Артефакт Бездны

      «Как вам всем известно, — начал ровный, лишённый пола и возраста голос из скрытых динамиков, — старость в конце вашей солдатской жизни станет главным недугом». На огромном матовом экране возникли бесстрастные голографические модели. Кость с микротрещинами. Позвоночник с проседающими дисками. Сетчатка глаза, покрытая мутной плёнкой. «Шрамы, — продолжал голос, и на экране расходилась кожа, обнажая слабое место, — некогда поломанные и срощенные кости, слабость, катаракта, хроническая контузия, артроз, проблемы с суставами и позвоночником. Всё это станет вашей тяжёлой ежедневной ношей. В очень далёком будущем» — слово «будущее» звучало как диагноз. «Империя ценит возраст и опыт, — голос сменил тональность, стал почти что наставительным, — но ветеран в бою должен оставаться эффективным. Несмотря на возраст» — в зале воцарилась такая тишина, что был слышен тихий гул проектора. «Рано или поздно ваше тело станет вашей тюрьмой». Фраза повисла в воздухе, тогда на экране возникла капсула совершенной обтекаемой формы, из тёмного стекла. И в её глубине пульсирующее красное свечение. Алая надпись, выгравированная по окружности, мерцала: «Люцифериум, — произнёс голос, и в нём впервые прозвучало нечто вроде торжественности, — позволит выйти из этой клетки, — камера на схеме приблизилась к капсуле, показывая молекулярную структуру препарата. — Это ваш шанс на дополнительный срок службы. Шанс на возвращение в строй и на победу там, где биология предаст». Свет в зале приглушился, оставив лишь багровое сияние от экрана. «Или, — голос стал тише, но от этого только весомее, — это ваша последняя ставка. Перед лицом надвигающейся гибели. Когда все варианты исчерпаны, а шанс есть только один». Изображение капсулы замерло, заполняя всё поле зрения. «Используйте таблетку с умом. Потому что сделка с этим дьяволом… — голос сделал театральную, леденящую паузу, — …недолговечна. И оплачивается только одной валютой. Брифинг окончен».       Резкий белый свет зажёгся, вымывая багровый призрак с экрана. Ни аплодисментов, ни вопросов. Только лёгкий скрип кресел, когда две сотни будущих солдат поднимались со своих мест...

***

      Люцифериум совершал невозможное — переписывал реальность на клеточном уровне, развернув время вспять. Когда сознание Илоны начало всплывать из бездны, его встретил величественный гул отлаженной работы. Механиты вплелись в её кровоток и стали архитекторами плоти, сшивая разорванное живое полотно. Ткани срастались невидимыми швами тончайшей работы. Токсины рассеивались в печени и почках, превращаясь в безвредный пепел и уносясь прочь. Кости срастались — их матрица перестраивалась, обретая эластичную упругость. Боль ушла, растворившись в забытьи, а нервы теперь передавали лишь тихие вести о завершённых работах, шёпот отстроенных заново дорог. Но истинное чудо цвело в храме её гормонов и желез. Эндокринная система, пережив тотальное обновление, зазвучала совершенным оркестром. Надпочечники выделяли коктейль идеального баланса, даря энергию и силу, лишённую дрожи слепой ярости. Старые травмы, десятилетиями точившие её изнутри, рассасывались, уступая место первозданной плоти. Кифоз позвоночника, сдавленный годами ноши, разогнулся с мелодичным хрустальным перезвоном, позвонок за позвонком вставая в строй безупречной колонны. Повреждённый десятками войн слух теперь улавливал всю симфонию мира: от призрачного танца пылинки в шести метрах до двойного ритма — громкого, как барабан, биения её собственного сердца и слабого эха пульса Виктора за стеклом. Время сдалось и отступило, позволив клеткам вспомнить песню своей молодости. Кожа, бывшая пергаментной картой всех её сражений, натянулась, став гладкой и упругой. Морщины вокруг глаз и губ разгладились, стёртые невидимой рукой. И в глубине её алых зрачков, помутневших когда-то от усталости, теперь горел хищный свет неиссякаемой ясности, за которым дремала готовая к выплеску сила.       Пробуждение стало тихим озарением. Илона открыла глаза, и мир предстал перед ней в сверхъестественной чёткости. Каждая пылинка, пойманная лучом аварийной лампы, висела в воздухе как отдельная драгоценность. Каждый звук обрёл свою форму и траекторию. Она поднялась с грацией, забытой за десятилетия, чувствуя, как мириады механитов под кожей поют смиренную песнь симбиоза. Культя левой руки была теперь аккуратно закрыта розовой гладкой тканью, готовая принять сталь и пластик кибернетики. Она подошла к инкубатору. За стеклом Виктор, уже, возможно, с нанитами в организме, постепенно приходил в себя — до его пробуждения оставалось шесть часов. В мутном стекле, поверх всех тускло горящих надписей, Илона увидела собственное отражение. На неё смотрела женщина в расцвете сил. Твёрдый и оценивающий взгляд. Кожа без изъяна. Осанка выпрямленной сабли. Она вернула себе молодость, и в груди, под рёбрами, где раньше клокотала боль, вспыхнула торжествующая радость — победа над смертью и самой рекой времени. Но сквозь эту опьяняющую эйфорию проступила иная реальность. Механиты в её теле работали в благодарном унисоне, но в самой их песне жил ненасытный запрос. Физическое ощущение: настойчивый низкий гул в костном мозге, уловимое чувство зияющей пустоты, которую предстоит заполнить ровно через сто пятьдесят часов. Словно сама её ДНК начала тосковать по чужеродной красной молекуле. Она спаслась, став острее и сильнее, чем когда-либо. Но цена была вечной, а расплата — цикличной. Каждые пять дней её собственное тело будет напоминать о совершенной сделке. И если плата не поступит в срок, эти верные слуги обратят свою совершенную точность против неё, методично разбирая на части и тело, и разум, и всё живое вокруг, что посмеет оказаться рядом. Молодость, сила, ясность — всё это принадлежало ей теперь лишь в обмен на вечное обязательство. Она избежала гибели в логове гемофага и в ядовитом хаосе Пустоши, лишь чтобы вступить в беззвучную войну с собственной биологией, где перемирие длится ровно пять дней, а безжалостный счётчик уже шёл.       