который маленькая Илона узрела в первые часы своего знакомства с миром в далеком детстве. Гусарка сдержанно вздохнула, позволив плечам опуститься на миллиметр.       — Вы от варгов прятались, да? Поэтому на балкон ко мне запрыгнули со страху? — Женя снова тихо рассмеялась, глаза блеснули озорной искоркой. Она делала маленькие и аккуратные глотки, наслаждаясь каждым из них.       Илона нахмурилась. Детский тон снова задел её.       — К твоему сведению… — она начала было, но махнула рукой. Какая разница?       — Ай, ну да, пересралась малость. Драться с ними не вышло бы. Ты мне вот что скажи, какого черта у вас тут столько варгов? Вы как выживаете с такими хищниками? Что это вообще за район такой? Синеград, с виду, приличный город.       Улыбка на лице Жени померкла, как свеча на сквозняке. Она тяжело, по-взрослому устало вздохнула и поставила кружку на столик. Взгляд её ушёл в сторону балконной двери, в зимнюю пустоту за ней.       — Вот скажите, вы смотрите вокруг и видите какую-то неудачу, да? Что город, возможно, не дотянул, обвалился здесь краем? Или, может, квартал в процессе ремонта? Но нет, это всё не ошибка, а их продуманный план.       — Их?       — Правительства. Синеграду нужны чистые улицы, фабрики и учёные, которые что-то там изобретают. А ещё ему нужны… отходы. Те, кто не вписался. Сломанные. Слишком старые. Слишком глупые либо слишком принципиальные, чтобы гнуть спину под ними. Нас всех спускают сюда, в эту… Яму. И забывают. Дешевле дать нам самим выгрызать друг у друга клочья тепла, чем тратить на нас энергию, еду и лекарства.       — Электричество не проводят?       — В дома — нет. Это бы дало нам слишком много тепла, слишком много жизни. Но уличные фонари на центральных улицах горят. И вода, как видишь, есть. Чтоб совсем не вымерли, как крысы. Чтобы были кому налоги платить.       — Даже налоги платите?       — Конечно. Пусть и по льготной, «геттойной» ставке. Но платим.       — Значит, власти просто смирились со здешним хаосом? Как и с этими варгами?       — «Смирились»? Они их поощряют. Знаете, откуда взялись варги? Слухи говорят, что власти знают о каждой их стае. Знают, где они размножаются. Варги — естественный регулятор. Зачем тратить солдат на усмирение бунта или на очистку трущоб от лишних ртов? Варги делают это сами. Бесплатно. После сумерек выйти на улицу — лотерея. Пахнешь едой? Страхом? Кровью? Ты уже добыча. Они чистят стадо нищих. А власти смотрят со своих башен и видят стабильность. Удобно, правда? Мы расходный материал, и это далеко не худшая роль. Хуже быть иллюзией для тех, кто там наверху, в своих утеплённых кварталах. Наш «Колодец» — это страшилка для каждого из них. «Веди себя хорошо, работай, не задавай вопросов, а то окажешься там». «Колодец» — дно, которое держит на плаву их чувство безопасности и превосходства, живое доказательство, что система работает: ты либо в ней, либо здесь.       — А что можешь рассказать про сектантов?       — Вы уже и с ними успели встретиться? Видимо, плодятся не хуже, чем варги. Сектанты — это просто ещё один вид местной фауны. Властям они тоже выгодны. Они сбивают стадо в кучу, дают им какую-то надежду, пусть и безумную. А надеждой управлять еще легче, чем отчаянием. Пока они не лезут в верхний город — на них плюнут.       — И никто из вас не пытается вырваться?       Женя снова вздохнула, но тут же, словно поймав себя на чём-то, её лицо озарилось изнутри. Это было похоже на то, как луч прожектора пробивается сквозь толщу грозовых туч.       — Мой Хоул. Мы с ним через огонь и воду столько прошли… — Она замолчала, и её взгляд стал несфокусированным, обращённым внутрь себя, к каким-то светлым картинам.       — Следующее наше испытание будет заключаться именно в этом. Выбраться отсюда, хотя бы ради ребёнка. Куда-нибудь вдаль, к предгорьям. Там, где воздух пахнет хвоей, а не ржавчиной. Где я буду разводить кур и коз, а он — рубить дрова и чинить забор. Глупо, правда? Немного клишированный сценарий, — Жена рассмеялась, но в этом смехе была чистая надежда, которая наполняла комнату, делала лёд на стенах менее зловещим, а свет от свечей более тёплым.       — Жених, говоришь? — Илона медленно, слишком медленно, поставила свою кружку на стол. Звук фарфора о дерево прозвучал невероятно громко. В горле у неё вдруг стало тесно и сухо. В чипе, с отчётливостью голограммы, всплыло досье, которое она сама же и составила при разговоре с заказчицей: «Цель №1: Женевьева Лоран, проживает в «Колодце», седьмой сектор, блок четырнадцатый. Цель №2: Хоул Маррик, её сожитель. Подтверждение о выполнении задания в виде отсечённых голов. Мотивация заказчика: неизвестно».       Женя поднялась с кресла и отправилась мыть кружки. Она стояла у раковины, и её тонкая спина была напряжена. Вода из-под крана была до боли ледяной, видно было по тому, как пар от неё мгновенно рассеивался. Но девушка терпела, методично намывая фарфор, пока он не начинал скрипеть. Её лицо в тусклом отражении на поверхности воды было привычно отрешённым.       — Если начну болтать о Хоуле — меня не остановить, — сказала она через плечо, и в её голосе снова появилась та самая счастливая игривость.       — Так что опустим эту тему. К тому же он скоро должен вернуться. Может, сам о себе расскажет чего. В такое время необходимо сплочаться с людьми, — она повернулась, вытирая руки об тряпицу. Её взгляд упал на Илону, замершую в кресле.       — Вы, должно быть, удивлены моему отношению? «Гусары». Ах, какой же кошмар они вбили людям в головы… — Женя покачала головой, и прядь бело-пшеничных волос выбилась из-под шапки.       — Я родилась не здесь. Мои родители были космическими беженцами, корабль потерпел крушение, и выжившие основали колонию. А потом начались войны — за ресурсы, за выживание. Я научилась стрелять раньше, чем правильно писать. Планировать атаки, перевязывать раны, хоронить друзей. Так что гусары… — она сделала паузу, её голубые глаза встретились с багровыми, — гусары для меня никогда не были чудовищами. Люди вашей расы сражались плечом к плечу с моим отцом. И со мной. Вы были… братьями по оружию. Самыми надёжными в аду, который сами не выбирали. Никто из нас не выбирал...       — Приятно слышать, — выдавила Илона, и её собственный голос показался ей чужим, доносящимся из-под толстого слоя ваты. Она медленно поднялась. Слова Жени, такие искренние, такие пронзительные, проникали в её разум, как отравленные шипы. Каждое слово совпадало с досье. Каждая деталь — возраст, происхождение, даже эта странная, выстраданная толерантность — подтверждала: это та самая цель. А Хоул, её жених, её свет в аду, был второй. И где-то в этой хрупкой, закалённой льдом и войной девушке уже пульсировала новая, крошечная жизнь. Третья цель, о которой даже не упомянули в заказе. Безымянная и неучтённая. Сердце Илоны судорожно сжалось, выбросив в кровь волну адреналина. Тот краткий миг уюта и теплота амброзии на языке растаяли. Его место заняла знакомая и тошнотворная пустота миссии. Но на этот раз смешанная с чем-то новым, острым и отвратительным, с осознанием того, кого именно она должна стереть с лица этого города. Она чувствовала, как под ногами уходит почва. Не физическая, а та, последняя, на которой держалось её шаткое самоопределение. «Я исполнитель. И не задаю вопросов».       Звук журчащей воды заглушал тяжёлое дыхание Илоны. Женя, улыбаясь своим мыслям о скором возвращении Хоула, снова отвернулась, чтобы убрать вымытые кружки. В висках у Илоны застучал яростный молот. Голова раскалывалась от внутреннего разрыва. Профессионализм, выдрессированный до инстинкта, уже составлял план: быстрый удар, тихо, пока она стоит спиной. Исполнить и ждать второго. Но пальцы, которые должны были потянуться к скрытому ножу, дрогнули. Она услышала свой собственный голос, хриплый, почти срывающийся:       — А вы с Хоулом что, правда, ребенка ждете? Отчаянный вопрос повис в воздухе. «Скажи нет. Скажи, что это пока просто мечты. Скажи, что это в планах, но не сейчас. Дай мне хоть эту кроху…»       Женя обернулась, и на её лице расцвела такая тёплая и беззащитная улыбка, что Илона почувствовала физическую боль в груди.       — Ближе к родам уже рассчитываем покинуть город. Я не позволю малышу расти в такой яме, — её рука непроизвольно легла на ещё плоский живот.       — Здесь рожать-то только на холоде, а жить и подавно не получится нормально. Но пока не так сложно, срок маленький и пуза огромного нет. Ей-богу, — она снова рассмеялась, по-девичьи смущённо, — лучше бы в переносном инкубаторе рос, а то я уже чувствую предстоящий токсикоз.       Илона зажмурилась. На секунду. Последнюю. В её ушах зазвучал звон, а пути отступления были отрезаны. Холодный профессионализм сомкнулся вокруг её души, как гидравлический пресс. Единственная милость, которую она могла себе позволить, единственное подобие искупления, которое она могла предложить. — Прости меня.       Эти два слова вырвались из её горла шёпотом, полным такого отчаяния, что они прозвучали громче любого крика. Женя не успела понять. Её брови лишь чуть приподнялись в вопросе, губы начали складываться в слово «Что?». Движение Илоны было не молнией — это было бы слишком милосердно для неё самой. Оно было быстрым, точным и смертельно нежным. Холодная, как воздух за окном, сталь скользнула по горлу, перерезая всё, что нужно, и ничего лишнего. Самый гуманный способ, который ее профессионализм в эту секунду мог себе позволить. Сначала в огромных голубых глазах отразилось лишь чистое изумление. Затем, когда кровь хлынула тёплым фонтанчиком, обжигая её собственные пальцы, в них вспыхнул беззвучный и всепоглощающий ужас. Женя схватилась за шею, пытаясь заткнуть страшную щель, из которой утекала её жизнь, мечты и будущее. Она смотрела на Илону, уже не видя в ней сестру по оружию или гостя. Видя только смерть, которая пришла под личиной доброжелательности. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из раны вырвался лишь хриплый, клокочущий пузырь. Её колени подкосились, и она рухнула на спину, продолжая смотреть в потолок, где плясали тени от свечей. Её тело дёрнулось раз, другой, потом затихло. Глаза цвета зимнего рассвета остекленели, уставившись в никуда. Кровь растекалась по грубо сколоченному полу, впитываясь в щели между досками.       