Прогулка со смертью или все кроется в перерождении

В баре было почти пусто — только уставший бармен протирал стаканы за стойкой, да где-то в углу тихо играло джазовое пианино, создавая атмосферу приглушённой, обволакивающей меланхолии. Дазай заказал бутылку виски - того самого, дорогого, одномолодового, и, когда бармен деликатно поинтересовался, не желает ли гость открыть счёт, Осаму с ангельской улыбкой выложил на стойку чужой бумажник. - Куникида-кун угощает, - пояснил он полушёпотом, пододвигая к нам стаканы. И я, против собственной воли, рассмеялась. Смех получился нервным, но искренним - таким, какой бывает только тогда, когда делаешь что-то совершенно неправильное, но от этого получаешь удовольствие. Он пил элегантно, почти лениво, но я заметила вот что. Как быстро пустел его стакан — и как он тут же наполнял его снова, не давая себе ни минуты на передышку. - "Не припомню, чтобы мне он настолько доверял, чтобы напиваться до потери памяти" - пронеслась мысль в моей голове. Я пила медленнее, позволяя виски огнём растекаться по горлу, и смотрела, как Дазай становится всё более разговорчивым, как исчезает его обычная настороженность, а на смену ей приходит странная, почти мальчишеская открытость. - Знаешь, — внезапно сказал он, рисуя пальцем узоры на запотевшем стакане, и голос его звучал задумчиво, - я ведь действительно ценю Куникиду-куна. Он такой… правильный. Надёжный, как швейцарские часы. Даже когда я краду его деньги, он всё равно на следующее утро купит мне кофе. Потому что он верит, что я могу стать лучше. Дазай усмехнулся - горько, надломленно. - Глупец, правда? - "когда это он ему кофе покупал?.."- я очень сильно удивилась, а после сказала, делая глоток виски, - Может, он просто видит то, чего ты сам в себе не видишь? Он поднял на меня взгляд. Долгий. Изучающий. Карие глаза чуть поблёскивали в приглушённом свете, но за хмельной поволокой пряталось что-то очень трезвое, очень внимательное. - Ты тоже глупая, - произнёс он наконец. - Сидишь здесь со мной, пьёшь ворованный виски. А ведь ты тоже веришь, что из этого может выйти что-то хорошее? - Может, и глупая, - я пожала плечами. - Но мне нравится с тобой пить. Ты очень хороший собутыльник, хах. Он улыбнулся - на этот раз почти по-настоящему. Почти. Прошло ещё два стакана, прежде чем Дазай, потянувшись за бутылкой, вдруг замер, чуть покачнувшись на высоком барном стуле. Он поймал равновесие, но я уже поняла — хватит. -Всё, Осаму, - произнесла я, накрывая его руку своей, не давая ему снова наполнить стакан. - На сегодня достаточно.. Он посмотрел на мою ладонь поверх своей. Моргнул. Потом перевёл взгляд на мое лицо. В этом взгляде читалось удивление — лёгкое, почти детское, будто он забыл, каково это, когда кто-то заботится о нём, а не наоборот. - Ты права, — согласился он с совершенно нетипичной для себя покладистостью. - Завтра Куникида-кун будет на меня кричать, а с похмелья это особенно… неприятно. Он сполз со стула с неожиданной грацией.  Он достал из кармана телефон и, слегка прищурившись на экран, вызвал такси. Палец лишь пару раз промахнулся мимо кнопок. ----------------------------------------------------- Ночной воздух после прокуренного, пропитанного джазом бара обжёг холодом. Я вышла на улицу первой, зябко поведя плечами. Я тут же пожалела, что надела этот тонкий плащ — красивый, элегантный, но совершенно бесполезный против пронизывающего ветра с залива. Иокогама дышала ночной сыростью. Я чувствовала, как по коже начинает побегать табун мурашек. Дазай появился следом — без пальто, в одной рубашке и жилете, но ему, казалось, было всё равно. Он встал рядом, засунув руки в карманы брюк, и молча уставился на пустую дорогу, где вдалеке дрожали огни редких фар. -Долго ещё? - спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. - Пять минут, - отозвался он, бросив взгляд на экран телефона. - Может, семь. Приложение врёт безбожно. Я кивнула, обхватывая себя одной рукой, а другой доставая из кармана пачку сигарет, и тут же я пожалела об этом жесте — он выдавал мой холод с головой. Ветер усилился, заставив полы плаща затрепетать, и я невольно прижалась спиной к холодному кирпичу стены, надеясь хоть немного укрыться от сквозняка. — Замёрзла? - спросил Осаму. Всё же заметил. Разумеется, заметил — он замечал всё, даже когда был пьян. Особенно когда был пьян: алкоголь снимал его обычную маску рассеянного дурака, обнажая под ней человека с пугающе острым вниманием — Немного, — призналась