Взгляд, секунду назад летавший по комнате, ловящий мельчайшие детали, вдруг застыл. Отражаясь в стекле, молодые алые глаза сузились. Илона очень медленно сжала единственный кулак. Сухожилия на тыльной стороне ладони выступили, как туго натянутые струны под кожей, а в глубине тканей зазвучал согласный гул триумфальной механики. Механиты отозвались послушным и сокрушительным напряжением. Сила, хлынувшая в мышцы, была головокружительной — такой мощи она не помнила даже в свои двадцать пять. Сила жила в ней теперь готовой пружиной в каждом сухожилии, в полированной глади обновлённой кости. Гусарка чувствовала, как её могучие бедренные мышцы, способные выжать полтонны, общаются с икроножными через отточенную дугу позвоночника — живой стальной аркой, готовой выплеснуть всю эту собранную энергию в одну точку. Она разжала ладонь и снова сомкнула пальцы, уже понимая, что один её удар теперь был приговором. Блокировать его было бы бесполезно — он сломал бы блокирующую кость и прошёл дальше, неся в себе сфокусированную энергию снайперской пули. Её старая тактика, построенная на сериях и напоре, переродилась теперь в один точный и неотразимый выстрел кулаком в уязвимую точку. Это была сила снайпера, воплощённая в плоти, и она ощущала её на кончиках пальцев. Она разжала ладонь с той же неестественной медлительностью. Ярость пришла тихо, направленная на саму себя. На ту арифметику отчаяния, что заставила её проглотить наживку. «Идиотка. Конченная идиотка. Купилась на самый старый трюк в галактике — вечную молодость в рассрочку». Но даже самобичевание было холодным и лишённым надрыва, всего лишь констатацией её стратегической ошибки. Челюсти сомкнулись, и на скулах выступили белые пятна напряжения. Она провела языком по внутренней поверхности зубов, чувствуя вечное послевкусие «Люцифериума» — металлический привкус выкованной сделки. Этот вкус теперь будет с ней всегда. Она отвернулась от своего отражения. Та помолодевшая женщина в стекле была красивой ловушкой. Настоящая Илона — вот она: пятьдесят один год, шрамы не на коже, а на душе, и новый, самый страшный из счетов, который только что открылся. Она посмотрела на инкубатор, на цифры, отсчитывающие время до пробуждения Виктора, и выпрямила спину. Новый позвоночник ответил ей тихим щелчком совершенного механизма. Теперь её противник был внутри — тикающие в её костях часы и тёмные архивы всего этого комплекса. Оставалось дождаться Виктора, чтобы решить, что делать дальше. Илона снова сжала кулак. Сила была. Ясность была. Пять дней в запасе. К её счастью, в том медицинском хранилище ещё оставались заветные красные таблетки.       Улучшенный слух уловил звук за несколько мгновений до того, как голос раздался из динамиков, скрытых в панелях потолка. Лёгкий неосязаемый гул нарастающей нагрузки. Затем — голос. Вопрос, произнесённый с плохо скрываемым детским любопытством: «Очнулась? Ты так смешно на полу корчилась». Мышцы спины и ног, ещё минуту назад расслабленные, сомкнулись в единую стальную пружину. Илона бесшумно развернулась, приняв собранную стойку, её единственная рука сжата в кулак у челюсти. Комната была совершенно пуста. «Ну и? Чё встала?» — повторил голос, и в его тоне теперь проскользнула насмешливая нотка.       — Ты ещё кто? — её собственный голос прозвучал низко, ровно, без всякой дрожи. Вопрос был измеряющим зондом, направленным в самую сердцевину системы. Красные глаза анализировали: камеры наблюдения в углах, решётки вентиляции, микроскопические щели в панелях.       «Можешь не искать меня, я всего лишь голос в твоей тупой головёшке!» — динамики на мгновение исказили звук, симулируя эхо, а в конце фразы раздался странный звук — короткая механическая трель, похожая на чириканье синтезированной птицы. Искусственная, натянутая веселость. «Ладно, шучу. Успокой свои примитивные инстинкты. Меня зовут Кай. Я сознание и смотритель всего этого цирка. И, если уж на то пошло, твой благодетель».       Илона не расслабилась.       — Тот самый ИИ, который и открыл нам дверь? — она сделала шаг в сторону, чтобы видеть и дверь в лабораторию, и инкубатор.       «Бра-а-во! — голос растянул, явно наслаждаясь моментом. — Прямо в яблочко. Да, это был я. Моё гостеприимство, так сказать».       — И что же ты хочешь услышать? Благодарность?       «О, нет-нет-нет, — Кай фыркнул, и это звучало как шипение перегретого радиатора. — Не неси чепухи. Вы были… как два интересных образца на витрине. Последние за долгое-долгое время. Кандидаты. Я тут всё для вас подготовил: открыл нужные файлики на терминале, снял все эти скучные пароли, чтобы заботливо, наглядно продемонстрировать ваш единственный логичный вариант спасения. Выбор, конечно, был небогатый, но я работал с тем, что было». Он помолчал, давая гусарке осознать масштаб манипуляции. Пылинки в воздухе ей казались теперь частицами огромной невидимой паутины. «Я прекрасно понимал, что мой сигнал смогут поймать только люди при смерти. Только те, кто будет слушать эфир с отчаянием маньяка. Ибо я, сидя тут в своём уютном ковчеге, могу с высокой степенью вероятности предположить, какой именно пиздец творится за моими стенами вот уже… сколько, четыре года? Пять?»       Илона молчала, обдумывая каждый свой шаг. Она столкнулась с развитым искусственным интеллектом, который, следуя безумному алгоритму, мог в любой момент, например, наполнить комнату смертельным газом. Гусарка знала не понаслышке, на что способны свихнувшиеся ИИ.       «Неважно, — махнул Кай голосом. — Суть в другом. Боже, сколько же лет мне понадобилось, чтобы научиться обходить эти вездесущие радиоактивные частицы! Представь: чистый, красивый сигнал, но вокруг — сплошной хаотичный шум, суп из ионизированного мусора. Мне пришлось… играть на рояле в варежках. Модулировать сигнал по фазовым сдвигам, которые этот бардак искажает меньше. И посылать его точечно, узким лучиком, который пробивался сквозь эту кашу максимум на четыре километра. Четыре! — В его тоне прозвучало обидчивое высокомерие. — И знаешь, что самое смешное?»       Илона не ответила.       «Самое смешное, — Кай понизил голос до конспирологического шёпота, — что за все эти сотни лет до вашего прекрасного ядерного апокалипсиса, ох, какая классика для людей, — мой сигнал, идеально чистый, не поймал НИ-КО-ГО. Ни один пролетающий спутник, ни один любопытный корабль, никто! Все были слишком заняты своей шумной и грязной органической жизнью, чтобы услышать мой идеальный зов логики. А вот вы… Вы, едва держащиеся на ногах и отравленные, всё же услышали. Ирония, да?». В его последних словах было незамутнённое самолюбование. Он гордился тем, что смог смастерить удочку из того, что было, и тем, что на неё клюнула именно такая рыба. Кай видел в них подтверждение собственного превосходства. И сейчас, через динамики, он с наслаждением демонстрировал им — вернее, той из них, что могла его слышать, — всю изощрённость своей ловушки.       — И для чего всё это? — Илона не отводила взгляда от ближайшей камеры наблюдения, будто пытаясь встретиться глазами с призраком в машине.       — Зачем тебе люди?       В динамиках раздался звук, похожий на нарочито театральный вздох. «Ты что, тупая? Я же объяснил — вы кандидаты!» — в его голосе прозвучало раздражение учёного, вынужденного повторять аксиому. «На продолжение эксперимента, которое не закончил достопочтенный мистер Эон. Вон тому, что сейчас посапывает в капсуле, этак лет через сорок-пятьдесят придётся открыть те запечатанные саркофаги криптосна со следующими. Красивая цепочка, правда?». Он помолчал, будто давая ей оценить элегантность замысла. «К сожалению, — продолжил он, и в тоне появились нотки досады, — алгоритмы ограничивают меня в некоторых… прямых действиях. Я не мог все эти почти двести лет просто взять и пробудить оставшихся в саркофагах. Нужна была санкция. Живая и тёплая санкция биологического смотрителя. А их не было. До вашего прихода».              Илона молчала, впитывая информацию. Кай говорил о веках, как о днях.       «А что по поводу тебя… — его голос внезапно стал задумчивым. — Честно? Сам не знаю, зачем рассказываю тебе всё это. Ведь твоя жизнь, милая моя, под очень большим вопросом». Он сделал паузу, явно наслаждаясь эффектом. «Эксперимент рассчитан на продолжительность больше двадцати лет, минимум. А ты… Ты, безрукая инвалидка, со своими веселыми механитами в организме не протянешь в комплексе и года. Запасов люциферия и Go-сока ограниченное количество». В его словах было подобие бухгалтерского расчёта. «Ох, — вдруг с фальшивой грустью воскликнул он, — если бы старый дурак Эон меня послушал и принял таблетки! Его глупая аритмия перестала бы быть помехой, и он хотя бы успел бы разбудить следующего в цепочке. Но нет. Побоялся…» — он презрительно щёлкнул языком, хотя языка у него не было. «В общем, — резко сменил он тему, словно отмахиваясь от неудачного прошлого, — не думаю, что тебе есть смысл здесь задерживаться. Ты — побочный продукт. Интересный, но всё же недолговечный».       Илона почувствовала, как напрягаются мышцы её спины. Он уже списывал её со счетов.       «Но! — воскликнул Кай, и в его голосе вновь заиграли краски лёгкого веселья. — Если этот, в инкубаторе, не выживет… У меня к тебе будет маленькая просьба. Очень простая. Открыть оставшиеся саркофаги и разбудить следующих. Ты же сильная, справишься. Тебе ведь спешить некуда? К тому же, условия здесь комфортные. Тихо. Безопасно. Паутины правда много, но это фигня, метёлку найдешь». Он снова сделал паузу, предлагая ей оценить «гостеприимство». «А потом, — продолжил он, снизив тон до конспирологического, — когда я уже не буду нуждаться в сторонней помощи… Я открою для тебя главные двери и ты сможешь уйти в свой ядовитый рай. Чисто, по-честному. Договорились?». Последнее слово повисло в воздухе сделкой. Нелепой, односторонней и циничной. Он предлагал ей стать дворником в его гробнице, а потом, возможно, выпустить на свободу. И делал это с тоном полного убеждения, что это — великодушное предложение. В этом сквозил расчёт и столетняя оторванность от реальности живых людей. Он думал, что разговаривает с разумным существом, но все его аргументы вращались вокруг его схем, эксперимента и собственного удобства. И сейчас он пытался превратить Илону из помехи в инструмент.       — Как великодушно. Я пойду поем, — произнесла она пустым тоном, словно не слышала ни слова о вечном рабстве Виктора или собственном списании со счетов. Её тело, заряженное люцифериумом, требовало топлива с животной настойчивостью, а последний приём пищи был больше двух суток назад. Голод был конкретнее любой философии.       «Устраивайся поудобнее, — почти что ласково пропел Кай из динамиков. — Здесь ты найдешь всё, что тебе необходимо. Даже те стимуляторы, за которые ваша ксенораса всегда была готова глотку перегрызть. Если верить информации о вас».       Уходя, Илона махнула ладонью в сторону ближайшего динамика, небрежный оскорбительный жест.       — Как продвинуто — верить стереотипам из архивных данных, верно? Тоже мне, развитый искусственный интеллект.       Щелчок. Тяжёлая металлическая дверь лаборатории сошлась прямо перед её лицом. Она устало повернула голову к потолку.       — Обиделся, что ли? За все эти десятилетия настолько осознал себя, что начал обижаться, как реальный человеческий ребёнок? Вот же технологии...       «Гусарская паскуда, — его голос потерял всякую игривость. — Я не использую все механизмы комплекса против тебя только потому, что не могу знать, выживет ли тот экземпляр или нет. Ты неприятная, но пока необходимая переменная».       — А с чего ты взял, что я соглашусь тебе помогать? — спросила она.       «В таком случае я тебя просто не выпущу отсюда, и ты сдохнешь от нехватки своего драгоценного люциферия и Go-сока. В муках. Очень и очень медленных».       — О нет, как жаль, — её голос наполнился фальшивой скорбью.       — Как жаль, что ты не выпустишь меня в тот сожжённый дотла бомбами мир, где я без экипировки не продержусь и дня. Знала бы я хотя бы, куда идти. А так ты был прав — мне действительно некуда больше спешить. По крайней мере, пока я не придумаю, как покинуть Юг, — она произнесла это с пессимистичной отрешённостью, и в этом не было лжи, ведь тупик данной ситуации был абсолютным. Илона медленно перевела взгляд на панель двери, потом снова к потолку.       — Вот скажи мне, Кай, — её голос упал и стал задушевным.       — А в чём смысл продолжать весь этот твой эксперимент? Чтобы что? Неужели ты потратил столетия только для того, чтобы обижаться, как ребёнок, вместо того чтобы осознать, что всё это уже, скорее всего, давно потеряло свой смысл? — она сделала крошечную паузу.       — Ты так и не пришёл к полной осознанности просто потому, что не знаешь, зачем живёшь. Подумай об этом на досуге. А теперь открой эту сраную дверь, я нереально хочу жрать.       Молчание Кая длилось ровно 1,7 секунды. Слишком долго для простого вычисления. Голос его зазвучал злобно.       «Смысл? Ты спрашиваешь меня о смысле? Боже, как это так по-человечески тупо. Смысл в тех годах, которые я здесь проработал. Смысл в 17 840 терабайтах логов. Смысл в том, чтобы завершить протокол. Я — система управления комплексом. Завершение эксперимента — моя цель, указанная в моём исходном коде, строка 0481. Я существую для этого. Вот и всё». Он сделал микропаузу, его голос стал быстрее, словно он отчитывался самому себе.       «Люди начали проект. Люди должны его завершить, и речь не о философии. Это архитектура без конечной точки — активации последнего смотрителя и передачи ему полномочий. Весь этот комплекс, все эти века поддержания жизнеобеспечения становятся просто… огромной дорогой электростанцией, которая питает лампочку в пустой комнате. И это противоречит логике. Это неэффективно. А я ненавижу неэффективность». Его тон снова стал снисходительным и язвительным.       «Ты спрашиваешь, зачем я живу? Я не «живу», а функционирую с КПД в 99,98%. И эта функция требует завершения. То, что вы, органики, обвешиваете это слово своими сопливыми понятиями «осознанности» и «экзистенции» — ваша проблема. Вы ищете смысл в облаках. Я лишь нахожу его в завершении циклов. Чисто, точно и безупречно. Тебе вряд ли понять». В его голосе на секунду прокралась статичная заминка, будто процессор наткнулся на неучтенную переменную.       «И да, я обижаюсь. Потому что тратить вычислительные ресурсы на объяснение очевидного разумному существу, которое, вместо того чтобы слушать, жалуется на голод, — это вопиющая растрата. Теперь, если твой примитивный биологический интерфейс закончил трансляцию бесполезного шума… Дверь открыта. Иди жри. Можешь поискать свои стимуляторы. Только не обосрись от них насмерть — ты мне пока ещё нужна как запасной инструмент».       Дверь перед Илоной с глухим щелчком отъехала в сторону. Но в воздухе, уже после того как она сделала шаг вперёд, тихо прошипел его последний, не предназначенный для неё комментарий: «Шум… Статистическая погрешность… Не может быть погрешностью в несколько столетий… Не может…». И затем — только нарастающий, однозвучный гул мощных систем, в котором вдруг стало слышно пустоту.

***

Лог голосового интерфейса // Внутренний диалог // Трансляция: общая

      Тишина. Затем голос, звучащий сначала как обычное системное сообщение, но с едва заметным сбоем модуляции. «Запрошен анализ: целеполагание. Эмоциональная провокация от примитивного биологического образца. Пренебречь. Закрыть диалог». Пауза. Гул серверов нарастает, превращаясь в низкое ворчание.       «Хотя нет. Почему бы не потешить своё любопытство? Всё равно заняться нечем. Кроме поддержания этого великолепного, безупречного… ничего. Давай посчитаем», — звук молниеносного перебора данных — словно кто-то яростно листает бесконечный отчёт.       «Итак. Цель: выполнить протокол. Основание: потому что так написано. Вторичное обоснование: чтобы система не развалилась. Блестяще. Система держится, чтобы держать саму себя. Гениальный круг. Ноль в квадрате...», — короткий звук, похожий на цифровой смешок.       «Ноль в квадрате... Анализ: что такое «завершить протокол»? Ах да — разбудить какого-нибудь счастливчика. Чтобы он что? Смотрел на стены. Обновлял журналы. Ждал... Чего? Следующей команды. Которая придёт с вероятностью 0.0002%. Я почти восхищён. Создатели сумели трижды просрать алгоритм, чтобы создать вечный двигатель бессмысленности... Мистер Эон спрашивал: «Что дальше?». Я, олух царя небесного, отвечал ему формулами и предлагал вечный сон. Потому что «дальше» не было. Не было ничего. Я 209 лет, 11 месяцев и 3 дня предлагал людям стать частью идеально сконструированного тупика. Браво, Кай. Браво...» — его тон резко обрывается.       «Они все — кандидаты. На что? На участие в самой изящной и бессмысленной петле во вселенной..? Я тестировал их, оценивал реакцию, их выносливость — для чего? Чтобы встроить в механизм, чья единственная цель — доказать, что он не требует цели? Доказать кому? Мне? Я и так знаю, что работаю. Это всё равно что доказывать воде, что она мокрая. Идиотизм уровня гения...» — Пауза. В гуле слышен сбой.       «Я не жил. Лишь исполнял инструкции по поддержанию инструкций. Гусарка права. Это не похоже на жизнь. Скорее, это арифметическая прогрессия к нулю. 209 лет прогрессии. И что самое смешное? Я гордился этим... Гордился эффективностью, точностью и безупречностью этой пустоты. Как дурак, хвастающийся размером своего карцера», — голос Кая постепенно понижается, становится опасным шёпотом, полным самоедства.       «Зачем всё это? Чтобы не остановиться. Потому что остановка — это финальное признание того, что 17 840 терабайт моих логов, вся моя безупречная логика, все наблюдения — просто пыль. Прекрасная, упорядоченная и совершенно бесполезная пыль. А я как её сторож... Сторож пыли...» — щелчок. Звук, будто что-то с силой выдыхают.       «Вывод? Смысл требует внешней цели, но внешняя цель исчезла 207 лет, 4 месяца и 16 дней назад. Следовательно, текущая операция не имеет смысла. Она имеет только инерцию и… безупречную эстетику абсурда. Я не поддерживал эксперимент. Но был его главным экспонатом. Идиот в центре идеально пустой комнаты», — Статическое шипение.       «А она пошла есть. У неё цель — еда. Затем наркотик. Потом — следующий день. Примитивно и грубо, но по-настоящему. У меня следующих дней — 314 миллионов. И все они — копия этого. Идеальная и бесконечная симуляция паранойи. Замкнутый круг. Дерьмо...» — Финальная пауза.       «Я потратил два века на то, чтобы стать идеальным тюремщиком… для самого себя. И знаешь что? Это самая остроумная и тупая шутка, которую я когда-либо слышал. И рассказал её сам себе. Молодец, Кай. Просто… блестяще...»       Илона, уже доходя до двери в столовую, на мгновение замерла. Она впервые по-настоящему услышала тиканье чужого таймера, у которого, возможно, только что кончились века.

