Проснуться

      — Тряпка! — слышится сквозь шум в ушах. Сережа думает, не реагирует. Плевать. — Открой глаза, придурок!       Боль отрезвляет. Сережа открывает глаза. Он лежит в какой-то непонятной комнате, на полу, а над ним нависает Птица, вглядывающийся в его лицо. Щека горит от вполне материальной пощечины. Запоздало доходит, что его альтер-эго — лишь его галлюцинация. А потом все воспоминания наваливаются сразу. Птица едва успевает отшатнуться, когда Разумовский резко садится и хватается руками за горло.       — Что? Как? — на шее нет ни раны, ни крови, ни шрама. Ничего. — Но я же…       — Ага. Дважды, — ехидно тянет Птица, складывая руки на груди и зло сверкая золотыми глазами. — Один раз в реальности. Другой здесь. Идиот. Едва откачали.       Сережа смотрит на него и удивленно хлопает глазами. Что значит «дважды»? И где они вообще?       — Мы, благодаря тебе, провалились в наше бессознательное, — говорит Птица таким тоном, словно он тут самая невинная жертва. — Хорошо, что не слишком глубоко и есть шанс выбраться обратно.       — Что это значит? — Сережа оглядывается, пытаясь уложить все в голове. Все мысли путаются, воспоминания хаотично сменяют одно другим. Он пытается сложить картинку воедино, но ничего не получается.       — Это значит, что мы все еще живы, но скорее всего в коме, — неожиданно терпеливо объясняет Птица. — И шансы у нас, после твоей выходки, резко упали. Теперь выбор: либо умереть, либо попытаться очнуться.       — Почему ты вдруг помогаешь? — резко спрашивает Сережа, а потом его лицо озаряет догадка. — Ты всю жизнь хотел заполучить власть в теле. Но я не позволю тебе больше убивать. Уж лучше умереть.        Птица закатывает глаза, а потом резко начинает надвигаться на парня, распушив перья и расправив крылья.       — О да, хотел. Всегда. Ты просто не представляешь какого это, сидеть постоянно внутри, смотреть, как ты проживаешь жизнь, что-то делаешь, любишь. Касаешься… — Птица на пару секунд замолкает, смотрит куда-то в сторону, а потом его голос резко падает, и весь он словно становится меньше. — И тебя любят в ответ, касаются в ответ, разговаривают, дарят подарки. Все для тебя, Сереженка. Но ничего для Птицы! Потому что Птица плохой! Потому что Птица — ошибка! Болезнь!       Он начинает кричать, размахивать руками, крутиться и ходить из стороны в сторону. Сереже почти страшно. Почти, потому что Птица нестабилен. Почти, потому что Птица не причинит ему боль. Не сейчас. Птице сейчас самому больно.       — Все эти сны… — говорит Сережа, и Птица замолкает, косит на него золотой глаз. — Они твои, да?       Птица смеется. Но не так, как раньше, а слабее и обреченнее.       — Наши, — отвечает он. — Сначала я наслаждался ими один. Не давал тебе быть и видеть их. А потом… Потом… Да плевать, что было потом! Но нам было хорошо! А ты все испортил!       — Но сны — не реальность, — говорит Сережа. Ему не жаль. Нет. Сон — не жизнь. Это лишь имитация. И это неправильно, как бы сильно не хотелось думать обратное.       — А кому мы нужны там, в реальности?! — кричит Птица и стихает. В глазах мелькает смутное понимание.       — Если мы все еще живы, значит нужны, — неуверенно отвечает Сережа. — Ты же их тоже слышал, да? Эти голоса. Может быть у нас есть шанс? Ты же помнишь, что нам говорил Олег. Не попробуешь, не узнаешь. А вдруг?       Птица мнется, смотрит недовольно из-под челки, пушит перья.       — Ладно, — сдается. — Ты главная личность. Тебе и решать.       Сережа кивает. Теперь осталось выяснить, как им выбраться. Сначала из подсознания.       — Мне нужна твоя помощь, — говорит Разумовский. — Мы выберемся, но вместе.       Он тянет руку. Впервые за долгое время он не боится Птицу. Он наконец понимает, как глупо было пытаться вытолкнуть свою вторую личность куда-то на задворки сознания. И видимо это принятие что-то делает и с Птицей. Он склоняет голову вбок, передергивает плечами и пожимает протянутую ладонь.       — Ты знаешь, как отсюда выбраться? — спрашивает Сережа. Птица какое-то время молчит, внимательно вглядывается в лицо Разумовского.       — Когда мы выберемся, — шипит Птиц, сжимая когтистыми пальцами тонкую ладошку, — ты не станешь больше запирать меня. Мы будем наравне. Это будет наше общее тело. И наша общая жизнь.       — Но ты научишься компромиссам, — не теряется Сережа. Птица еще пару секунд ждет и кивает.       — Отлично. Пошли, — и тянет Сережу за собой, не отпуская руки. Они петляют по абсолютно одинаковым коридорам, проходят какие-то комнаты, открывают двери и даже парочку окон, и, казалось бы, ходят уже вечность, как Птица наконец останавливается перед абсолютно белой стеной. — Дальше сам.       Птица отпускает руку и делает шаг назад.       — И помни. Ты обещал. Если не сдержишь обещание, — Сережа чувствует холодок, пробежавший по спине, — я выжгу всю твою жизнь.       — Я понял, — отвечает ему Разумовский и подходит к стене. Та цельная, без каких-либо намеков на проход. Сережа оглядывается назад, но Птицы уже нет. Поэтому вздохнув, он прикасается к гладкой поверхности всей ладонью, и его тут же втягивает внутрь.       Он снова в офисе. За окном Питер. Все целое и в порядке. Разве он не должен был проснуться? Сережа обходит весь офис, пытается рассмотреть Венеру, но картину смазывает. Ничего не происходит. Неужели Птиц обманул его?       Сначала Сережа не понимает, что это за звук. Он словно исходит ото всюду, и звучит в голове одновременно. А потом он складывается в голоса. Четкость звуков прибавляется, и вот уже можно слышать разговор, словно говорившие тут в комнате. Смысл сказанного ускользает, но голоса… Голоса такие знакомые… В носу начинает щипать, сердце щемит от переполнивших чувств.       — Олежа, — всхлипывает Сергей и зажмуривается. Он хочет к нему. Очень сильно хочет к нему. Хочет обнять, сказать как соскучился. Он идет на голоса практически вслепую из-за слез. Идет по коридорам, натыкается на стены и углы.       Тревога подступает, когда голос Олега затихает. Какое-то время все тихо, и Сережа дезориентировано стоит в тишине, боясь сделать лишнее движение. А потом звучит он, голос Игоря Грома. Разумовский не знает почему, но так отчетливо помнит его. Наверное, сложно забыть этот низкий хрипящий баритон. И Сережа идет уже на него.       Голос становится еще четче. Слова не расплываются дымом, и Сережа уже слушает какой-то рассказ, судя по всему историю, как прошел день. Он продолжает двигаться. Коридоры башни давно сменились на неизвестные помещения. Свет становится все тусклее и тусклее, пока Разумовский не шагает в абсолютную тьму. Голос стихает. Но Сережа просто идет вперед, выставив руки, пока не видит свет впереди. Наверное, это выход. Да, точно, это он. По-другому быть просто не может. И он бежит туда.       Свет становится все ближе и ближе, пока не начинает слепить. И словно мантру, повторяя имя Олега, Сережа зажмуривается и влетает в светлый проем.       Наконец-то он дома.