Илона стояла над ней, нож всё ещё в руке. Капля крови скатилась с клинка и упала в лужу, образовав маленький идеальный круг. Она не чувствовала триумфа, а об удовлетворении от чисто выполненной работы и речи не было. Она чувствовала только вселенскую пустоту, в центре которой пульсировали сотни мыслей. Отказаться от задания она не могла. Не из-за денег — хотя сумма была баснословной. Из-за репутации и страха перед всесильной заказчицей, которая могла навсегда закрыть для неё все двери в цивилизованный мир Синеграда, обрекая на жизнь в гетто вроде этого, где-то в бедных фракциях. Из-за страха стать точно такой же, как эта девушка на полу — загнанной, бесправной и забытой. Наемница склонила голову, но не в молитве, ведь молиться ей было некому, а в каком-то первобытном жесте покаяния перед тем, чью жизнь она отняла. Потом, движениями автомата, вытерла клинок тряпкой с раковины и вложила его в ножны. Гусарка плюхнулась в то самое кресло, где минуту назад сидела Женя. Оно ещё отдавало остаточным теплом её тела. Илона прерывисто дышала, ком в горле разросся до размеров камня, мешая дышать. Её руки, эти смертоносные инструменты, беспомощно лежали на подлокотниках, пальцы слегка подрагивали. Мысли неслись вихрем, но одна врезалась в сознание с неоспоримой ясностью: моста назад нет. Тот, кто мог зарезать беременную женщину, предложившую ему чай и назвавшую братом по оружию, пересёк последнюю черту. Она больше не солдат и не инструмент, а нечто иное. Нечто, что уже никогда не сможет смотреть на своё отражение, не видя в нём отблеска этих голубых, застывших в ужасе глаз. «Я агрессивная с детства, это правда, — прошептала она в тишину комнаты. — Но я никогда не получала удовольствия от лишения чужой жизни. Это был просто… навык. Работа. Столько лет… Почему именно сейчас? Почему эта дура должна была быть такой живой? И этот ребёнок… этот проклятый нерождённый ребёнок…» Едкое раскаяние жгло её изнутри, подобно кислоте. Она пыталась вызвать ненависть к самой себе и найти в этом хоть какое-то оправдание — наказание за содеянное. Но чувствовала только усталую пустоту и ужас от того, что ещё предстоит. Она надеялась лишь на одно — чтобы Женя в момент смерти не успела осознать, что погибает не одна. Чтобы материнский инстинкт не успел крикнуть в последний миг о растущей внутри жизни, уже оборванной.       Илона ещё некоторое время сидела, уставившись в покрытую инеем серую стену. Потом её взгляд упал на голографический проектор, встроенный в бионический мизинец на руке Жени. «Часы, второй скоро вернется». Она поднялась. Нельзя было оставлять тело на виду, но мысль прятать его, как мусор, вызывала новый приступ тошноты. Подавленная и опустошённая, она действовала на автопилоте и просто оттащила уже холодеющее лёгкое тело в угол комнаты, накинула сверху то самое одеяло с двери. Не для сокрытия, а словно пытаясь укрыть и дать последний, жалкий покой. Потом потушила все свечи, кроме одной. Окунула комнату в полумрак и спряталась в той самой каморке-туалете, откуда Женя принесла ей кипяток. Запах горючего и крови смешался в её ноздрях, Илона прижалась спиной к стене, сжала кулаки так, что кости затрещали, и стала ждать. Ждать мужчину по имени Хоул, который спешил домой к своей невесте и их нерождённому ребёнку. Тьма сгущалась, и теперь она была не снаружи, а внутри неё. И в этой тьме не было ни надежды, ни искупления. Только тяжёлые, мерные шаги приближающейся расплаты.

***

      Тридцать долгих, растянутых в тикающем маятнике собственного пульса минут. Илона сидела на корточках в тесной и пыльной каморке, прижавшись спиной к ледяной трубе. Она пыталась собрать осколки своего профессионального «я» в некое подобие целого. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох был попыткой вытолкнуть из себя образ голубых глаз, остекленевших в ужасе. Руки сами собой проверяли оружие: тактический нож с широким клинком на поясе, трехствольный короткий обрез — в кобуре у бедра, запасные магазины. И тогда послышались шаги. Не крадущаяся поступь, а нормальный шаг человека, возвращающегося домой и не подозревающего того, что ждёт его за дверью собственной крепости. Звук сапог по бетону коридора, скрип замёрзшей доски, и вот шаги остановились у двери. Тишина на мгновение, и дверь открылась. «Жень?» — низкий голос мужчины звучал натянуто. В нём слышалось недоумение: темнота, погасшие свечи, непривычный холод, пропитанный странным медным запахом. «Жень, ты где?» Шаги зашаркали по полу. Замедлились у кресел и остановились. Послышался шорох стягиваемого одеяла. Потом глухой удар, будто кто-то опустился на колени. И сдавленный тихий звук, который был хуже любого крика: мужское всхлипывание, разрывающееся где-то глубоко в груди. Шёпот, бессвязный, полный отрицания и боли: «Нет… нет, нет, нет… Женечка… что… кто…» — каждая пауза становилась очередным всхлипом.       Илона встала. Мышцы, затекшие от неподвижности, наполнились свинцовой тяжестью и стальной решимостью одновременно. Она собиралась бесшумно выйти из каморки, пригнувшись, приняв собранную стойку. Правая рука обхватила рукоять ножа, левая была готова к блокировке или захвату. Её пальцы сжались на рифлёной рукояти. Она сделала полушаг, собирая импульс для выпада. И замерла. За дверью раздался звук, узнаваемый для любого, кто хоть раз держал в руках огнестрел. Сухой резкий лязг затвора охотничьего ружья, вбрасывающего патрон в патронник. Мозг Илоны сработал быстрее сознания. Она резко пригнулась, инстинктивно съёжившись, буквально вжимаясь в пол. В ту же секунду дверь перед ней взорвалась. Грохот выстрела в замкнутом пространстве был чудовищно оглушающим. Деревянная дверца, и без того хилая, превратилась в сплошные щепки. Над головой Илоны со свистом пролетел сноп раскалённой дроби, осыпая её бетонной пылью и крошкой. Если бы она не пригнулась, её верхняя половина туловища представляла бы собой уже кровавое решето. Через клубящийся дым и рваную дыру в двери она увидела его. Мужчина средних лет с широкими плечами, ссутулившийся над телом своей невесты. Он стоял на коленях с ружьём в руках. Лицо его искажено горем и сплавом боли. Щёки сводило от силы стиснутых челюстей, обветренные и потрескавшиеся губы беззвучно дрожали. Глаза, налитые кровью, стали сухими — слёзы, видимо, выжег адреналин. Мститель, для которого мир уже закончился, оставив только ту тварь за дверью, которую нужно уничтожить.       Илона не стала ждать второго выстрела. Времени на перезарядку у него было чуть больше секунды — она прикинула механизм этого старого охотничьего ружья и действовала на опережение. Из полуприседа, используя мощь ног и корпуса, она резким боковым ударом ноги распахнула остатки двери. Удар пришёлся задел ствол ружья, который мужчина уже начинал поднимать для нового выстрела. Оружие дёрнулось, ствол ушёл в сторону. Гусарка ворвалась в комнату и первая атака представляла собой серию молниеносных коротких колющих ударов ножом, направленных в горло, лицо и подключичную артерию. Но Хоул не был простым обывателем. Рывок, который сбил ствол, не выбил ружьё из его рук. И когда клинок просвистел в сантиметре от его шеи, он среагировал парированием. Приклад и цевьё стали щитом и дубиной. Лезвие ножа со скрежетом прошлось по металлическому ободу приклада. Следующий удар скользнул по деревянному цевью, оставляя глубокую белую царапину. Илона меняла угол, цель, ритм, но каждый раз металл встречала либо сталь, либо упругое дерево. Остриё задело его пальцы, обхватывающие цевьё, оставив тонкий красный порез. Но это было не больше, чем укус осы для человека в его состоянии. Он парировал и контратаковал. Используя инерцию отбитого удара, он резко выбросил ружьё вперёд, пытаясь ударить тяжёлым прикладом в голову или корпус. Илона уворачивалась, изгибаясь всем телом, но дистанция была критически мала. Её сомнения насчёт его навыков рассеялись в тот миг, когда, отвлечённая на манёвр, она на долю секунды потеряла его левую руку из виду. Приклад со всей силой пришёлся ей в скулу. Сотрясающий череп удар был глухой, мир на миг поплыл, в ушах зазвенело. Илона отскочила, почувствовав на губах солоноватый вкус крови. Теперь защищалась она.       Хоул, увидев её замешательство, рванул вперёд. Его цель была ясна — выбить нож. Он яростно молотил прикладом, не давая ей опомниться, пытаясь попасть по вооружённой руке. Каждый удар был рассчитан как минимум на пролом кости. Илона отскакивала, уклонялась, парировала клинком, но каждая блокировка отдавалась болью в запястье. Она отступала к центру комнаты. Очередной размашистый удар. Вместо того чтобы уклоняться, она ловко поймала цевьё свободной левой рукой, намертво сжав его, пытаясь вырвать оружие или хотя бы обездвижить. Но в этом была её ошибка. Хоул был не только силён, но и не менее опытен, чем его противница. Он не стал бороться за ружьё, а резко подал корпус вперёд и нанёс сильный удар ногой согнутого колена прямо ей в живот. Воздух с силой вырвался из её лёгких. Она отшатнулась, отпустив ствол, но нож из правой руки не выронила. Между ними возникло расстояние в пару метров. Илона оказалась у коварного чайного столика и кресел, за спиной — балконная дверь, её запасной план. Он же стоял, заслоняя собой тело Жени, между ней и выходом в коридор. Илона узрела врага целиком. Горе-жених был облачён в знакомую униформу, стёртую до дыр, но узнаваемую. Поверх подшлемника — стёганый, пропитанный грязью и потом бронежилет из многослойной ткани, усиленный грубыми стальными пластинами на груди и спине. На плечах — наплечники из сплава титана и керамики, на одном из которых угадывалась эмблема: красная снежинка в шестерне и две винтовки над ними. Он видел в этой гусарке воплощение всего зла этого мира, чёрную тень, посягнувшую на его последний свет. Страха не было. Был только обет, данный молча мёртвой возлюбленной: «Твоя душа найдёт покой только после того, как я отправлю к тебе твоего убийцу. Ведь так, Женечка?».       Он снова двинулся. Его пальцы потянулись к затвору ружья — попытка перезарядить, выиграть дистанцию и закончить всё одним точным выстрелом. Это была секундная слабость, вызванная яростью и желанием гарантированного убийства. Илона не упустила шанс и пантерой рванула вниз. Оказавшись у его ног в низкой стойке, она вонзила нож в боковую связку колена. Но даже дикая боль от разрезанных сухожилий не сломила его. Он лишь глухо зарычал, больше от ярости, чем от страдания, и попытался ударить её прикладом по голове. Но, уже предвидя это, женщина не осталась на месте. Она была как вихрь — вонзив клинок, тут же вывернулась, используя его тело как точку опоры, и тянула ружьё на себя, пытаясь вырвать его. Она надеялась, что боль ослабит хватку. Не ослабила. Вместо того чтобы отпустить оружие, он, превозмогая агонию в ноге, резко дёрнул его на себя, одновременно разворачивая ствол. И в этот миг Илона, находясь в неустойчивом положении, взглянула прямо в бездонный зев дула, направленного ей в грудь. Время замедлилось, и она увидела его палец на спуске, узрела свинцовую смерть в сантиметре от своего сердца.       