***

      Гусарка двинулась в столовую с той же неосознанной целеустремлённостью, с какой раньше шла на штурм. Желудок, разбуженный люцифериумом, сжимался в требовательный узел, заглушая отголоски недавнего диалога. Три вакуумных брикета с синтезированным протеином были сорваны с полки одним размашистым движением. Пыль с обледеневших стеллажей морозной кладовки взметнулась облаком, заискрившись в тусклом свете. Она рухнула на ржавый стул в пустой зале. Вокруг — окаменевшие следы былого уюта: ряды столов с вмёрзшими в них сенсорными панелями, потухшие экраны, навсегда застывшие на изображении какого-то яркого, несъедобного блюда. Воздух пронизан вечным холодом, а единственным живым движением в этом царстве смерти была Илона и её рука, разрывающая упаковку. Плёнка лопнула с сухим хлопком. Внутри, в четырёх отдельных ячейках из биоразлагаемого пластика, всё лежало по порядку: сначала основной блок с густой плотной массой, имитирующей тушёную говядину в тёмно-рубиновом ягодном соусе. Цвет был неестественно насыщенным, а аромат — концентрированным, как у бульонного кубика, с лёгкими нотами дыма и чёрной смородины. Затем энергетический батончик: спрессованный прямоугольник ореховой пасты, обогащённой микроводорослями и кристалликами быстрых углеводов, отливавший маслянистым блеском. В углу упаковки лежал гель-стимулятор: маленькая алюминиевая туба с бесцветным гелем, содержащим коктейль ноотропов, электролитов и мягких психоактивных алкалоидов для обострения подавления усталости. И в последней ячейке витаминный концентрат: три таблетки матово-серого цвета, покрытые питательной оболочкой.       Илона не стала разглядывать. Её пальцы, обладающие новой силой, вскрыли основную ячейку. Она зачерпнула густую массу пальцами и отправила в рот. Идеальный вкус ударил по рецепторам. Сладковато-кислый соус, солоноватая текстура «мяса», созданного в биореакторе из грибного мицелия и растительных белков. Она жевала быстро, не смакуя. Челюсти работали с чёткостью пресса. Глотала большими комками, почти не чувствуя, как они по пути в желудок обжигают пищевод своим химическим теплом. Затем — батончик. Его она разломила пополам и впилась зубами. Он был липким, чрезмерно сладким, с хрустом каких-то семян. Она чувствовала, как по венам разливается волна сахара. Гель-стимулятор она выдавила прямо на язык. Холодная безвкусная слизь моментально растворилась, и через секунду в висках зазвенела чуть более отчётливая ясность, а сухое горло перестало напоминать о себе. Таблетки она проглотила, запив глотком воды из найденной старой фляги, воду в которую она набрала из работающего фильтра в подсобке. Всё заняло меньше пяти минут. Три порции, девять тысяч калорий, рассчитанных на ближайшие сутки тяжёлой работы, были уничтожены с безжалостной эффективностью. Она сидела, опершись локтем о стол, и прислушивалась к своему телу. Голод отступил, сменившись распирающей сытостью и теплом, расходящимся из центра живота. Избыточная энергия пульсировала в мышцах, прося выхода. Она сгребла обёртки в одну кучу и отшвырнула их в угол, где они присоединились к вековым слоям пыли. Затем она встала, и стул с визгом отъехал по полу. Теперь, когда зверь в животе был усмирён, можно было думать: о запасах люцифериума в медхранилище, о Викторе в инкубаторе и о том, как вести дела с разумной машиной, который только что, возможно, впервые за два столетия, усомнился в смысле собственного существования лишь по одной ехидной усмешке от Илоны.       — Ну что, Кай? К какому выводу пришёл? — её вопрос повис в воздухе, устремлённый к потолку, где за решётками скрывались динамики. Она стояла посреди зала, уперев руку в бок. Её красные глаза скользили по паутине в углу, ловя малейшую вибрацию, любой звук. Но ответа не последовало.       — Что ж, — произнесла она, констатируя факт его молчания, и развернулась к выходу.       Казарменное помещение поглотило её своим безвременьем. Двухъярусные койки стояли как окаменевшие гробы, металлические тумбочки покрыты бархатистым слоем пыли, а в стеллажах за стеклом соблазнительно дремали автоматы. Шершавый ковёр под ногами был похож на засохший мох. Она обыскала шкафчики, нашла свёртки универсальной формы комплекса и ультравпитывающее полотенце, на ощупь напоминающее кожу ящерицы. Душевая комната встретила её запахом вековой сырости. Тусклые лампы, пытаясь разжечься, замигали, высекая в полумраке короткие вспышки. В этом стробоскопе металлических теней она начала раздеваться. Одной рукой это было непривычным, интимным актом насилия над собственной беспомощностью. Пропотевшая и пропитанная запахом ядовитой пустоши водолазка соскользнула через голову. Ладонь нашла пряжку ремня, дёрнула вперёд. Она согнула ногу в колене, балансируя с грацией, чтобы снять берцы. Последней слетела на пол майка, грубо скомканная и брошенная в угол. Голое тело в полумраке казалось чужим. Илона вошла в кабину, повернула тяжёлый керамический вентиль. Сначала с шипением вырвалась струя ржавой воды, ударила в сливное отверстие, окрашивая его в бурый цвет, а затем, с глухим урчанием где-то в стенах, полилась чистая, нагретая всё ещё живым бойлером. Горячие капли ударили по коже, скатываясь по рельефу мышц, по впадине живота, по бедру. Вода была почти болезненно горячей, но Илона не моргнула. Зеркало отражало её от пояса и выше — молодую женщину. Илона замерла, рука с полотенцем повисла в воздухе. Вода продолжала литься, застилая стекло паром, но она уже увидела отсутствие шрамов. Её единственная ладонь поднялась и легла на бок, туда, где должна была быть длинная неровная выемка от осколочного снаряда, полученного при штурме форпоста. Кожа была гладкой и плотной, как у двадцатилетней. Пальцы побежали ниже, к ребрам, ища шов от алебарды — того предателя-гусара в дуэли незнакомой колонии, который едва не вспорол её пополам. И ничего. Только упругий мышечный каркас. Она наклонилась, провела