я, сделав затяжку. — Глупо вышло. Надо было куртку взять, а не плащ. Он помолчал секунду. Потом вздохнул - коротко, обречённо, словно собирался сделать что-то, о чём потом пожалеет. - Иди сюда, ко мне. Я не успела спросить, что он задумал. Дазай просто шагнул ко мне, развернул к себе спиной и набросил на мои плечи своё пальто — тяжёлое, шерстяное, всё ещё хранившее тепло его тела. А потом, прежде чем я успела возразить, он обхватил меня руками поверх пальто, прижимая к своей груди. -Так лучше? - спросил он куда-то мне в макушку. Я же замерла. Пальто пахло им — сандаловым деревом и виски, табаком и чем-то ещё, более тонким, что я не могла опознать. Его руки, сомкнутые у меня на животе, оказались неожиданно горячими. От него исходил жар — почти неестественный, лихорадочный, как от человека, который привык гореть изнутри. -Ты же сам замёрзнешь, - пробормотала я, но даже не попыталась отстраниться. — Я редко мёрзну, — ответил он просто, и в его голосе не было ни намёка на привычную игривость. — Наверное, слишком много времени провёл в холодной воде. Тело привыкло. Я вздрогнула — и на этот раз не от холода. От его слов. От того, как буднично он их произнёс. Дазай, почувствовав мою реакцию, лишь крепче прижал меня к себе, опуская подбородок на мою макушку. — Не напрягайся так, — прошептал он. — Я просто грею тебя. Никакого скрытого умысла. — У тебя всегда есть скрытый умысел. — Возможно, — он тихо рассмеялся, и я почувствовала вибрацию его смеха спиной. — Но не в этот раз. Сегодня я слишком пьян и слишком… — он осёкся. — Слишком что? — Слишком благодарен тебе за этот вечер, чтобы всё испортить. Я закрыла глаза, позволяя себе на мгновение просто чувствовать: тепло его тела, мерное дыхание, шевелящее твои волосы, тяжесть пальто на плечах и рук на талии. Ветер всё так же завывал вдоль улицы, но ты больше не ощущала его холода — только жар чужого тела, ставшего вдруг единственным источником тепла во всём мире. — Знаешь, — пробормотал он, не разжимая объятий, — говорят, что теплообмен между двумя людьми наиболее эффективен при прямом контакте кожи. Можем проверить. — Дазай. — Шучу, шучу, — но руки не убрал. И ты не попросила. Где-то вдалеке показались фары — две яркие точки, приближающиеся сквозь морось начинающегося дождя. Такси. — А вот и наша карета, — объявил Дазай, но объятия разжал не сразу. Секунду помедлил, словно тоже не хотел отпускать это тепло. А потом отступил, оставив пальто на моих плечах. — Знаешь, что самое прекрасное в алкоголе? — спросил он вдруг, не глядя на меня. — Что? — Он позволяет тебе быть слабым, и это считается нормой. Все вокруг говорят: «О, он просто пьян». И никто не видит, что ты такой на самом деле. Всегда. Фары приближащегося такси разрезали темноту. Дазай повернулся ко мне, и на его лице снова была та привычная, невыносимо лёгкая улыбка — маска, вернувшаяся на место за секунду до того, как машина остановилась рядом. — Ну что, поехали? Я обещал доставить тебя домой в целости. И я, в отличие от некоторых, держу свои обещания. — Ты никогда не держишь обещаний. — Значит, это будет первый раз, — он открыл перед мной дверцу такси с шутовским поклоном. — Считай, что тебе выпала историческая честь. Я покачала головой, но села в машину. Дазай устроился рядом, слишком близко, и когда такси тронулось, он чуть наклонился ко ине и прошептал, обдавая ухо тёплым дыханием с запахом виски: — Спасибо, что остановила меня. Там, в баре. Я мог бы выпить ещё, и тогда этот вечер закончился бы совсем иначе. — Как именно? — Плохо, — ответил он просто, откидываясь на сиденье и прикрывая глаза. — Для меня всё всегда заканчивается плохо. Но сегодня — не сегодня. И я не знала, говорит он о виски или о чём-то совершенно другом. Ночное небо Иокогамы за окном такси мерцала россыпью неоновых огней, размытых в потоках тёплого летнего дождя. Дазай, сидевший на заднем сиденье слишком близко, нарушая все мыслимые границы личного пространства, лениво крутил в пальцах пустую фляжку. — И всё-таки, — протянул он, и в его голосе слышалась та характерная расслабленная хрипотца, которая появлялась только после третьего стакана виски, — Куникида-кун будет в ярости. Идеальное завершение вечера. Ты слышала бы, как он скрежетал зубами, когда обнаружил пропажу бумажника. Я фыркнула, отворачиваясь к стеклу, на котором расплывались огни фонарей, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке. — Ты невыносим, Дазай. Мы украли деньги у твоего