Она ринулась в сторону в низком уклонении, почти падая. Выстрел грохнул, ослепительно вспыхнув в полутьме. Дробь ударила в стену. Сотрясение, грохот, дождь бетонной крошки и пыли. Часть штукатурки рухнула им на головы. Слегка оглушённая от вспышки гусарка действовала на рефлексах. Её правая рука, всё ещё сжимающая нож, выбросилась вперёд, и ладонь намертво вцепилась в ствол ружья, отводя его в сторону. И в этот момент он оказался за её спиной. Он отпустил ружьё, которое она так добивалась, и одним плавным движением схватил её за левое предплечье, ту самую руку, которая только что пыталась вырвать оружие. Захват был техническим — пальцы впились в нужные точки, большой палец упёрся точно в сустав. Илона не успела ни выдохнуть, ни среагировать. Прозвучал хруст. Сначала было ощущение странной пустоты, будто рука перестала быть частью тела. Но после — поглощающая волна агонии, которая пронзила насквозь, от локтя до кончиков пальцев и до самого мозга. Она закусила губу до крови, сдавив горловой крик в тихий шипящий выдох. Её лицо дрогнуло лишь на мгновение, мускул под глазом дёрнулся. Потом снова стало каменным. Она перевела взгляд на свою руку, висевшую теперь под неестественным и отвратительным углом. Оценила повреждение за долю секунды: закрытый перелом локтевой кости, возможно, со смещением. Боль будет нарастать по мере спада адреналина. Илона перевела взгляд на него. Противник видел её слабость, что теперь она ограничена и уязвима. Хоул ринулся вперёд, обеими руками пытаясь обхватить её талию для броска через бедро. Его мускулистые руки сомкнулись вокруг неё. И тут Илона использовала его силу против него же. Вместо того чтобы сопротивляться захвату, она позволила ему поднять себя, её ноги оторвались от пола. Но в момент, когда её тело пошло назад, через его бедро, она резко выгнулась в спине и, используя его собственную инерцию и точку опоры на его талии, сделала резкий разворот в воздухе. Физика изменилась. Не он бросал её, а она, будучи в воздухе, развернула его тело вокруг своей оси. Его ноги беспомощно взметнулись вверх. На миг он оказался почти горизонтально в воздухе, его спина — над её спиной, голова — в опасной близости от бетонного пола. Илона, падая, завершила манёвр. С едва уловимым движением корпуса она довернула его, изменив траекторию падения. Они рухнули на пол оглушительным грохотом. Но падали бойцы не одинаково: Илона, сгруппировавшись, приняла удар на плечо и бедро, смягчив падение. Он же, полностью дезориентированный, летел вниз головой. Тяжесть двух тел, сила падения и точный угол. Звук в конце был влажным и коротким, похожий на хруст раздавливаемого спелого плода.       Оба лежали среди обломков мебели. Илона, тяжело дыша, ощущала пульсирующую боль в сломанной руке и тупую боль во всём теле. Справа от неё, лицом в бетон, лежала неподвижно её вторая жертва злополучного заказа. Шея Хоула была вывернута под невозможным углом. Она пролежала так минуту, пять. Глядя в стену, где зияла свежая, зубчатая дыра от выстрела. Потом, скрипя зубами от боли, всё же поднялась. Каждое движение отзывалось огнём в левом локте. Адреналин отступал, и боль накрывала с новой силой. Она стояла над телом жениха. Тени от единственной свечи плясали по его безжизненной форме.       Ледяной ветер пел свою завывающую песню, цепляясь за ржавые балконные перила. Илона стояла, опираясь на них здоровой рукой, и пыталась дышать. Каждый вдох был полон воспоминаний: пороховой дым, горячий воск, сладковатый запах крови и под ним — тонкая нота чая «Амброзия», всё ещё витавшая в воздухе, как призрак отвергнутого радушия. Сдавленный вздох вырвался из её груди, превратившись в облако пара, которое ветер мгновенно разорвал и унёс. Она обернулась. Взгляд, против её воли, скользнул через распахнутую дверь обратно в комнату. Две тени, теперь уже неподвижные, лежали в зыбком круге света от последней свечи. Девушка в углу и мужчина ближе к центру, его тело вычертило на бетонном полу странный угол. Молодая влюблённая пара. Мечта о домике у горы, о ребёнке и о жизни. Всё это Илона теперь носила с собой не как память, а как невыносимую тяжесть, от которой сжималось сердце. Она стала причиной беспощадного горя, которое не имело никакого смысла, кроме алчности старухи и её собственной трусливой покорности системе. Тихий и безразличный снег падал крупными пушистыми хлопьями, медленно покрывая её плечи, спину и красный капюшон. Это было похоже на мягкое холодное погребение её последних претензий на что-то, отдалённо напоминающее человечность. Она ненавидела себя. Горячей, едкой, физической ненавистью, которая жгла изнутри сильнее, чем боль в сломанной руке. И при этом, парадокс выживания, она знала, что сделала это необходимое зло. В жестокой арифметике Синеграда, где её репутация была её единственным капиталом, а благосклонность сильных — единственной защитой от участи таких же, как эти двое, этот поступок был инвестицией в завтрашний день. Грязной, кровавой, но инвестицией.       Как же так? В глубине души, под слоями брони и цинизма, тлел слабый огонёк мечты об искуплении. О том, чтобы однажды смыть с себя всё это. Но её прошлое было не каменной стеной, и его невозможно было обойти. Оно было тягучей, чёрной трясиной, в которой тонули тысячи лиц. Солдаты противника на полях сражений, рейдеры в заброшенных секторах, агенты враждебных фракций… Ни один из них, ни десять, ни сотня не оставили в её душе и царапины. Она была орудием, и орудие не рефлексирует. Но почему же теперь? Почему эта хрупкая девушка с чаем и этот яростный, сломленный горем мужчина переломили что-то внутри с таким сухим и чётким хрустом, похожим на звук ломающейся её собственной кости? Ответ пришёл сам, простой и безжалостный: потому что на войне ты убиваешь тех, кто тоже убивает. Это честный, чудовищный, но обезличенный обмен. Здесь же… Она стёрла с лица земли не врагов, а будущее. Уничтожила ту редкую, хрупкую вещь в самое тяжелое время — надежду, пустившую корни даже в бетонной и морозной пустыне. Илона убила не солдат, а мирных жителей. Гусарка провела здоровой рукой по лицу, как бы стирая не только усталость, но и налипшую на кожу маску былой уверенности. Её ладонь ощутила шероховатость засохшей крови у виска, след от удара прикладом. Стиснув зубы так, что свело челюсти, она отбросила все эмоции в тёмный угол сознания и заперла его на тяжёлый, ржавый замок. Боль в руке превратилась из пытки в информацию: перелом, нужно зафиксировать, обезболить позже. Сейчас — завершить дело. Она активировала чип за ухом. Лёгкое жжение, вспышка цифрового шума в восприятии, и затем спокойный, лишённый всяких эмоций голос внутреннего диспетчера. «Ну что, сдохли?» — вопрос был задан с такой бытовой простотой, будто спрашивали о доставке продуктов. «Да», — ответила Илона. Координаты встречи всплыли в её визоре. Окраина района. Доказательства обязательны. Связь прервалась. Тишина снова заполнила пространство, но теперь это была тишина задачи, которую нужно выполнить, ее самая отвратительная часть.       Она вернулась в комнату. Запах ударил в ноздри с новой силой. Илона не смотрела на их лица, видела только анатомические ориентиры. Найдя в подсобке старый, пропахший плесенью и машинным маслом грязный брезентовый мешок, кровь на котором была бы слишком красноречива для любопытных глаз патруля или соседей-мародёров, взяла его. Илона разожгла в печурке-буржуйке жаркий огонь, используя обломки мебели. Пока металл раскалялся, она, действуя одной правой рукой, с хирургической точностью выполнила свою мрачную работу. Тот самый клинок, что парировал ружьё и скользил по горлу Жени, снова выполнял свою функцию. Звуки были ужасны, и гусарка отсекла всё лишнее, оставив только требуемые «доказательства». Затем раскалённым на огне обломком металлической трубы она прижгла места разрезов. Шипение, запах палёной плоти, едкий дым, исходящий от повисшим под безжизненным лицом жертвы куском шеи — это было не из жалости и не для сохранения «товарного вида», а суровая необходимость, чтобы мешок не протек. Готовые «трофеи» она уложила на дно мешка. Они заняли удивительно мало места, и груз её грехов теперь имел физический вес и объём. Её собственный тёмно-бордовый плащ сливался с пятнами крови, делая едва различимыми. Но на каменном, лишённом эмоций лице успели запечься брызги и мазки. Илона подошла к раковине, где Женя мыла кружки, и ледяная вода обожгла кожу. Она тёрла лицо, смывая с него не только кровь, но и следы чужой жизни, впитавшиеся в поры. Вода в раковине окрасилась в розовый, потом в ржавый цвет. Она вытерлась обрубком относительно чистого полотенца, оставив кожу стянутой, холодной и чистой. Слишком чистой для того, что она только что сделала. Накинув мешок на плечо, она в последний раз окинула взглядом капсулу выживания, ставшую склепом. Свеча догорала, и тень на стене плясала в такт их последним судорогам. Порядок был окончательно нарушен. Хаос и смерть восторжествовали. Она вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Пусть войдёт кто угодно, разграбят это ледяное царство надежды до основания. Ей было всё равно.       Улица встретила её тем же леденящим безразличием. Снегопад усилился, затягивая мир в мягкую белую пелену. Варги исчезли, уйдя рыскать в другие дворы, а рюкзак, чёрный комок в сугробе, был на том же месте, где она его бросила, — печальный памятник её секундной слабости, которая обернулась минутами кошмара. Илона осмотрела улицы. Ни души. Окна соседних домов были тёмными и слепыми. Никто не видел. Никто не станет свидетельствовать. Подняв рюкзак и взвалив его на то же плечо, что и мешок, двойная тяжесть почти пригнула её к земле. Каждый шаг сопровождался болью в сломанной руке, отдаваясь в висках тупым и ноющим, но спадающим эхом. Илона зашагала в сторону сияющих неоновых шпилей центра, оставляя за спиной мрачный жилой комплекс, растворившийся в снежной мгле. Окончательное и бесповоротное осознание настигло её. Ужасное прошлое, все те тысячи, чьи лица она даже не запомнила, теперь обрело две новые, уже чёткие маски, которые будут следовать за ней, как шрам на душе, который никогда не зарастёт, а будет лишь саднить при каждом воспоминании о чае, несбывшейся мечте, о доме у горы и взгляде зимнего рассвета, помутневшем в последнем немом вопросе. Илона шла, согнувшись под своей ношей, по заснеженным и разбитым улицам «Колодца». Впереди была долгожданная встреча, деньги, возможность залатать физические раны и купить себе ещё немного времени в этом жестоком городе. Но в той самой глубине, куда она теперь боялась заглядывать, уже зияла пустота. Новая, более страшная: пустота палача, который на мгновение увидел в своей жертве человека и теперь уже никогда не сможет забыть этого взгляда.