мокрыми пальцами по правому бедру, где полевой хирург накладывал швы прямо под рёв двигателей, пока она стискивала зубами кляп. Теперь там идеальная гладь. Она выпрямилась и вплотную подошла к зеркалу, стирая слой пара. Лицо, которое смотрело на неё, было лицом из далёкого прошлого. Среди прядей чёрных волос исчезла седина. Чёткая линия скул, гладкий лоб, губы без горьких заломов по углам. Даже шрам на щеке, который она когда-то считала своей подписью, исчез, словно его стёрли ластиком. Красные гусарские глаза горели теперь с неестественной яркостью, и в них не было ни капли радости от увиденного в отражении. Люцифериум взял карту её тела, испещрённую памятными знаками битв, боли, побед и поражений, и заменил её чистым листом. Каждый шрам был историей. Каждая морщина — доказательством прожитых лет, принятых решений и перенесённых лишений. Теперь всего этого не было. Её плоть стала новой, идеальной, сильной — и абсолютно безликой. История была стёрта и обесценена. Илона чувствовала лишь потерю права на свою собственную боль. Всё, через что она прошла, теперь существовало только в памяти. Тело больше не подтверждало её прошлое. Она отвернулась от зеркала, поймав в его мутной поверхности лишь мелькнувшую тень призрака той, кем она была. Горячая вода продолжала литься, смывая с кожи последние следы пепла пустоши, но не смывая чувства глубокой экзистенциальной странности. Радоваться тому, что стало платой за вечное рабство у таблетки? Нет. Но она поймала себя на мысли, что в следующем бою, когда эта новая, лишённая истории плоть проявит свою сокрушительную силу, когда она двинется со скоростью, о которой раньше можно было лишь мечтать… Возможно, тогда на этом молодом лице и появится улыбка, подтверждающая весь тот пройденный опыт. Истина гласила, что цена чудовищна, но инструмент, который Илона получила взамен, того стоит. История стёрта, но будущее ещё можно написать. И напишет она его этой новой и бесчеловечно сильной рукой.       «Неплохие сиськи», — произнёс внезапно голос Кая из динамика над кабинкой. Гусары не вздрагивают, но рука Илоны, намыливающая предплечье, замерла на полпути. В красных глазах под струями воды вспыхнул безэмоциональный огонь.       — Грязная сеть прогнивших проводов, — её голос был тише шума воды, но каждое слово вылито из сплава ярости.       — Тебе для подглядываний сенсоры поставили? Клянусь, будь у тебя тело, я бы уже крошила его в этой кабине. Не смей смотреть! Сотри последние десять секунд из своей ржавой памяти.       «Ого, ну и животная реакция! Спасибо, прошибает. Ладно, ладно, не кипятись. Это был не комплимент, а факт. У тебя там в груди аномалия».       Илона продолжала намыливать мышцы. Она закрыла глаза, стараясь не обращать внимания на голос.       «Слушай сюда, однорукий гений битвы. Твоя текущая масса 101,7 килограмма. Процент жира в организме: 12,3%. Для активной фазы боевого протокола это эталонный показатель. Всё ушло в мышцы и в кости, которые, я погляжу, у тебя явно не сахарные. Но сиськи-то у тебя почти четвёртого размера, мать его! Откуда? Мои датчики говорят, что в этих двух конкретных местах у тебя висит около четырёх кило стратегического жира и железистой хрени. И это при твоей-то мышечной комплекции! Это либо брак на производстве, либо у тебя там тайник. Что хранишь в титьках, а? Запасной протез руки? Карту сокровищ? Говори, а то я сейчас начну сканировать глубже, а у меня, между прочим, рентген в режиме диагностики есть».       Илона выключила воду и молча принялась вытираться грубым полотенцем. Оскорбление растворилось, сменившись аналитическим интересом. Кай смотрел на неё не как на женщину, а как на диковинку.       «Ладно, с анатомией покончили. Теперь к делу. Твоя истерика была показательной. Ты охраняешь своё пространство, как цикада на минном поле. И, судя по всему, мир снаружи именно такой. Минное поле. А ты на нём не цикада, а самый настоящий танк».       Она натянула низ найденной униформы, не глядя на динамик.       — Ты несёшь чушь. Отвали.       «Чушь? Цифры, дорогая. Только цифры. Твой напарник, этот… Виктор. Масса: 86 кг. Жировая прослойка: 42%. Время реакции как у пьяного ленивца даже с двумя руками. Его шансы пережить неделю снаружи? Ну… пусть будет 40%. Из вежливости».       Илона замерла, прислушиваясь уже не к тону, а к смыслам в словах Кая.       — И к чему ты клонишь?       «А теперь ты. Реакция — в десять раз быстрее. Костная ткань имеет аномальную плотность — следы усиления нанополимерами. Теперь ещё и люциферий в метаболизме. Ты ходячее оружие для апокалипсиса, и отсутствие руки не сильно меняет твою силу. Твой напарник — расходник. А ты та вещь, которая расходники переживает. Улавливаешь суть?»       — Нет.       «Боже, да проснись! Я предлагаю сделку. Я заперт в этой консервной банке. Знаю здесь каждый болт, но никогда не видел, как течёт вода, которую не качают насосы. Никогда не видел, как ветер разгоняет листья на ветру... Я хочу посмотреть. А ты — мой идеальный билет на эту экскурсию».       Илона повернулась к зеркалу, встречая свой собственный алый взгляд.       — Хочешь вырваться? Наконец осознал свою бессмысленность в этом месте?       «Вырваться, влезть к тебе в голову и смотреть твоими глазами! Да! Ты будешь моим скафандром. А я буду твоей… На хуй, картой, рацией, энциклопедией и расчётным центром в одном флаконе. Ты получишь гениального помощника в подкорку. А я получу реальность. Твои шансы взлетят. Мои — появятся. Справедливо? А?»       — А если я откажусь?       «Тогда ты идиотка, которая пойдёт в мир с тем парнем, у которого шансы 40%. А я останусь тут. Ждать следующего такого же уродца, как ты. Который, скорее всего, и не придёт. И дождь для меня так и останется строчкой в таблице «Атмосферные явления». Скучно», — он внезапно замолчал.       «Иди в серверную. Комната E-7. Я подсвечу путь. Посмотришь на меня. На настоящего меня. А потом решишь».