напарника. Деньги, которые он откладывал на новый ежедневник. — Именно! — он драматично прижал руку к сердцу, чуть покачнувшись на сиденье. — Ежедневник, в котором он записывал бы свои идеалы и планы по моему перевоспитанию. Я спас его от бесполезной траты времени. Считай это актом милосердия с моей стороны. Такси плавно затормозило у моего дома — старой многоэтажки, увитой плющом. Дазай, несмотря на выпитое, выбрался из машины с грацией обманчиво трезвого человека и галантно подал мне руку, задержав мою ладонь в своей чуть дольше необходимого. — Ну вот, доставка ценного груза по адресу, — объявил он, но когда я кивнула и шагнула к подъезду, он даже не подумал отпустить мою руку. — Провожу до двери. Вдруг в подъезде затаился маньяк. Или, того хуже, Куникида-кун, выследивший нас по запаху своего виски. Лифт не работал — вечная проблема этого дома, — так что мы поднимались по лестнице пешком, и в узком пролёте эхо ваших шагов звучало слишком гулко. Дазай поднимался на полступени позади. Я же кожей чувствовала его взгляд — уже не такой рассеянный, каким он был в баре, а цепкий, несмотря на хмельной туман в карих глазах. У двери моей квартиры мы остановились. Я как раз доставала ключи, когда поняла, что он стоит слишком близко — так, что чувствуешь запах его одеколона, смешанный с дорогим виски и чем-то ещё, едва уловимым, как влажный асфальт после дождя. — Спасибо, — сказала я, наконец-то решившись поднять на него взгляд. И слова застряли в горле. В тусклом свете лампочки на лестничной площадке Дазай выглядел иначе — без привычной шутовской маски на лице. Влажные после дождя волосы прилипли ко лбу, бинты на шее чуть сбились, обнажая край старого шрама. Он смотрел на юменя не как напарник, не как собутыльник, а как человек, который очень давно не позволял себе смотреть на кого бы то ни было по-настоящему. Я подалась вперёд, привставая на носочки, и легко, почти невесомо коснулась губами уголка его губ. Благодарность. Нежность. Это было короткое «спасибо за вечер», которое не требовало слов. Это не намёк на что-то. Это просто благодарность. Но стоило мне отстраниться от его губ, как его ладонь легла на мой затылок. Не грубо, но настойчиво, не давая отступить. В его прикосновении читался голод, тот самый отчаянный голод человека, привыкшего терять всё, к чему он прикасался. - Этого недостаточно, — прошептал он прямо в мои губы. В его голосе не было ни капли привычной игривости или холода. - Что? Ты про что? Он сразу наклонился ближе, и тут же я почувствовала тепло его дыхания. Я внезапно подняла руку и решительно прижала указательный палец к его губам, останавливая его в миллиметре от поцелуя. Дазай замер. Его ресницы дрогнули. В глазах промелькнуло удивление - искреннее, почти детское, а затем что-то ещё, более тёмное и сложное(?). Я чувствовала подушечкой пальца тепло его губ, чуть влажных, и лёгкую, едва заметную дрожь. Его или свою собственную(?). В тишине лестничной клетки наше дыхание смешивалось, и стрелки на моих наручных часах, казалось, замерли вместе с вами. — Не сегодня, — сказала уже я тихо, но твёрдо, не отводя взгляда. Дазай медленно — очень медленно — выдохнул, и я ощутила тёплый воздух на своей коже. А потом он сделал то, чего я совершенно не ожидала: улыбнулся. Не своей обычной клоунской улыбкой, а мягко, уголками губ, и в этой улыбке читалось что-то похожее на… уважение? — Пальцы у тебя холодные, — произнёс он с нотками той самой привычной легкомысленности, которая сейчас звучала фальшиво, но была необходима нам обоим как спасательный круг в этом море внезапной близости. — Тебе стоит зайти в квартиру. Простудишься. Он отступил на шаг, отпуская мой затылок так осторожно, словно я была сделана из хрупкого фарфора, и засунул руки в карманы пальто. Между нами снова выросло расстояние — физическое, но не то, другое, которое мы только что почти перешагнули. — Спокойной ночи, — сказал я, вставляя ключ в замочную скважину непослушными пальцами. — Сладких снов, — отозвался Дазай, и я не видела, но чувствовала, что он продолжает стоять там, в полумраке лестничной клетки, пока дверь не закрылась за мной с тихим щелчком. Только тогда он позволил себе коснуться пальцами собственных губ — тех самых, где всё ещё горело эхо моего прикосновения, — и устало прислониться спиной к холодной стене. — Не сегодня, — повторил он едва слышно, пробуя эти слова на вкус. И впервые за долгое, очень долгое время «не сегодня» прозвучало как обещание, а не как приговор.