***

      Илона, согнувшись под двойной тяжестью, шагала по окраинным улицам «Колодца», которые постепенно сменялись чуть более ухоженными, но не менее безлюдными в этот час. Снег хрустел под сапогами, единственный звук в мире, погружённом в белый и беззвучный карантин. Она вышла к месту встречи — узкому служебному переулку, зажатому между громадами когда-то промышленных, а ныне полузаброшенных складов. Его отгораживала от главной артерии глухая каменная стена. Жёлтый, больной свет редких фонарей, чьи стёкла были покрыты вековой грязью и инеем, отбрасывал на растоптанный и засаленный снег длинные тени. Они колыхались, лишь усиливая гнетущее ощущение ловушки. Мерцание этих ржавых светильников не разгоняло мрак, а только подчёркивало его глубину, выхватывая из тьмы пятна облупившейся краски, граффити и ржавые подтёки на стенах. Илона остановилась, прислонившись к холодной кирпичной кладке. Её дыхание вырывалось частыми клубами пара. Боль в руке пульсировала синхронно с сердцебиением. Она сканировала переулок. Никого. И тогда из тени, отлитой углом здания, выступила одна-единственная пожилая фигура. Но в её появлении не было ничего от старения или слабости. Это было явление, ведь материализовалась она из мрака, словно сама тьма сгустилась и приняла форму, украшенную немыслимой роскошью. Её шуба из меха трумбо, ослепительно-белая даже в этом тусклом свете, казалась куском полярного сияния, упавшего в грязь. Каждое движение сопровождалось властным скрипом дорогой кожи не только перчаток, но и, казалось, её собственной, пропитанной властью натуры. Бриллианты на её пальцах ловили жалкие лучи фонарей и преломляли их в ядовитые искры. В одной руке — сумка из кожи неведомого существа, в другой — знакомая тонкая сигара в нефритовом мундштуке, от которой струился пряный дорогой дымок, невыносимо контрастирующий с запахами переулка. Она заняла пространство своим присутствием. Стояла посреди заснеженного прохода, и казалось, что снег подтаивает от исходящего высокомерия. Узкие, кровоподтёчного цвета губы были изогнуты в усмешку, которая не имела ничего общего с весельем. Это была гримаса удовлетворённого хищника, обнажившего клыки. Глубоко запавшие маленькие глаза мерцали под нависшими веками. Они отражали пламя абсолютной безнаказанности. Один только вид заставлял инстинктивно съёжиться, почувствовать себя букашкой под взглядом существа, для которого понятия «человеческая жизнь» было абстракцией, вроде курса акций на дальних биржах. Илона, превозмогая тошнотворную боль, выпрямила спину, затем неспешно, стараясь не выдать хромоты от травмы, приблизилась по хрустящему снегу. Длинный брезентовый мешок соскользнул с её плеча на землю между ними. Воздух в переулке, казалось, замер, становясь почти непроницаемым для дыхания.       Дама не шелохнулась. Она лишь поднесла сигару к губам, сделала неспешную, но желанную затяжку и выпустила дым колечком, которое медленно поплыло в жёлтый свет фонаря.       — Давай сюда мешок, милочка, — её голос не был громким, но обладал свойством резать слух, как туго натянутая струна. В нём не было ни дряхлости, ни хрипоты. Лишь абсолютная и отполированная до блеска высокомерная власть, обёрнутая в фальшивую фамильярность.       — Поглядим на качество проделанной работенки. Небось, из гусарской шайки все такие старательные? Или только те, кому за жалкие гроши в Синеграде двери открываются? — её тон был насмешливой иглой, предназначенной унизить ещё до того, как сделка будет завершена.       Илона, стиснув зубы, не ответила. Она с тяжелым вздохом заканчивающегося терпения толкнула мешок носком берца, чтобы он скользнул на полметра ближе, и не думая подносить товар к ногам «госпожи». Старуха не проявила ни нетерпения, ни брезгливости и медленно, с театральной неспешностью, опустилась на корточки. Движение было удивительно пластичным для её возраста, и роскошная шуба коснулась грязного снега, но, казалось, даже грязь не смела пристать к этому меху. Костлявыми, затянутыми в алую кожу пальцами, унизанными кольцами, она развязала грубый шпагат на горловине мешка. Фонарь скупо освещал процедуру. Заглянув внутрь, на её лице не дрогнул ни один мускул. Ни отвращения, ни триумфа. Только клиническая оценка. Она изучала содержимое так, как ювелир изучает огранку камня, а гурман — цвет вина. Её дыхание, ровное до этого момента, стало чуть более шумным и учащённым. Не от волнения, а от чего-то иного, почти сладострастного любопытства. Старуха медленно повертела мешок, чтобы свет упал под другим углом, убедившись в полноте перекатывающегося внутри «улова». Затем её лицо расплылось в неприятную улыбку, гримаса безраздельного удовлетворения не только от выполненного заказа, но и от самой возможности вот так хладнокровно рассматривать отсечённые головы своих врагов. В её глазах на миг мелькнула не тень сожаления — о жертвах она и думать не могла. Мелькнула тень досады, что она не могла собственными руками совершить акт насилия, что пришлось нанимать инструмент. Грязный, но эффективный. Она выпрямилась, отряхнув несуществующую пыль с перчаток.       — Вполне удовлетворительно, — произнесла она, и её голос снова обрёл ту сладковато-скрипучую интонацию.       — Чисто, аккуратно. Без лишнего пафоса. Ценю прагматизм, — её костлявая рука нырнула в сумку. Она извлекла четыре физических токена — пластины размером с игральную карту, матово-чёрные, без опознавательных знаков. На их поверхности мерцал едва заметный узор — криптографическая насечка. Предметы абсолютной анонимности и невероятной ценности. Она протянула их Илоне, не делая ни шага навстречу. Жест был броском милостыни.       — Ну, дорогуша, считывай, — произнесла она, и в голосе зазвенела откровенная игривость.       — Узнаешь, какая там сумма. Надеюсь, твои гусарские глазомеры и аппетиты соответствуют друг другу. Хотя, судя по твоему… скромному виду, любая сумма покажется тебе состоянием.       Каждое слово было обёрнуто в бархат, начиненный битым стеклом. Хрипловатый голос скрипел, как несмазанная дверь в склепе, царапая не только слух, но и душу. В нём слышалось наслаждение от собственного превосходства, власти давать или не давать. Илона молча взяла токены. Пальцы её правой руки, загрубевшие и в трещинах, контрастировали с изящными пластинами. Она активировала чип, и в её визоре, наложенном на реальность, всплыли цифры. Сначала одна сумма. Потом вторая, прибавившаяся к первой. Третья. Четвёртая. Пятнадцатая... Её красные глаза расширились не от жадности, а от немого шока. Это была сумма, которая переписывала правила, за которую в Синеграде покупали небольшие частные предприятия, легендарное оружие, пожизненную неприкосновенность в определённых кругах. Сумма, по сравнению с которой её прежние гонорары были жалкими грошами, а жизнь обитателей «Колодца» — и вовсе статистической погрешностью. Напряжение, копившееся в её теле с момента боя и момента убийства, сменилось чем-то иным — тяжёлым и свинцовым, оседающим в самом нутре. Эти деньги пахли вечными оковами и являлись дьявольским даром, который был отнюдь не светлым, а чёрным и дурманящим, как тяжёлые наркотики.       — Ох, я знаю этот взгляд, — проскрипела старуха, наблюдая за ней с нескрываемым удовольствием.       — Глаза, полные предчувствия. Умная девочка. Послушай, ты отлично проделала свою работу. Неожиданно чисто для твоего… вида. Я, пожалуй, пересмотрю свои взгляды относительно твоей ксенорасы. Оказывается, из вас можно делать не только пушечное мясо, но и довольно тонкие инструменты, — она сделала ещё одну затяжку, выпустив дым прямо перед лицом Илоны, будто окуривая её, ставя метку.       — Если не против заработать ещё столько же, можешь время от времени работать на меня. Я свяжусь с тобой, когда ты снова мне понадобишься. Через те же каналы. Отказываться, — она сделала микропаузу, и её глаза сузились до ледяных щелочек, — я бы не советовала. Невыгодно для твоего дальнейшего… пребывания в городе. Имей в виду, теперь ты под моей опекой. Твёрдой, но опекой.       Фраза пронзила Илону, и на мгновение мир вокруг перекосился, пробуждая давно забытое ощущение несмываемой метки, клейма вечной принадлежности. Оно накрыло её, такое густое и знакомое, как запах имперских казарм: ладан, пыль и холодная сталь власти. Одиннадцать лет она не слышала этого властного, сладко-ядовитого тона, обволакивающего тебя, как шелковая петля. Тон графа Малькреди, её бывшего командира и одного из благодетелей Империи. «Ты орудие, а орудие должно знать свой футляр, ксено-выродок». Она терпела и гнула спину, потому что за стенами его владений для такой, как она, были только голод и смерть. Терпение её не было бесконечным, но оно было прагматичным. До того самого дня, когда чаша переполнилась, и её служба Империи закончилась не почетной отставкой, а зверским убийством графа в его же покоях и дальнейшим побегом за несколько часов до того, как её имя появилось в приказах о смертной казни. Она сбежала от этого тона, взгляда и от ощущения себя вещью в чужой витрине, будучи даже на посту главнокомандующего. И вот он вернулся. Обёрнутый в баснословную роскошь и дым дорогой сигары, но несущий ту же самую невыносимую суть. Те же невидимые цепи. «Нежной, конечно. Но твёрдой». Это был очередной контракт, возврат в клетку. Илона кивнула старухе, и та молча развернулась с мешком в сжатой ладони, и её фигура, не оглядываясь, поплыла обратно в тень, откуда появилась. Её белый мех на миг слился со снегом, затем поглотился тьмой между складами, оставив после себя лишь лёгкий запах дорогого табака и ощущение ледяного прикосновения к самому позвоночнику. Словно душа, которую она никогда и не имела, окончательно испарилась, унося с собой «доказательства» и последние призраки какой-либо человечности из этого места.       Илона стояла одна. Гладкие токены были зажаты в её потной ладони. Они даже в виртуальном отображении казались тяжелее свинца и всей земли под её ногами. Она стояла в тенистом переулке, и её кошмарный внутренний раздор не знал конца. Он кричал, рвал на части. Одна часть, дрессированная и прагматичная, уже подсчитывала, на что можно потратить эти деньги: лечение, новая экипировка, взятки, билет в самую глубь этого ада. Другая часть, та самая, что только что проснулась и теперь истекала кровью, кричала, что эти деньги — плата за её окончательную и бесповоротную смерть как чего-то, что могло бы когда-нибудь искупить свои грехи. Страшное дело было совершено. Теперь предстояло нести тяжесть последствий. Начисленные кредиты были авансом за все те тёмные дела, что последуют при работе с этой старухой. За то, чтобы навсегда стать удобным, безотказным орудием в её изящных и драгоценных руках. Она судорожно выкинула теперь уже пустые токены в грязный снег. Затем повернула обратно, в сторону тусклых огней, ведущих к выходу из города. Илона отправилась в гостиницу, чтобы просто упасть в полной тишине.