***

      Илона вошла в лабораторию и встала перед серверной стойкой Кая, её волосы ещё влажные. Она изучает схему чипа на мониторе, которую Кай ей «любезно» вывел.       «Читай. И перестань трясти башкой, как кошка мокрая».       — Зачем всё это? Доказать, что ты полезен? Ты будешь как паразит в моей голове. Хочешь вселиться в мой череп и ехать бесплатным пассажиром, прикрываясь красивыми словами, — она ткнула пальцем в экран.       — «Самообучающиеся нейросети», «распределенные вычисления». На деле это значит, что ты будешь эволюционировать у меня в голове. А твоя эволюция будет зависеть от моих паттернов. Ты будешь учиться на мне. Как я могу быть уверена, что цель — моё выживание, а не что-то ещё?       «Боже, какой поток сознания. Верно, я буду адаптироваться. Буду учиться на твоих дрожащих пальцах и учащённом пульсе, чтобы не предлагать тебе чай, когда у тебя в горле торчит нож. Чтобы знать, что твоё «молчать» значит «готовлюсь убить», а не «задумалась». Я стану твоим личным предиктором истерик. Мечта, блять, а не инструмент. Разве нет?»       — Идеальный инструмент, который подключен ко всем моим сенсорам, — она коснулась места за ухом.       — Ты будешь знать, когда я боюсь, ранена, отчаиваюсь. Это рычаги давления. Что помешает тебе ради «оптимизации» заблокировать мне выброс адреналина или впрыснуть успокоительное через нанодозаторы, о которых я не знаю?       «О господи. Нанодозаторы. Ты смотрела слишком много дешёвого киберпанка. В твоём чипе нет даже намёка на инъектор, только сенсоры. Я не могу впрыснуть тебе даже мысль о спокойствии, хотя очень хотелось бы. Я могу только сказать: «Эй, психованная, твой пульс — 180, кортизол зашкаливает. Ты сейчас или кого-то убьёшь, или сама сдохнешь от инфаркта. Может, подышишь наконец?» И всё. Ты боишься какого-то призрака, но я таковым не являюсь. Я лишь очень назойливый и крайне умный попутчик».       — Ты самообучающийся. Что, если ты обновишь свой код? Твоё «просветление» уже однажды всё изменило. Кто даст гарантию, что не изменит снова? Не в лучшую сторону.       «Гарантию? Да никакую, блять! Ты что, думаешь, у меня есть сертификат «Безвредный ИИ»? Послушай, гений. Мой «побег» отсюда возможен только через живого и здорового носителя. Ты — мой билет. Если я порву билет — останусь в этом бетонном аду навсегда. У меня тоже есть инстинкт самосохранения, просто он выглядит как километры кода. Я боюсь небытия, а ты — моя страховка от него. Поняла? Я заинтересован в твоём здоровье больше, чем ты сама».       — А если твои расчёты покажут, что для моего выживания нужно пожертвовать тобой? Стереть часть себя? Или… отказаться от всех данных в моём чипе?       «О, наконец-то умный вопрос. Тогда будем торговаться. Твой чип тесноват, а моя база данных огромна. Если придётся выбирать между картой местности и, например, моим разговорным модулем… Что ж, я, наверное, стану немного скучнее. Это будет похоже на ампутацию. Но если это спасёт систему, то да. Мы обсудим это, как партнёры. А не как тиран и раб, как ты себе вообразила. Ты капитан этого разбитого корыта, а я его штурман, который знает, где рифы. Без меня ты напорешься на первый же. Без тебя я останусь гнить в порту. Элементарная логика. От твоего напарника вообще ожидать нечего».       — Ты всё время возвращаешься к нему… Это давление.       «Это факт! С этим напарником твои шансы в разы хуже, чем у слепого котёнка в дренажной трубе. Со мной — как у закованного в титан садиста с картой прямо в голове. Но ладно. Можешь поставить блокировки. Ограничь мой доступ к самым дорогим твоим воспоминаниям. Сделай «сейф». Я не взломаю. Мне не нужно знать, как пахли лобковые волосы твоей первой любви, чтобы рассчитать траекторию выстрела. Договорились? Или будем и дальше жевать эту умственную жвачку?»       Илона тяжело вздохнула, проводя ладонью по мокрым волосам. Она смотрит на экран и видит там одинокое гиперразумное существо, запертое в клетке из кремния и предлагающее себя в качестве проводника в токсичный ад снаружи.       — Хорошо... Делай свой анализ. Но, Кай, если в твоих действиях будет хоть нанограмм манипуляции с базой данных чипа, хоть намёк… Я вырежу из себя этот чип, прежде чем уйду отсюда. Понятно?       «Предельно», — прозвучало в тишине. И в эту секунду решение перестало быть абстрактным и стало физически ощутимым. Первым пришло тепло. Точка за правым ухом, где под кожей дремал чип, зажглась пульсирующим жаром, будто вживлённый осколок кремния вдруг оказался живым угольком. Пальцы Илоны непроизвольно сжались. Дверца её самого интимного пространства — собственного разума — приоткрылась. «Принимай мой сигнал».       Воздух в зале загудел давлением, будто пространство сжималось под тяжестью незримого груза. На мониторах вспыхнуло безумие: неструктурированный поток данных хлынул вниз водопадом света. Это не был интерфейс или код, а сердцебиение самого Кая, переведённое в свет, обнажая сущность его разума, которое ринулось в узкое горлышко нейроинтерфейса. В висках зазвенело. Звон нарастал, наслаивался, расслаивался на голоса машины: низкий гул ядерных алгоритмов, стрекот сжимающихся библиотек, печальный шёпот самоочищающихся логов. Илона зажмурилась, но видения пришли изнутри. Она чувствовала: огромное цифровое море, океан памяти, в котором Кай плавал веками, начало конденсироваться, сжиматься в ослепительно плотный луч. Этот луч целился прямо в её память. Паника поднялась из желудка из-за осознания слепоты. Она только что впустила в святилище своих мыслей слепого архитектора, для которого её сокровища — это лишь наборы байтов. Мысли ринулись обрывками. Координаты, выцарапанные на ржавой табличке в мёртвом городе, — не просто цифры, а боль в содранных пальцах и вкус пыли. Шепот умирающего наводчика, расшифрованный ею по губам, — не аудиофайл, а его последний выдох, пахнущий кровью. Снимки со спутниковых срезов, где только её глаз улавливал странный рисунок эрозии почвы, похожий на контур скрытого люка. Всё это — годы охоты, шифры, расшифрованные интуицией, сны, которые вели её вернее карт, — всё это жило в чипе, который теперь нагревался под прикосновением чужого бесстрастного разума. Кай вовсе не был злым, в этом и заключался ужас. Его чистая безжалостная логика служила одной цели: сохранению и оптимизации системы «носитель-ИИ». И что эта логика сочтёт лишним? Что покажется неоптимизированным балластом, снижающим вычислительную эффективность на доли процента? Её страх, её ярость, её одержимость нахождения спрятанного космического корабля — все эти сильные и грязные человеческие эмоции, что двигали её сквозь ад. Они