***

      Медленно подступающий вечер был густым, как смола, и напитан проникающей сыростью. Шагая по пустынным, укутанным в снежное полотно улицам, Илона пыталась заставить свой разум стать пустым, гладким камнем, о который разбиваются любые мысли. Но тени паутиной цеплялись за неё. Она отчётливо ощущала упругое сопротивление плоти под клинком, короткий, прерывистый выдох, тепло крови на тыльной стороне ладони. Голубые глаза, застилающиеся плёнкой. Хруст собственной кости, отдававшийся эхом в том самом месте, а затем хруст чужой шеи. «Нет, достаточно». Это был мысленный приказ, отданный самой себе на том зверином уровне, где обитала её воля. Она совершила внутри себя хирургическое действие — взяла и вырвала из грудной клетки целый клубок чего-то тёплого, пульсирующего и болезненного. Сожаления, угрызения, жалость, весь этот ненужный человеческий хлам. И выбросила в мрак замерзающего переулка. Настоящий гусар всегда умел это делать, умел превращать свою душу в заброшенную крепость, где ветер гуляет лишь по пустым коридорам. В крепости стало тихо. Пусто. Холодно. Как и должно быть. Она зашагала быстрее, берцы с силой вминали хрустящую наледь. Ей нужно было уйти отсюда прочь от этих покосившихся, чёрных от копоти и отчаяния домов-гробов. Каждое окно, тёмное или слабо освещённое дрожащим огоньком, казалось глазницей, из которой на неё смотрела безысходность. И на лице её, застывшем в привычной маске, дрогнул уголок рта. Неосознанная, едва уловимая ухмылка. Илона понимала, с теми деньгами, что лежали на её счету, эта участь — сгинуть в ледяной трущобе, как свернувшийся в дверном проёме бездомный — ей больше не грозила. Она перешла в иной класс, кто не влачит своё существование. Злая и циничная мысль пронеслась в её сознании: «Я вырвалась. А вы — нет. И никогда уже не вырветесь. И в этом ваша вина. Слабость. Неумение взять то, что нужно». Мысль была настолько чудовищной в своей простоте, что даже её собственный разум на секунду замер, не желая признавать её своей. Она проходила мимо фигур, закутанных в тряпье, не видя в них людей — лишь часть пейзажа, элемент декора этого бедного района. Дети с большими пустыми глазами? Статистика. Она не могла позволить себе сострадание.       Выйдя из зловонных улиц «Колодца», она подошла к огромным городским воротам. Охранник, одетый в поношенную броню, стоял, прислонившись к стене, и прищурился, глядя на неё. Его лицо со шрамами и морозными морщинами растянулось в ехидной улыбке. «Уже уходите?» — бросил он, в его голосе была лишь привычная издевка старого фронтовика, видавшего и не таких. Возможно, он и вправду где-то на периферии воевал рядом с гусарами или против них. Знал, что они такое, и презирал за это, но не боялся. «Не понравилось у нас? Небось, своего нахватались?» Илона промолчала. Пустые красные глаза уставились на медленно отъезжающую в сторону массивную створку. Она подняла голову, взгляд скользнул по пятнадцатиметровой стене, увенчанной колючей проволокой и мерцающими сенсорами. Там, наверху, в тёплых будках, сидели другие стражи, водили лучами сканеров по фигурам внизу. Она была для них просто пятном на радаре, которое нужно отследить до выхода. Ни больше ни меньше.       Гостиница возникла в пригороде, как заплатка на рваной одежде. Илона вошла внутрь, и волна спёртого, но долгожданного тёплого воздуха обволокла её, заставив содрогнуться от контраста. В прихожей пахло старым деревом, дешёвым очистителем и чем-то ещё — сладковатым и химическим. За охранной стойкой у выхода, подпирая голову рукой, дремала Черри. Её массивная фигура в грязно-фиолетовом свитере, растянутом на животе, казалась уже неотъемлемой частью интерьера, ещё одним предметом мебели, покрытым плёнкой вечной пыли и лени. Несколько седых дредов выбивались из-под засаленной кепки. Илона, не говоря ни слова, оплатила выведенную у стойки регистрации сумму. Система беззвучно проглотила девятьсот кредитов с ее чипа — сумму, которая час назад казалась бы ей значительной, а теперь была меньше, чем мелочь в кармане после крупной сделки. Сотрудник протянул ей ключ-карту. Номер был таким же, каким она его оставила: узкая койка, стул, крохотный столик и заветная кровать. На столике всё так же лежала потрёпанная книжонка — наследие «сектантки», предыдущей цели, которую она так и не успела поймать на площади. Дверь закрылась с глухим щелчком и только тогда тело позволило себе сдаться. Адская, пульсирующая боль в левой руке, которую она гнала вглубь адреналином и яростью, наконец вырвалась на свободу. Она ахнула, стиснув зубы, и почти вслепую, одной правой рукой, стала стягивать с себя плащ и разгрузку. Броня рухнула на пол, а сама она повалилась на койку, стараясь уложить повреждённую руку в наименее мучительное положение. Боль была яркой, но усталость была сильнее. Она накрыла её волной, унося в беспокойный сон, где голубые глаза смешивались с искрами от приклада и запахом амброзии.       Её вырвал из небытия резкий и наглый стук в дверь, от которого задрожала перегородка. Сердце в груди рванулось в бешеную скачку, инстинктивно швырнув её в состояние боевой готовности. Она села на кровати, правая рука уже потянулась к ножу на поясе. За грязным стеклом окна — кромешная тьма. «Часа четыре проспала. Не больше». Стук повторился. Ещё громче, настойчивее.       — Кто? — она встала, подошла к двери, прижалась ухом к холодной поверхности. Нож уже плотно лежал в её рабочей руке.       «Красноглазая! Ты?» — прохрипел за дверью знакомый прокуренный голос, в котором смешались хрипотца и какая-то дежурная бодрость. Илона выдохнула. Камень с плеч. Не смерть. Не правосудие. Всего лишь Черри. Она отщёлкнула замок. На пороге стояла мусорщица, заполняя собой весь проём. Её фигура всё в том же грязно-фиолетовом свитере казалась ещё массивнее при свете лампы в коридоре. Лицо, похожее на высушенную и потрескавшуюся глину, расплылось в широкой, почти беззубой улыбке. Маленькие и острые, как чёрные бусинки, глаза блестели химическим блеском. От неё пахло потом, дешёвым синтетическим дымом, чем-то кислым и тем сладковато-медикаментозным запахом, что всегда витал вокруг неё — следы её «генетической зависимости».       — Ну, здарова! — рявкнула Черри, и её смех прозвучал как скрежет железа по камню.       — Мне коллежка мой, Снюх, сказал: «Снова это чудовище с багровыми шарами номер сняло». Думала, сгинула ты в городе, честно говоря, — не дожидаясь приглашения, она ввалилась в комнату, грузно опустившись на единственный стул, который жалобно скрипнул под её весом. Быстрый и цепкий взгляд, несмотря на мутноватый блеск, скользнул по гусарке.       — Мать твою, да ты как зо-о-о-мби выглядишь! — проскрипела она, растягивая слова.       — Синяки под глазами — тебе бы недельку поспать. И выпить не помешало бы. Сушняк, что ли, напал? Губы у тебя, как у мертвяка.       Илона молча наблюдала за ней, отступая к кровати, чтобы сохранить дистанцию.       — Ты же по поводу задания с сектанткой ввалилась? Я права? Честно, думала, ты про неё забыла уже. В прошлый-то раз ты под таким кайфом была, я мешать не стала, — полуигриво и с издевкой вспоминала Илона.       — Или ты даже в таком состоянии способна что-то запоминать?       Черри склонила голову набок, дреды качнулись.       — Малость пригубила порошка, бывает, — Черри махнула рукой, и Илона заметила свежий след от укола на её тёмном предплечье.       — Между прочим, без этого добра нам совсем хана — нервы шалят, а реальность слишком… резкой становится. Так что с сектанткой-то? Добила пушистую беглянку?       Илона хотела рассмеяться прямо в эту морщинистую и наглую морду. Хотела сказать, что теперь ей плевать на эту сектантку и на жалкую тысячу кредитов, что висят на том задании. Что она прикоснулась к таким суммам, о которых этот обкурок даже мечтать не смеет. Но она сдержалась. Хвастаться богатством — верный путь навлечь на себя неприятности. А отказываться от задания — дурной тон, что ставит под сомнение её профессионализм в узких кругах.       — В процессе, — сухо ответила она.       — Войдя в город утром, меня как диковинку обступили. Потом силовики МОООПа сопроводили до своей конторы. Поэтому упустила нашего «пушистика».       — Твою мать, чтоб тебя! — Черри свистнула, шлёпнув ладонью по своему колену.       — Ну да, ты же на виду, как ёлка на площади. Хотя… ты бы и так на людях её не прикончила, верно? Ещё подвернётся случай, не сомневайся. Вид у тебя, я погляжу, не только уставший. С рукой что-то? Отлежала?       Илона взглянула на свою левую руку, которую инстинктивно прижимала к телу всё это время.       — Нет, не отлежала. Слушай, здесь врачей нет? Настоящих.       Черри прищурилась, её блестящие глазки-бусинки стали ещё меньше.       — А что такое? Может, я смогу помочь? Я в своё время много чего повидала и вправила. Когда-то даже динамит зашивать в чужом желудке приходилось.       — Я же говорю, «врачей», — в голосе Илоны прозвучало отчётливое презрение.       — У наркоманки разве есть навыки в медицине?       — Это ты зря! — Черри фыркнула, но обиды не показала. Её эмоции были такими же плоскими и химическими, как и её бодрость.       — Когда понадоблюсь, а обращаться будет не к кому, притопаешь снова, уверяю. Показывай давай, что у тебя там. Небось, порез какой?       — Перелом, — коротко бросила Илона.       Черри замерла на секунду. Потом медленно свистнула.       — Где успела? В городе накосячила?       — Поможешь или нет?       — Помогу, помогу, не дёргайся. Сиди.       Черри поднялась с визгом стула и вышла в коридор, через минуту вернувшись с небольшим потрёпанным пластиковым кейсом аварийной аптечки. Внутри, среди обрывков стерильной упаковки и перепутанных бинтов, лежали: автономный биоклей в одноразовом шприце-аппликаторе, самостягивающийся полимерный бинт с ионами серебра, ампулы с анестетиком и несколько плоских, похожих на жевательную резинку пластырей с нанороботами для подавления воспаления — контрабанда с какого-то фригейта. Работала Черри удивительно ловко для своего вида и состояния. Её толстые, покрытые шрамами и пятнами серые пальцы были нежными и точными. Она аккуратно высвободила руку Илоны из рукава, ощупала место перелома и, не глядя на лицо пациентки, принялась за дело. Сначала — инъекция анестетика в несколько точек. Потом наложение биоклея вдоль линии предполагаемой трещины, его тут же зафиксировал самостягивающийся бинт, который, соприкасаясь с кожей, начал мягко пульсировать, массируя ткани и вводя ионы серебра. Поверх — жёсткая, но гибкая полимерная лангета, активированная голографическим интерфейсом прямо на кейсе. Она защелкнулась вокруг предплечья с тихим щелчком. И, наконец, пластырь с наноботами, который Черри прилепила на тыльную сторону ладони.       — Готово, — отдышалась Черри, вытирая лоб тыльной стороной ладони.       — Не хватало только спирта для полного счастья, но его тут нет. Как ощущения?       Илона подвигала пальцами. Боль была, но теперь это была тупая, далёкая тяжесть, а не острый и режущий огонь. Бинт и лангета плотно, но не сковывающе держали руку.       — Приемлемо, — кивнула она.       — Спасибо.       — Не за что. Советую в бар сходить, дух перевести и от боли отвлечься. Как раз время позднее уже, — Черри щёлкнула пальцами, и на её запястье, под грязным рукавом, мелькнули голографические часы.       — Полночь. В «Альноре» как раз самое веселье начинается. Тоже бы сходила, зараза, вот только смена не позволяет. Рука сильно болит? Мало ли кому морду бить придется.       Илона встала, проверяя, насколько она может двигаться. Боль отступила, превратившись в фоновый шум.       — Боль? — она нахмурилась, как бы прислушиваясь к себе.       — Я пока тебя слушала, забыла, что у меня вообще рука сломана.       Черри грохнула своим грубым, раскатистым смехом.       — Славно! Значит, работала не зря! Ладно, красноглазая, отдыхай. Или бухай, что подсказывает сердце, — с этими словами она поднапряглась, кейс защёлкнулся у неё под мышкой, и она, не прощаясь, выкатилась из комнаты, оставив шлейф своего характерного запаха.       Илона постояла несколько минут в раздумьях. Решение пришло быстро. Сидеть здесь и слушать, как в тишине на неё наплывают ненужные воспоминания, было хуже любой физической боли. Она натянула свой красный плащ поверх лёгкой разведброни, убедилась, что нож и пистолет на месте, и вышла. Спустившись по скрипучей лестнице, она миновала вновь задремавшую Черри и вышла на холодную улицу. Прямо напротив, засыпанная снегом, мерцала вывеска бара «Альноре». Из-под двери лился тусклый свет и доносился приглушённый гул голосов и механической музыки. Она направилась к нему, надеясь, что громкая пустота бара сможет заглушить тихий ад, поселившийся внутри неё.

***

      Ночь после шторма воцарилась оглушительным безмолвием. Буря намела сугробы, превратившие знакомую дорогу в поле искрящихся под тусклым светом фонарей баррикад. Каждый шаг Илоны был осторожным: нога увязала по колено, снег скрипел, цеплялся за подол плаща. Она шла, прижимая к телу поврежденную руку в эластичном лангете. Мысль о том, что путь в бар через улицу может стать таким испытанием, казалась нелепой иронией. На крыльце «Альнора» теснилась кучка людей. Путешественники, застигнутые штормом, курили, выпуская струйки пара вперемешку с дымом, и тихо переговаривались, наслаждаясь редкой передышкой и тишиной, которая казалась драгоценной после рёва стихии. Их взгляды задержались на приближающейся фигуре в красном плаще, на её бледном каменном лице и красных глазах. Илона проскользнула мимо них внутрь. Контраст был в самой плотности бытия. Снаружи ледяная и безжизненная пустота. Внутри густое, тёплое, насыщенное запахами варево жизни. Запах табака разных сортов, подгоревшего масла с кухни, дерева, пропитанного десятилетиями пива и пота, сладковатый аромат синтетических ароматизаторов от коктейлей. И самое ценное — тепло. Бармен, тот самый щеголь в бархатной жилетке поверх безупречно белой рубашки, разливал напитки, ловко жонглируя бокалами. Он кивнул Илоне, встретив ту на входе. Кивок был нейтральным, ни тени воспоминания о вчерашнем инциденте с автоматом. Либо великолепный актёр, либо действительно умел отделять работу от личного. Илона предпочла первое.       — Привет, модник. Пива, да побольше, — её голос прозвучал хрипловато после долгого молчания. Он кивнул снова, без слов, и потянулся к крану. Илона, пока он наливал, обвела взглядом зал. Той, кого она подсознательно искала, здесь не было.       — Кстати, о Веронике, — сказала она громче, чтобы перекрыть шум.       — Куда девалась? Утром еще была тут.       Бармен, не отрываясь от струи пенного напитка, пожал одним плечом.       — То есть? Ты не знаешь, где твои работники? — настаивала Илона.       Он поставил перед ней переполненную кружку, вытер руки.       — Мои работники? — в его голосе впервые прозвучала лёгкая усталость.       — Скорее, мои коллеги. Послушайте. Я не слежу за их личной жизнью и не интересуюсь причинами их… сезонных миграций. Возможно, Вероника нашла более тёплое гнездо. Или более щедрых спонсоров. Мое дело — бар. Ваше — пиво. Всё остальное не в моей компетенции.       Илона перевела кредиты и молча взяла кружку, уйдя вглубь зала, к свободному столику в углу. Сидя спиной к стене, она наблюдала, как зал жил своей жизнью. Группа шахтёров с ещё не смытой пылью в морщинах громко спорила о коэффициенте выработки. Пара торговцев в дорогих костюмах тихо вела переговоры, перебирая голо-документы над столом. Наёмники поменьше калибром, чем она, хвастались трофеями, разложив на столе какие-то странные, искрящиеся чёрным артефакты. Смех, споры, звон стекла — обычная, шумная и живая жизнь. И на какое-то время эта жизнь, её простой бытовой гул, стал щитом, приглушая боль в руке до терпимого фонового нытья, заставляя забыть о весе мешка с головами и холодных глазах старухи. Гусарка позволила себе расслабить плечи на миллиметр. Напряжение в мышцах спины и шеи начало таять. Боль в руке отступила ещё дальше, превратившись в далёкое напоминание. Она закрыла глаза на секунду, просто чувствуя это простейшее удовольствие от тепла и покоя. Мысль о Нике вернулась, навязчивая. Она хотела просто увидеть ее... Увидеть что-то неиспорченное. Тот случайный союз вчерашнего вечера, когда ангел своим спокойствием отвела от неё внимание, казался теперь странным оазисом. Илона активировала чип, мысленно вызвав код связи, который девушка оставила. Ответа не последовало. Только ровный, безэмоциональный цифровой тон: «Цель вне зоны доступа». Радиус действия чипа Илоны был почти пятнадцать километров. Для безоружной, физически слабой куртизанки, чьё единственное умение — радовать глаз и душу, это расстояние было пропастью. Жить в Синеграде? На какие кредиты? В том бедном квартале? Илона вдруг с отвращением представила её среди этих серых промёрзших коробок, таких же, как та, где… Нет. Не сейчас. Она резко осушила кружку до дна. «Не сегодня. Сегодня только шум и забвение».       И именно в этот момент шум был прерван рёвом. Со стола в центре зала поднялся гигант. Человек, чьи плечи, казалось, не помещались между спинками стульев, а бицепсы напрягали ткань поношенной тельняшки. Его самодовольное лицо было красным от выпитого.       — СЛУШАЙТЕ СЮДА, ПОДОНОЧНАЯ ФРАКЦИЯ! — его голос перекрыл все разговоры.       — Кто бросит вызов чемпиону этого помойного ведра? Армрестлинг! Ставки — жизнь или смерть! Ну, или кредиты! — он окинул зал вызывающим взглядом. Взглядом человека, который знает, что его физическая мощь — самая твёрдая валюта в этом помещении. Взгляд метнулся к шахтёрам — те только хмыкнули, по торговцам — те демонстративно углубились в голограммы, по мелким наёмникам — те избегали контакта глаз. И остановился на угловом столике. На женщине в красном плаще, с бледным лицом и пустыми красными глазами, которая только что залпом выпила пиво.       — ЭЙ, КРАСОТКА СУРОВАЯ! — рявкнул он, и в его голосе зазвенела пьяная издевка.       — Как насчёт того, чтобы помериться силёнкой? Или гусары только по-тихому, со спины умеют?       Тишина в баре стала вдруг густой и липкой. Все взгляды устремились на Илону. В этих взглядах было всё: любопытство, предвкушение, жажда зрелища. Илона медленно подняла глаза, лицо оставалось каменным.       — Не стыдно чемпиону даму с поврежденной рукой на поединок звать? — голос стал низким и ровным.       — Так, значит, пересиль себя! Или отказываешься? — неожиданно громко, с фальшивой театральностью, врезался голос бармена. Он стоял за стойкой, и на его бесстрастном лице играла тонкая, ядовитая улыбка — его маленькая, пассивно-агрессивная месть. Он хотел видеть её униженной, чтобы все видели.       Ответом Илоны было четкое движение. Она достала из-под плаща небольшой, стилизованный под старую банку металлический цилиндр с «Go-соком». Открутив одним движением крышку, она залпом выпила содержимое, ощущая вкус жидкой батарейки с привкусом меди и искусственной вишни. Эффект был мгновенным. Мир вокруг приобрел кристально болезненную чёткость. Шум в баре распался на отдельные голоса, звон стекла, скрип половиц. Боль в руке исчезла, растворилась в волне неестественной силы, которая наполнила каждую мышцу. Сердце забилось ровно и мощно, как турбина. Расширенные зрачки стали острыми и аналитическими. Она видела каждую пору на красном лице силача, дрожание его руки от возбуждения и блеск в глазах бармена. Гусарка встала, оставляя плащ на спинке стула. Встала во весь рост, и теперь её фигура в практичной, обтягивающей разведброне не казалась такой хрупкой. Мышцы обозначились чёткими жёсткими контурами. Лангета на руке выглядела не повязкой калеки, а частью тактичного снаряжения.       — Готовьте стол, — произнесла она лишённым всяких эмоций голосом.       Зал взорвался. Аплодисменты, свист, рёв. Скука вечера была разбита вдребезги. Стол быстро очистили от кружек, двое посетителей с серьёзными лицами придвинули его на середину. Илона и силач сели друг напротив друга. Локти легли на липкую от пролитых напитков поверхность. Его ладонь была огромной, мозолистой, горячей и влажной. Её ничуть не меньше, но сухой, с тонкими и жёсткими пальцами. Они сцепились. Бармен, забыв о своей мнимой нейтральности, встал между ними, играя роль распорядителя. «Дамы и господа! — его голос звенел фальшивым энтузиазмом. — Ставки принимаются! Справа — наш непобедимый колосс, гордость заведения! Слева —…»       — Наёмница.       — Наёмница! — повторил бармен.       Началась лихорадка. Токены, патроны, облигации на провиант — всё полетело на кон. Толпа разделилась. Большинство, разумеется, было за силача. Но нашлись и те, кто, увидев холодную решимость в гусарских глазах и профессиональную выправку, рискнули поставить на аутсайдера.       — Наёмница, значит? — силач, не отпуская её руки, ухмыльнулся. Дыхание пахло перегаром и дымолистом.       — А ты откуда взялась такая, красноглазая?       — С самого юга, — ответила Илона так же тихо, глядя прямо ему в глаза.       — Из пустыни, где камни плавятся от солнца.       — Вот это тебя закинуло. Точно не твоя зона.       — Практически весь юг под бомбы попал. Весь народ на север сбежался. Вот и я за ними. За клиентами. Или у тебя варианты есть, как под токсичными осадками рис выращивать?       — Не, не слыхал про такое, — силач фыркнул.       — И как тебе, север наш?       — С морозом на «ты». Не жалуюсь.       — Много тут заработала? — в его голосе зазвенела неприкрытая алчность.       — Ты мне в бухгалтера набиваешься? — в голосе Илоны впервые прозвучала лёгкая, опасная искорка.       — Хватит. Готовься.       Бармен, видя, что предстартовый психоз исчерпан, поднял руку.       — Внимание! Отсчёт! Три… Два… ОДИН!       Напряжение, копившееся в зале, лопнуло. Две руки, сцепившиеся в смертельной хватке, превратились в статичную и дрожащую арку. Мускулы на плечах и предплечьях участников вздулись, обтянутые кожей, как тросы. Вены выступили синими шнурами, и стол заскрипел. Силач рванул сразу, пытаясь сломить сопротивление одним мощным рывком, его стратегия была простой. И она почти сработала. Рука Илоны дрогнула, поползла вниз на сантиметр. В зале взвыли те, кто поставил на него. Но она не сломалась. Go-сок и годы тренировок делали своё, сопротивление было не грубым упорством, а точной, выверенной работой мышц. Она не тянула его на себя, а держала и создавала неподвижную точку опоры, в которую он упирался всей своей массой. Её локоть не дрогнул. Минута. Другая. Силач начал тяжело дышать. Пот струился по его багровеющему лицу. Удивление и злость загорелись в его глазах. Он не ожидал такого сопротивления и рванул снова, уже не скрывая усилия, вставив в движение вес всего корпуса. Стол накренился, ножки завизжали по полу. Илона почувствовала, как её рука снова поползла вниз, и видела торжество в его глазах. Слышала нарастающий рёв его сторонников и видела самодовольную ухмылку бармена. И тогда внутри неё что-то щёлкнуло, то самое. Инстинкт хищника, чистая и нерассуждающая воля к победе любой ценой. Низкое и глубокое рычание вырвалось из неё. Она вложила в свою хватку всю свою историю: все годы борьбы, ту боль, все смерти, которые она причинила и которые едва не причинили ей. Её пальцы, казалось, впились не в его ладонь, а в саму его волю. Хватка стала нечеловеческой. Неудержимой. Силач ахнул. Его торжество сменилось паникой. Он попытался помочь себе второй рукой, упираясь ею в край стола — явное нарушение. Бармен, видевший это, сделал вид, что не заметил. Но было уже поздно. Рычание Илоны переросло в короткий и неистовый вопль. А рука медленно, с непреложной силой, плавно пошла вверх. Как гидравлический пресс. Рука противника, несмотря на двойное усилие, не выдержала. Она дрогнула, сломалась в запястье и с глухим костяным стуком ударилась тыльной стороной о стол. Тишина.       А потом — взрыв. Зал взревел так, что, казалось, с потолка посыпалась штукатурка. Те, кто поставил на Илону, вопили от восторга, хлопали друг друга по спинам. Проигравшие матерились, швыряя на пол токены в виде пластиковых карточек и кулонов. Сам силач сидел, ошеломлённо глядя на свою побеждённую руку, на лице смесь боли, унижения и непонимания. Илона встала. Дрожь от адреналина и стимулятора проходила по всему телу. Она подняла свою правую руку, которой только что одержала победу, и сжала её в кулак. Простой, варварский жест триумфа.       — ДА! — вырвалось у неё, голос сорвался на хрип.       — МАТЬ ТВОЮ! ДА!       Толпа подхватила. Её окружали и хлопали по плечу. Она позволила себе даже улыбнуться. Широко, по-звериному, обнажив ровные крепкие зубы. В этот миг она была существом безрассудного торжества силы и воли. В этом оглушительном рёве, в этом море возбуждённых лиц, в этом ликовании она на мгновение нашла то, что искала: абсолютное забвение. На мгновение она перестала быть человеком с грехами и стала стихией, которая только что доказала своё превосходство. Ликование толпы, это оглушительное море торжества, было разрезано пополам. Резкий, пронзительный свисток прозвучал над головами людей. Звук был настолько неожиданным и властным, что гул стих мгновенно, будто кто-то выключил гигантский динамик. Все головы повернулись к источнику — к бармену, стоявшему с поднятой рукой. «У нас есть еще один претендент!»       Из тени у стойки, из того угла вышел он. Герман. Тот самый долговязый, вечно сутулящийся интервьюер с безразличным лицом и юными глазами-щелочками. Но сейчас он был совсем другим. Сбросив свой ободранный, пропитанный запахом старой бумаги и табаком плащ, остался в поношенных штанах и тонкой хлопковой майке. Его тело, обнажённое для взглядов, оказалось довольно атлетичным, лишённым всякого жира. Рёбра слегка проступали под кожей, ключицы выступали острыми углами, предплечья были надуты венами. Его появление вызвало гул недоумения, перешедший в напряжённое любопытство. Что этот призрак забыл на арене, только что видевшей триумф грубой силы? Илона, всё ещё стоявшая у стола, чувствуя жар победы в крови и холодный привкус «Go-сока» на языке, смотрела на него. Её взгляд бродил по его фигуре, оценивая и сканируя на предмет скрытого оружия, имплантов, хоть какого-то намёка на угрозу. Ничего. В голове пронеслась одна ясная и презрительная мысль: «Да он бы свинью не зарезал, даже если бы от этого зависела его жизнь». Но что-то было не так. Не в его внешнем виде, а в глазах. В том, как он смотрел на неё без какого-либо вызова или ненависти. А с бездонным, возможно, даже научным интересом. Как энтомолог смотрит на редкого жука перед тем, как вколоть булавку. Этот взгляд заставил что-то внутри Илоны сжаться в напряжённый комок. Но, будучи воином, любой вызов, даже самый нелепый, был для неё ритуалом, проверкой границ. Она кивнула коротко и вернулась к столу. Герман занял место напротив. Он положил локоть на стол. Его бледная, с синими прожилками вен рука выглядела жалко рядом с её ещё напряжённой, покрытой каплями пота и следами предыдущей борьбы конечностью. Толпа замерла. Воздух стал густым, как сироп. Это было уже не предвкушением зрелища, а скорее неким предчувствием. Их ладони сцепились. Его рука была ледяной, даже слишком, словно металл, пролежавший на морозе. Илона сжала её, готовясь к лёгкой и формальной победе. И… ничего. Его хватка не была сильной. Она была просто неподвижной. Как будто она сжала не руку, а стальную конструкцию, вмурованную в бетон. И тогда её пальцы, скользнув по его костяшкам, наткнулись на кольцо. На указательном пальце. Гладкое и металлическое синее кольцо «Зеон» — почти бесполезная безделушка, генератор голографических образов и… слабого сфокусированного луча, способного поджечь сигарету. В голове у Илоны вспыхнула картинка: вчерашняя метель, крыльцо гостиницы, Вероника. Голубокожая ангел, щурясь от снега, ловким движением подносит это самое кольцо к кончику её сигареты. Тончайший луч, вспышка, запах палёного табака и тихий смешок. «Откуда у ублюдка её кольцо?»       