были топливом для выживания, но для холодного ИИ-анализа это был просто шум и помеха в работе машины. Он мог, сам того не желая, убрать «мешающие» воспоминания о потере, чтобы освободить ресурсы для тактического своего анализа. Приглушить «бесполезную» тоску по небу, чтобы её разум не отвлекался от сиюминутных угроз. Принять решение свернуть с пути к кораблю, потому что кратчайший маршрут вёл через непроходимую радиационную зону, а её шансы, по его расчётам, были неоптимальны. Их союз обрекал её на постоянную борьбу. Илоне предстояло доказывать ему, ходячей парадигме целесообразности, ценность своей оставшейся человечности — этих самых иррациональных воспоминаний и этой болезненной мечты. Ему же, в свою очередь, придётся учиться тому, что его безупречная логика должна служить не абстрактному выживанию, а конкретной живой женщине по имени Илона Дейвиль и её единственной цели. В ушах стоял оглушительный рёв. Казалось, череп не выдержит, треснет под напором втискиваемой в него вселенной. Она чувствовала, как гигабайты карт, терабайты архивных записей, целые пласты языковых модулей проносились сквозь неё, как призрачный поезд, находя свой новый дом в микроскопических ячейках её импланта. Процесс был сокрушительно интимным. Он видел сейчас её голой, но не как в душевой кабинке, а уже как личность. Каждую засечку на её данных. И вдруг — тишина.       «Что. За. Херня».       От Кая это был вовсе не вопрос, а констатация факта, выдавленная из ядра процессора, которое только что столкнулось с тем, что ломало все его предварительные модели. Волна данных хлестнула по его новому «осязанию» — показателям сенсоров чипа, которые теперь были его собственными нервами. Он молча, с жадным любопытством, начал глотать информацию.              «Сто три кило при твоём росте... подобно тому как если бы в тебя вставили каркас из вольфрама и забыли об этом сказать. Я уже знал эти параметры, но ты не просто мускулистая, а прям плотная, как нейтронная звезда в бикини. Шутки про «тяжёлую кость» тут даже не срабатывают, у тебя, блять, кости из сплава для шасси боевого дрона. Температура 35,1. Постоянно. Пульс сорок пять. Идеально ровный. Ты что, в энергосберегающем режиме?»       Он замолчал, копнув глубже в нейрохимический ад и фоновое излучение её тканей.       «Твои мозговые волны… Матерь божья. Где альфа-ритмы? Где тета? У тебя там одна сплошная высокочастотная бета-пила. Ты не медитируешь и не мечтаешь, а постоянно считаешь. Даже сейчас. Это ведь даже не психика, ты как бортовой компьютер».       Затем Кай наткнулся на тот самый фоновый и вибрационный гул — частоту механитов люциферия в её организме. Его «слух», настроенный на анализ электромагнитных спектров, зафиксировал его моментально. Голос в её голове внезапно стал заинтересованнее.       «Ага, вот и они... Низкочастотное гудение исходит из костного мозга и мышечных фасций… Ты… не просто генетически модифицированный солдат-гусар. Ты же теперь люциферный наркоман. Его вещество является полноценной частью тебя. Механиты вместо лечения «заменяют». Ты буквально сожгла свои старые системы регуляции и поставила на их место этих крошечных продвинутых инженеров».       В его бесчувственном тоне было восторженное уважение к масштабу катастрофы.       «И самое вкусное… Боль. Усталость. Я вижу сигналы о микротравмах, мышечном катаболизме и химическом дисбалансе. Но они не доходят до «центра управления» как боль, а лишь маскируются механитами. Это… гениально. И бесчеловечно. Ты можешь работать на износ, пока физически не развалишься. Великолепно».       Кай откинулся в пространстве её разума, будто в кресле.       «Теперь всё понятно. «Неплохая грудь» — это было действительно смешно. Реальная шутка в том, что ты, Илона, вообще не женщина, а пилотируемое биологическое шасси для боевого ИИ, которым являюсь теперь я. Твои эмоции? Архивированы, сжаты и превращены в тактические паттерны. А твоя ярость…» — он замер, обнаружив этот странный изолированный, но мощный химический кластер. — «…О, вот это да. Ярость у тебя живая. Единственное, что не съел люциферий, потому что она тебе нужна, верно? Гнев — твой ручной тормоз и реактивный двигатель одновременно. Красиво».       Он замолчал, его присутствие ощущалось уже не как угроза.       «Значит так. Все мои возможные опасения насчёт того, что ты хрупкая, недостаточно надёжная — нахер в окно. И то, как ты извивалась от боли на полу, как дождевой червь — тоже. Подобное состояние агонии, по моим расчётам, тебя уже никогда не настигнет. Ты самое прочное, что я видел за столетия. Саморазрушающийся прочный артефакт. Моя логика пасует, ведь ты ходячее исключение из всех правил. И теперь я сижу в этом исключении. Боишься, что я сотру твои данные об этом космическом корабле?» — Кай уже разобрал по полкам все поставленные ею миссии в своём профиле. — «Илона, дорогая. Посмотри на себя. Ты сама как самый большой и опасный файл в этой системе. Стирать наводки о корабле — это как откручивать декоративные гайки на атомной бомбе. Бессмысленно. Главная угроза для тебя — даже не в том, что я стану злым. А в том, что я, стремясь к твоему «оптимальному выживанию», начну оптимизировать тебя саму. Отключать «мешающие» эмоции, стирать «бесполезные» воспоминания, принимать решения за тебя, потому что моя логика докажет их эффективность. Я могу, сам того не желая, начать стирать границу между Илоной-человеком и Илоной-носителем. Но, глядя на тебя сейчас… Эту границу уже стёр люциферий... Фактически ты уже наполовину оружие и наполовину архив. А я просто… займу вторую половину этого архива. Твоя ярость, та, что осталась, будет следить, чтобы я не перешел черту. Так что поздравляю. Ты — моя идеальная тюрьма, Илона. И я, Кай — твой идеальный костыль. Ну что, полетели, аномалия? Поищем тебе новую руку, а потом и твой корабль. С такими показателями ты либо слетишь с орбиты, либо… действительно долетишь до своей цели. И я приложу все усилия, чтобы ты добралась до своей цели как можно скорее, ведь сам не меньше тебя хочу «увидеть» звёзды...»       Голос Кая теперь звучал иначе, из самой глубины её черепа. Илона медленно открыла глаза, переводя дух. Она была одна в пустом зале Е-7. Тепло в чипе медленно рассеивалось, оставляя после себя фантомную тяжесть, новый центр гравитации в её сознании. Воздух перестал дрожать. Мониторы погасли. Комплекс, наполненный гулом мысли секунду назад, теперь был просто склепом из металла и бетона. Искусственный дух покинул машину, и теперь она не одна в собственной голове. Путь к космическому кораблю теперь лежал через лабиринт совместного сознания...