Мысль пронеслась отстранённо, но времени на раздумья не было, Илона даже не успела ничего обдумать, и Бармен, лицо которого теперь было похоже на маску ритуального исполнителя, поднял руку. «Начали!». На этот раз Илона рванула не как с силачом, а с техникой. Она вложила в движение всю мощь своей тренированной руки, подкреплённую действием стимулятора и ждала момента, когда его хлипкая рука сломается, как сухая ветка. Её рука не двинулась с места. Илона не просто встретила сопротивление, это был абсолют. Неподвижная и бездушная сила, которой, казалось, не было конца. Она увеличила давление, чувствуя, как напрягаются каждое сухожилие, каждая мышца её плеча и спины. Пот выступил на лбу, и стол под её локтем затрещал. Рука Германа не дрогнула ни на миллиметр. Лицо парня оставалось по-прежнему спокойным, как при вчерашнем «интервью». На нём не было ни напряжения, ни усилия. Только всевидящий аналитический взгляд, устремлённый куда-то в точку за её левым ухом. Зрители замерли, затаив дыхание. Они видели, как на лице победительницы, только что сокрушившей гиганта, медленно, как трещина по льду, расползается недоумение. Гусарка отчаянно зарычала, вкладывая в борьбу абсолютно всё: физическую мощь, ярость, всю выучку и волю к победе, что горела в ней с самого детства. Она боролась уже не с человеком, а с самой физикой, с законом тяготения и с неумолимой силой, не имеющей источника. И её рука дрогнула. Сначала едва заметная дрожь в запястье, затем предательский сдвиг, и ладонь неотвратимо поползла вниз. Она видела, как расстояние между её костяшками и липкой поверхностью стола сокращается. Слышала собственное хриплое дыхание. Чувствовала, как холодный металл кольца на его пальце впивается в её кожу.       Тук. Звук был глухим и окончательным. Гусарская ладонь легла на стол — поражение. Толпа ахнула единым, приглушённым выдохом шока и непонимания. Потом начался гул растерянного шёпота, переходящего в суеверный страх. Герман разжал пальцы. Его рука высвободилась из её онемевшей хватки легко, как будто он просто решил перестать её держать. Он встал, поправил майку, кивнул бармену и толпе — короткий, ничего не значащий кивок. Потом его взгляд упал на Илону. В нём не было торжества, насмешки или даже интереса, лишь вежливое безразличие. Как будто он только что завершил мелкий эксперимент. Он накинул свой ободранный плащ, и фигура «интервьюера» растворилась в толпе у выхода, а затем и за дверью. Илона сидела и смотрела на свою правую руку, лежащую на столе ладонью вверх. Она всё ещё дрожала — мелкой, неконтролируемой дрожью истощения и шока. В ушах стоял звон. Илона никогда, никогда не испытывала ничего подобного. Это было ощущение абсолютной беспомощности, как будто её собственная сила и те годы тренировок стали иллюзией, которую только что развеяли одним движением худой и бледной руки. «С ним что-то не так. Это нечестно. Наркотики? Скрытые протезы? Нейроимпланты?» — мысли метались, пытаясь найти рациональное объяснение. Но её инстинкт, тот самый, что спасал сотни раз, кричал одно: «С парнем что-то не так. Что-то чудовищно, фундаментально не так».       — Заказывать будете? — голос бармена прозвучал прямо над ухом. Он стоял рядом, держа в руке тряпку, и смотрел на неё с тем же безразличием, что и Герман. Но в глубине его глаз теплилось что-то иное: не злорадство, а скорее подтверждение.       Илона медленно подняла голову. Её горло пересохло.       — Да. Давай. Чего-нибудь холодного. Я… пропотела.       Он кивнул и через мгновение поставил перед ней очередную кружку пива. Она схватила её и залпом выпила, почти не чувствуя вкуса. Холодная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Она встала, её движения были резкими. Скинула на стул кулон-токен за пиво и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Ей необходимо было догнать призрака. Узнать и понять, но не его силу, а про синее кольцо Вероники.

***

      Улица встретила её кристальным молчанием. Переулок был пуст. Ни фигуры в плаще, ни следов на свежевыпавшем снегу. Только ряд приземистых металлических ларей — ночной рынок, давно закрытый. Их ставни были опущены и засыпаны снегом. Лишь один, в дальнем конце, слабо освещённый отблеском уличного фонаря, подавал признаки жизни. Оружейный ларек старика-гусара. Илона почти побежала к нему, снег летел из-под её подошвы. Подойдя ближе, она увидела, как оружейник суетился. Быстро и методично укладывал в огромный походный рюкзак припасы, инструменты, оружие. Его движения были лишены обычной неторопливой основательности, в них чувствовалась спешка. Сборы перед долгой дорогой.       — Отец! — крикнула Илона, ещё не добежав. Старик обернулся. Морщинистое лицо было напряжено. Увидев её, он не расслабился. Его густые седые брови сдвинулись.       — За «Крайшером» вернулась? — спросил он, не прекращая укладки.       — Извини, времени нет. Не до торговли.       — Оружие нужно прямо сейчас. Готова оплатить, — Илона почти впрыгнула в приоткрытую секцию ларька, её пальцы уже летели к чипу за ухом. Она вызвала интерфейс, нашла знакомый код старика и, не раздумывая, перевела сумму в десять тысяч. Сигнал подтверждения мелькнул в визоре гусара. Он замер, посмотрел на неё, потом на свой внутренний счёт. Его старые и острые глаза сузились.       — Что ж… — он цокнул языком, звук был похож на щелчок предохранителя.       — Раз уж так.       Он отодвинул ящик, за которым копошился, и из глубины ларька, из-под брезента, извлёк заветный «Крайшер» — памятник индустриальному насилию. Тяжёлая основа, модифицированный дробовик с коротким массивным стволом, рассчитанным на разрывные патроны калибра 900.10. Циркулярная пила, чьи зубья, сделанные из серебренного карбида вольфрама, даже в полумраке отливали смертоносным блеском. Механизм привода пилы был встроен в приклад, питался от компактного энергоядра. Рукоятка для удержания и дополнительные стабилизаторы. Весь агрегат был покрыт прочной краской угольного цвета. Старик протянул его. Вес был чудовищным даже для Илоны. Он лёг на её плечо, и, проведя ладонью по шершавому металлу, почувствовала вибрацию спящего энергоядра. Взгляд её гулял по зубьям пилы, задержался на них. В тусклом свете они казались оскалом механического зверя.       — Возьми мой АК, — сказала она, скидывая со спины своё проверенное временем старое оружие, и бросила его за прилавок.       — Продашь. Мне без надобности.       Старик снова замер, его пальцы застыли на застёжке рюкзака.       — С ума сошла? Просто так?       — Просто так. Поверь, отец, в деньгах я сейчас не нуждаюсь. Да и времени бегать продавать нет.       Старик молча подобрал АК, осмотрел его быстрым профессиональным взглядом, кивнул и швырнул внутрь небольшого помещения. Затем он затянул последний ремень и с силой дёрнул за пряжку. Рюкзак вздыбился на его согбенной спине, делая его похожим на древнюю бронированную черепаху. Он повернулся к Илоне, и его лицо, освещённое теперь только светом одинокого фонаря, стало похоже на лик сурового духа этих мест.       — И куда такая спешка? В такую ночь? — спросил он.       Илона встретила его взгляд.       — Да я, похоже, нашла причину пропажи стольких людей, — выдохнула она.       Брови старика снова сошлись. Его испещрённое шрамами лицо стало непроницаемым. Он медленно обернулся к ней всем корпусом. Снег тихо падал между ними.       — Причина эта… не в выродке кроется, который из бара вышел? — нервно спросил он.       Илону будто ударило током.       — Полагаю, что да. А тебе почём знать?       Старик не ответил сразу. Он снял с пояса длинный узкий нож в простых потёртых ножнах. Выдернул клинок на пару сантиметров. Сталь, отполированная до зеркального блеска, холодно сверкнула, отразив на мгновение свет фонаря и её собственное искажённое тревогой лицо. Он проверил остроту лезвия большим пальцем, потом вложил нож обратно. Весь ритуал занял несколько секунд, но в нём была вся та неторопливая и смертельная серьёзность профессионала, готовящегося к кропотливой работе. Потом он поднял на неё глаза. И в этих серых, поражённых катарактой глазах, глубоко посаженных под нависшими седыми бровями, что-то изменилось. Исчезла отстранённость торговца. Появилось что-то древнее и нечеловеческое, родственное ей, но и чуждое. Его слабые красные зрачки, такие же, как у неё, но покрытые плёнкой прожитых лет, сверлили темноту, как два уголька тлеющего в пепле костра.       — Потому что я тоже охочусь на ублюдка, — произнёс он тихо.       Илона почувствовала, как по спине пробежал холодок далеко не от мороза.       — Погоди… — она сделала шаг вперёд.       — С этого момента поподробнее. Кто, или что он такое?       Старик замолчал, оценивая её. Решая, стоит ли тратить слова. Потом он медленно выдохнул, и его дыхание вырвалось густым белым облаком, заслонившим на миг его лицо. Когда пар рассеялся, его взгляд стал ещё безжалостнее.       — Гемофаг, — бросил он, словно приговор.